Жанр: Детектив
Храм украденных лиц
...и на стол.
- Я сейчас вытру. - Юлия Константиновна вспорхнула со стула и вернулась с салфеткой
в руках. - Ничего страшного, - и она мило улыбнулась Вите.
- Извините, - сконфуженно пробормотал он.
- Да-а, - брякнул Губарев. - Простите, а сколько вы получаете в клинике?
- Шестьсот пятьдесят долларов. Неплохо, подумал Губарев. Совсем неплохо.
- Николай Дмитриевич все время индексировал зарплату своим сотрудникам. Нам не
на что жаловаться.
- Юленька, - обратился он к ней. - Вы, как секретарь, должны хорошо знать привычки
и характер Николая Дмитриевича. Скажите, пожалуйста, не было ли с ним каких-то
перемен в последнее время? Не срывался ли он на вас?
- Николай Дмитриевич никогда ничего подобного себе не позволял. Но...
- Говорите, - встрепенулся Губарев, - все, что вам кажется незначительным, на самом
деле может оказать помощь следствию.
- Мне показалось, что он был каким-то... озабоченным.
- Озабоченным?
- Да. Больше обычного.
- Ас чем это, по-вашему, было связано?
- Не знаю. Он не говорил.
- Отношения между вами были...
- Ничего личного.
- Понятно.
У Николая Дмитриевича была замечательная жена. А он - талантливейший хирург. Для
меня было " честью работать с ним!
- Понятно, - повторил майор вторично. И тут он дико разозлился. На всех. Словно
сговорившись, все они пели на один лад. Великолепный хирург, хороший руководитель,
пекущийся о благе сотрудников. Прямо святой какой-то! А этого святого взяли и убили! За
что-то. Наверное, за его святость!
- Ну а за что же его убили? Что вы думаете на этот счет?
- Ничего. - Юлия Константиновна выглядела спокойной и невозмутимой.
- Какие-нибудь мысли у вас есть по этому поводу? Вы же такая хорошая секретарша. С
тремя языками. Только не говорите, что это сделал маньяк.
- Хорошо. Не буду. Но вы сильно нервничаете. И поэтому зря меня подкалываете.
Сварить вам еще кофе? У меня пирожки есть!
Тут Губарев чуть не свалился со стула. Ему еще замечания делают! Но девчонка-то
права! Господи, да от нее ничего не укроется. А владеет собой замечательно.
Невозмутима, как сфинкс.
- Пожалуй! - пробормотал он и перевел взгляд на Витьку. Тот сидел, раскрыв рот. Как
только Юлия Константиновна повернулась к ним спиной, Губарев прошептал Витьке: -
Закрой рот, идиот!
- Вы сами не лучше, - огрызнулся Витька. - Сидите красный, как рак. Того гляди удар
вас хватит.
- Ты еще грубишь мне? - зашипел разъяренный Губарев.
- Не грублю, а констатирую факт. Успокойтесь. У вас сейчас жилы на лбу лопнут.
- Правда? - испугался майор, щупая свой лоб руками.
- Правда. Знаете, сколько, по статистике, мужиков в вашем возрасте инфаркт
получают?
- Статистика говорит, что много. Поэтому я сделала вам кофе без кофеина. - Юлия
Константиновна стояла перед ними с подносом с двумя чашками кофе.
- Благодарю, - буркнул он. И, улучив момент, когда секретарша не могла его видеть,
погрозил Витьке кулаком.
- Еще вопросы есть? - Безмятежная Юлия Константиновна сидела перед ним свежая,
как майская роза. Ни следа огорчения или расстройства.
- Значит, в последнее время Лактионов был чем-то расстроен? - повторил майор.
- Озабочен, - поправила его секретарша.
- Озабочен, - повторил Губарев. Он чувствовал себя круглым дураком. - Ив чем
причина?
- Вы уже задавали мне этот вопрос. Не знаю.
Губареву захотелось дать пинка Юлии Константиновне. Или наорать на нее. Или взять
и хорошенько тряхнуть ее за плечи. Но он не сделал ни первого, ни второго, ни третьего.
Он решил быть таким же невозмутимым, как она. В конце концов, надо всегда учиться у
жизни и людей. Даже если в качестве учителя выступает сопливая девчонка!
- Вы что закончили?
- МГУ. Факультет психологии. Губарев закашлялся.
- Принести воды? - участливо спросила Юлия Константиновна.
Майор сделал отрицательный жест рукой.
- Сколько же вам лет?
- Вы думали: восемнадцать? Мне - двадцать четыре года.
Губарев призвал на помощь все свое хладнокровие. И бросил выразительный взгляд на
Витьку: мол, помогай. Приди на выручку старому другу. Не брось в беде. А то эта
соплюшка меня окончательно раздавит.
- Отношения в коллективе были хорошими? - пришел на помощь Витя.
- Мы все, как одна семья, - отчеканила Мисс Невозмутимость.
Что вы можете сказать о второй жене Лактионова? Лазарева говорит, что она
несколько раз появлялась у вас в клинике.
- Дама истероидного типа. С неадекватным поведением.
- Да... - очухался Губарев. - А как проходил последний день Лактионова? Расскажите
нам по порядку.
- Одну минуту.
Юлия Константиновна вновь проделала путь от стойки и обратно. Вернулась она с
толстым ежедневником.
- На работу Николай Дмитриевич приехал в девять ноль-ноль. В девять тридцать
началась планерка. В десять - подготовка к операции. В десять тридцать началась
операция. В одиннадцать сорок пять - закончилась. В двенадцать началась вторая
операция. В двенадцать тридцать закончилась.
- А почему первая операция была короче? Секретарша посмотрела на него, как на
школьника, задавшего глупый вопрос.
- Это зависит от объема работы.
- М-м, - промычал Губарев. Ему уже не хотелось задавать никаких вопросов. Но он с
трудом пересилил себя: - Дальше, пожалуйста, распорядок дня.
- В тринадцать был обед. До двух.
- Большой перерыв, - прокомментировал Губарев.
- Николай Дмитриевич считал, что сотрудники должны полностью расслабиться за
время перерыва. У нас есть собственный тренажерный зал и комната релаксации. Кто
хотел, мог покачать мускулы или отдохнуть. У нас тонкое, ювелирное производство. И
усталые люди не могут продуктивно работать. Так говорил Николай Дмитриевич.
- Дальше...
- С двух до четырех Николай Дмитриевич отвечал на телефонные звонки и смотрел
медицинские карты пациентов, которым предстояли операции в ближайшее время.
- Звонки были обговорены заранее?
- Какие-то - да, какие-то - нет.
- Кто звонил ему по договоренности?
- Матросов Петр Павлович, директор фирмы "Алонда".
- Что за фирма?
- Она поставляла нам рабочие материалы. Сотрудничаем мы с ней давно. Около трех
лет. Был звонок из Франции. Жерар Батистьен, французский хирург-пластик,
консультировался с Николаем Дмитриевичем.
- Лактионов знал французский язык?
- Переводила я, - лаконично ответила Юлия Константиновна. - Были звонки из
региональных больниц. Тоже консультации. Потом - три звонка от людей, которые хотели
лечь в клинику. Обговаривались детали предстоящих операций.
- Николай Дмитриевич охотно консультировал? - удивился Губарев. - Он же как бы
раскрывал секреты своей профессии. Ноу-хау.
- Ноу-хау он не раскрывал. Это совсем другое. Но, в принципе, Николай Дмитриевич
считал, что, если к нему обращаются с вопросами, он просто обязан проконсультировать.
Он же много лет проработал хирургом в государственном учреждении. У него
сохранились связи с коллегами из других регионов и стран СНГ. Он неоднократно
подчеркивал, что должен помогать им, чем может. - Секретарша сделала легкую паузу, а
потом продолжила: - В четыре часа Николай Дмитриевич вызвал меня к себе и
надиктовал статью для английского журнала "Пластическая хирургия". В семнадцать
пятнадцать он вызвал Ирину Владимировну.
- Зачем? - перебил ее Губарев.
- Обсудить производственные вопросы. Беседовали они до семнадцати сорока.
- Он каждый день вызывал своего зама к себе?
Нет. По мере надобности. Затем он отдал по телефону задание некоторым
сотрудникам. Потом занялся своими делами.
- Какими?
Юлия Константиновна выразительно посмотрела на Губарева.
- Ну вы же понимаете, что Николай Дмитриевич не посвящал меня буквально во ВСЕ, -
подчеркнула она это слово.
- Когда вы видели его в последний раз?
- В восемнадцать двадцать. Я подготовила для него текущую корреспонденцию и
отнесла на просмотр. Затем спросила, нужна ли я ему еще. Николай Дмитриевич сказал,
что я могу быть свободна. И... я ушла домой.
Губарев достал свою записную книжку и сделал пометку:
- Это было в восемнадцать двадцать, - задумчиво сказал он. - А кто последний видел
его живым?
- Охранник. Он сейчас приедет.
- А почему, Юлия Константиновна, вы сегодня опоздали?
- Я предупредила Николая Дмитриевича, что буду попозже. Мне надо было с утра в
поликлинику. А потом еще пробки на дорогах. Мой джип застрял капитально.
Губарев невольно усмехнулся. Конечно, такая секретарша-терминатор может ездить
только на джипе. Всякие легковесные автомобильчики - не для нее.
- Юлия Константиновна, - обратился к ней Губарев. - Вы такая умная-разумная, - на
самом деле он говорил без тени иронии. - Пожалуйста, подскажите нам, что вы думаете
об этом убийстве? Если ваш начальник был таким хорошим специалистом и
суперпрофессионалом, то кто мог его до такой степени ненавидеть, чтобы пойти на
убийство? Ведь у него, по вашим словам, нет ни одной неудачной операции. То же самое
сказала и Ирина Владимировна. Как же одно стыкуется с другим?
Юлия Константиновна помолчала, а потом сказала:
- Не знаю. Если бы знала, то сказала бы. Не сомневайтесь.
После беседы с секретаршей они с Витькой не успели перекинуться и двумя словами,
как приехал охранник, дежуривший в тот день, когда убили Лактионова. Конченко
Андрей Викторович. Молодой белобрысый парень ответил на все вопросы четко и по
существу. Да, он последним видел Николая Дмитриевича в восемь часов вечера. Потом
начальник отпустил его, а сам остался.
- Раньше так было?
- Да. Иногда он работал допоздна.
- Но почему он оставался один? Вы что, ему мешали?
- Не знаю. Мне сказали, и я ушел.
- У вас не сложилось впечатление, что он кого-то ждал?
- Не знаю. Ничего такого не видел.
- Он не сказал вам, до скольких собирается работать?
- Нет.
- Он сам вышел к вам?
- Да.
- Во сколько обычно приходила уборщица?
- В девять.
- Ваш обычный рабочий день длится до которого часа? С каких и до каких?
- Заступаем мы в восемь, заканчиваем в двенадцать. С девяти до одиннадцати приходит
уборщица. Иногда она убирается до одиннадцати тридцати. Потом охранник делает обход
комнат и закрывает все двери.
- Труп обнаружила уборщица. Как она проникла в здание?
- Уборщица знает код входной двери. И у нее есть ключи от второй двери.
Значит, - рассуждал Губарев, - она открыла первую дверь, потом вторую... Надо
позвонить ей домой. Поинтересоваться: может ли она приехать сюда, чтобы дать
показания. Вчера у нее плохо с сердцем было. И она ни слова не могла вымолвить.
Отпустив охранника, Губарев тяжело вздохнул и посмотрел на Витьку:
- Интересное дело. Никакой мотивации убийства. Замечательный человек, отличный
профессионал, строгий, но справедливый руководитель. Ни с какой стороны не
подкопаешься. И все-таки его убили. Судя по всему, этот человек хорошо знал
Лактионова, раз он сумел набрать код, у него были ключи от двери... Как-то он раздобыл
их.
- А вдруг это Лактионов сам открыл ему дверь? Может, у него была важная встреча. И
он не хотел, чтобы о ней знали. Собирался с кем-то побеседовать тет-а-тет, -
предположил Витька.
- Этот вариант вполне приемлем. Все сходится. Отослал охранника, остался один.
Уборщица должна была прийти через час. Для начала надо попросить секретаршу
скопировать страницу ежедневника. Нет, возьму-ка я его целиком и просмотрю
внимательно. Надо проверить все контакты Лактионова за последний месяц.
Беседы с сотрудниками клиники ничего не прояснили. Рабочий день закончился в
шесть часов. Все разошлись по домам, и о том, что произошло между восьмью и девятью
часами вечера, никто не знал. О своем начальнике все говорили только хорошее.
Искренне или нет - поди разберись. Бывает так, что внешне - один глянец, а слегка
поскребешь - такое вылезет!
Они уже собирались уходить, но тут приехала уборщица. Лицо - белое, губы - с
синюшным оттенком.
- Садитесь, - указал Губарев на стул. И заглянул в лист, лежащий перед ним. - Баринова
Марья Николаевна?
Та только кивнула головой.
- Расскажите, как вы обнаружили труп Лактионова.
При слове "труп" уборщица вздрогнула. Ее губы искривились, словно она собиралась
заплакать.
- Ну, ну, - ободряюще сказал Губарев. - Не надо плакать.
Она шмыгнула носом.
- Пришлая, значит, убираться...
- Во сколько?
- Как обычно. В девять часов. Набрала код...
- Вы всегда набираете код? - перебил ее Губарев. - Или нажимаете на кнопку звонка,
чтобы вам открыл охранник?
- Нет. Сама набираю. Я же не посторонняя. Это посторонние звонят. А я тут работаю.
Уборщица была еще не старая женщина. Лет пятьдесят с небольшим. Крашеные волосы
тускло-рыжего оттенка, чуть скуластое лицо. Невысокого роста.
- Продолжайте, - сказал ей Губарев.
- Набрала код. Открыла дверь. Входную. Потом другую. Ключами. Здесь вижу -
Андрюши нет.
- Охранника?
- Охранника.
- И что вы подумали?
- Что Николай Дмитриевич решил поработать один.
- И часто он оставался один?
- Когда как. По-разному.
- Ну примерно: раз в неделю? Раз в две недели? Уборщица задумалась.
- Ой, не могу сказать. По-разному. Но раньше было чаще.
- Вы давно здесь работаете?
Да. Пять лет. - И вдруг она затараторила: - Он такой хороший был, такой хороший! Я
ведь без работы была. Приехала из Киева. Дочка там с внучкой остались. Ее муж-пьяница
бросил. Денег совсем нет. Я и приехала. Учительница я бывшая. На рынке торговала.
Привозила сало и продавала. Ну, еще там всяким барахлишком... На рынке мы и
познакомились. Он сало очень любил. Специально сам ходил на рынок покупать сало.
Говорил: жене не доверяю. Только я могу выбрать настоящее сало. И стал его брать у меня
постоянно. Разговариваем мы с ним, он что-нибудь смешное скажет. Веселый был. Шутку
любил, юмор. А однажды увидел меня заплаканной и спросил: что такое? Я ему и говорю,
что ездить больше не смогу. Плохо с торговлей стало, да и личные проблемы замучили. А
он и говорит: пойдете ко мне работать? Я говорю: кем? А он: уборщицей. У меня своя
клиника. Я хирург. Пойду, отвечаю. Он смеется: вы даже не спрашиваете, сколько я вам
платить буду! Вы хороший человек, не обидите, говорю. Тогда договорились, сказал. По
рукам. Завтра я жду вас у себя. И адрес написал. Только, говорит, салом меня иногда
вашим кормите. Хорошо? Ой, да я вас завалю им, отвечаю. Ну и прекрасно, смеется он. А
потом, когда я приехала сюда, так и обомлела! Я и не знала, что он - такой известный. Я
думала: простой человек. А он - знаменитый хирург! И с жильем мне помог устроиться.
Первое время я в общежитии медицинского института жила. Потом продали квартиру в
Киеве и купили комнату в коммуналке. Так я ему за все благодарна, так благодарна! - Из
глаз Марьи Николаевны полились слезы. - Кто его убил? Своими руками бы задушила
этого подонка!
Губарев какое-то время молчал. Он понимал, что Марье Николаевне надо выплакаться.
Лактионов был ее благодетелем, человеком, который помог в трудную минуту... И,
конечно, его смерть она переживала тяжело.
- Вы пришли в тот вечер...
- Да... пришла... Андрюши не было. Я подумала, что опять Николай Дмитриевич решил
поработать один. Иду тихо, стараясь не шуметь. Его кабинет, если он работал там, я
всегда убирала последним. Я все убрала. Подхожу. Стучусь...
- Вы всегда стучались?
Да. Он обычно говорил: проходите, Марья Николаевна. Спросит: как дела? Как
родные? Дочка с внучкой. Ох, как подумаю, что его нет. - Марья Николаевна достала из
сумочки платок и высморкалась. - Не хочу плакать, а не могу удержаться. Такой человек
золотой был! Царствие ему небесное. Так с ним приятно поговорить было.
- О чем же вы говорили?
- Да обо всем. О погоде. О политике. О воспитании детей. Он мне часто говорил: детей
надо держать в строгости, чтобы не избаловались. А то потом на шею сядут. И не
спрыгнут. А я ему: ой, точно. Вот мой Вася. Это сын, младший. Не порола я его в детстве,
вот и вырос тунеядцем. А Николай Дмитриевич мне: ремешком надо было обхаживать,
ремешком. Только в одном мы с ним не сошлись: я считаю, что девочек нельзя трогать. А
он возражал: и девочек можно, чтобы распустехами не выросли. А то будут требовать:
дай, дай, дай.
Губарев невольно улыбнулся. Он вспомнил, как однажды его жена Наташка пыталась
проучить дочь ремнем. И какой та сразу подняла рев. Яростный, мощный. Откуда только
силы взялись. Пять лет, а орала таким басом, как будто была взрослым мужиком, а не
маленькой девочкой.
- Вы согласны? - спросила уборщица.
- С чем?
- С тем, что девочек трогать нельзя.
- Не знаю.
- А Николай Дмитриевич говорил, что многие мужчины не согласятся с ним. А зря.
Если бы вовремя учили девочек ремнем, то те выросли бы кроткими и послушными.
Губарев подумал, что они здорово уклонились от темы разговора. И никак не
приступят непосредственно к тому моменту, когда был обнаружен труп. Он почувствовал,
как на него навалилась чудовищная усталость. Стрельнуло в висках. Майор вздохнул.
- Рассказывайте дальше, - попросил он. Марья Николаевна посмотрела на него
непонимающим взглядом.
- О чем?
- О том, как вы закончили убираться и постучались в кабинет к Лактионову.
- Ах да. Извините. Я все о своем... Я стучусь. - Ее лицо побелело. - Никто не отвечает. Я
стучу второй раз. Снова - глухо. Я открываю дверь, и... - Марья Николаевна зажимает рот
рукой. - Он... там! Я в крик... дальше ничего не помню. Выбежала на улицу. Меня кто-то
остановил. Спросил: в чем дело? Я рассказала. И мне посоветовали позвонить в милицию.
Что я и сделала, - уже шепотом закончила Марья Николаевна. - Спустилась в метро и
оттуда, из милицейского пункта, позвонила.
Губарев посмотрел на Марью Николаевну. Он понимал, почему она так долго не могла
рассказать об этом. А все кружила вокруг да около. Все объяснялось очень просто. Проще
не бывает. Для нее Лактионов оставался живым, она не могла ни умом, ни сердцем
поверить в то, что его уже нет. И своими словами, отступлениями и причитаниями она
как бы оттягивала факт его смерти. Для себя. По своему опыту Губарев знал, что самое
страшное наступает не в момент чьей-то смерти. А после. Вначале сама мысль о том, что
человека уже нет в живых, кажется нелепой, кощунственной. Она заталкивается в тайники
сознания, отодвигается на безопасное расстояние. Но проходит время. И тут "задвинутая"
мысль вырывается на свободу, как джинн из бутылки. Взрывным смерчем она проносится
в душе человека и приносит ему чудовищную боль. От которой он плачет и корчится в
муках. Он начинает осознавать смерть во всем ее трагизме и ужасе.
- Рассказывал ли он вам о своей семье, сыновьях? Марья Николаевна отрицательно
затрясла головой.
- Нет. Сказал только, что старался быть строгим, но справедливым отцом.
- А о жене?
- Только один раз.
- И что же он сказал?
- Что жена у него очень добрая. Добрая? Губарев удивленно поднял брови. У него не
сложилось впечатления, что Дина Александровна была доброй. Скрытной, загадочной -
да... Но доброй? Губарев потер лоб. Может быть, он уже вконец запутался и ничего не
понимает в людях? Лактионов был крестьянской закваски, поэтому, вероятно, Дина
Александровна просто вскружила ему голову, внушила, что она добрая, мягкая.
Завуалировала свою истинную сущность. Да, пожалуй, здесь он близок к истине. Или
далек от нее?..
- Рассказывал ли Лактионов о своей работе, сотрудниках?
Уборщица вторично затрясла головой.
- Нет.
Что ж, каждому человеку хочется порой расслабиться, отдохнуть. Образно говоря,
снять деловой костюм и надеть тапочки. С уборщицей Лактионов забывал о своих
производственных делах, семье, профессиональных обязанностях. Он становился
простым, обычным человеком.
- Из сотрудников вы кого-нибудь знали?
- Только Ирину Владимировну и секретаря Юлю.
- И как она вам? - не удержался Губарев.
- Юлечка? Николай Дмитриевич звал ее Юлька-пулька, - и грустная улыбка тронула
губы Марьи Николаевны. - Бывало, я приду к нему в кабинет, а он мне говорит: мой стол
не протирать. И не трогать. А то Юлька-пулька даст мне нагоняй. Один раз по первости я
протерла его стол и документы передвинула. Одни смешала с другими. Так секретарь за
голову и схватилась. Что было! С тех пор я к его столу и не подхожу. Но он все равно
меня... подкалывал. - Марья Николаевна сцепила руки. Ее губы задрожали.
- Ну что же. Спасибо. - И Губарев поднялся со стула. - До свидания.
Но в ответ он услышал только сдавленные всхлипывания.
Когда они вышли из клиники, рядом с милицейской "девяткой" стоял припаркованный
темно-зеленый джип.
- Не иначе, "лошадка" Юлии Константиновны. А кстати. Вить, вот тебе и первый
вопрос: откуда у секретарши деньги на джип? С зарплаты в шестьсот пятьдесят долларов
джип не купишь. Это точно! А второе. Не подозрителен ли тот факт, что на другой день
после смерти начальника она явилась на работу с опозданием?
- Как вы далеко мыслите! - поддел его Витька. - Не понравилась вам Юлия
Константиновна.
- Да она меня чуть по стенке не размазала! Девчонка, а стерва до мозга костей. Что с
ней дальше-то будет?
Вопрос о будущем Юлии Константиновны повис в воздухе. Всю дорогу до работы они
молчали. Губарев смутно чувствовал, что он еще намается с этим делом. Когда убивают
людей "без страха и упрека", это означает, что придется основательно поработать. Мотив
убийства спрятан слишком глубоко, и так просто на поверхность его не вытащишь!
Глава 2
Если смотреть на себя в зеркало не прямо, а сверху вниз или снизу вверх, то можно
было несколько минут не отрывать взгляд от своего лица. Быстро подкрасить губы и
наложить румяна. Только очень быстро. За две минуты. Если же смотреть на свое лицо
дольше, то можно было заметить в нем существенные изъяны. Оно все было
перекошенным, асимметричным. И с годами его непохожесть на другие нормальные лица
должна была усиливаться. Тогда я буду напоминать Бабу-ягу из детских сказок, думала
Надя, отодвигая зеркало. И что?.. Этот вопрос она отодвигала от себя так же, как зеркало.
На расстояние. Потому что не на все вопросы можно ответить. А есть такие, ответ на
которые режет хуже ножа.
Или еще один вопрос. Не из легких. Почему на одного человека все наваливается
разом? Как будто бы кто-то сидел и копил неприятности в одну кучу, потом сложил их в
мешок и вывалил. На меня. Не подумав, а выдержу ли я это? Или согнусь и сломаюсь? Но
предъявлять претензии, по большому счету, было не к кому! Если только к жизни... Но
жизнь не вступала в диалог, а только молча выдавала одни "дары" за другими.
Все началось с того, что умерла мать. Сгорела от рака. За полгода. Наде было тогда
четырнадцать лет. Прошлая счастливая жизнь рухнула в один момент. Как карточный
домик. Отец стал выпивать. Приводить женщин. Надя замкнулась, ушла в себя. Она никак
не могла смириться с потерей матери. И жила, как во сне. Ей казалось, что она вот-вот
проснется и все будет по-старому. Но она не просыпалась. Жизнь шла своим чередом. Все
было мерзким, противным, ненастоящим.
- Сережа, займись девочкой, хватит пить, - урезонивала его бабушка. Родная мать отца.
Анна Семеновна, полная женщина шестидесяти с небольшим лет. С седыми, аккуратно
уложенными волосами, чуть подцвеченными синевой. Чем-то она напоминала Анну
Ахматову в старости. Наверное, величественными манерами и царственным профилем. -
У нее переходный возраст. Женись, в конце концов, на приличной женщине. А то
связываешься со всякими, - и бабушка брезгливо поджимала губы.
- Да, да, - кивал головой отец, - конечно.
И продолжал пить. Тихо, молча. Когда он напивался до положения риз, то начинал
плакать и говорить, что жизнь обошлась с ним слишком сурово. Жена умерла, а на работе
понизили в должности. Это - несправедливо. Не по-христиански.
Надя слушала его вполуха. Иногда она ловила себя на мысли, что он стал ей чужим
человеком и ей стоит больших усилий называть его папой. Их существование протекало в
почти непересекающихся плоскостях. Единственное, что их связывало, - еда. Надя
готовила на двоих. Первое, второе. Как мать. Сама она ела очень мало. Отец - когда как. И
еда часто портилась, прокисала, плесневела. Но Надя все равно продолжала готовить. Ей
казалось, что это - единственное, что не дает им окончательно разбежаться в разные
стороны. Совместные завтраки и ужины. А по выходным дням еще и обеды.
А через год случилась новая беда. Надя поехала на дачу к бабушке, где она обычно
проводила лето. Там она любила гонять на велосипеде. Быстрая езда отвлекала от мыслей
и давала ощущение полета. Кратковременного кайфа, который так же быстро исчезал, как
и появлялся. Однажды, разогнавшись на велосипеде, она не увидела вынырнувший из-за
поворота грузовик. Шофер резко затормозил. В последний момент Надя отчаянно рванула
руль
вправо. С размаху она врезалась в дерево и свалилась без чувств в придорожную канаву.
Очнулась она уже в больнице. Открыла глаза и не поняла, где она. Пощупала лицо: оно
было все в бинтах. Левая нога была подвешена к перекладине над койкой. Все тело ныло и
болело. Надя окликнула медсестру, стоявшую к ней спиной. Та объяснила Наде, что с ней
произошло: она попала в аварию. "Что у меня сломано? " - слабым голосом спросила
девушка. Голос не повиновался ей. Был чужим. Хриплым. "Перелом ноги, - услышала она
в ответ. - И правой руки. Сотрясение мозга. И лицо... " - Медсестра замолчала. Что -
лицо? - не поняла Надя. "Лицо... теперь не такое, каким было", - сказала женщина. "Оно
сломано, изуродовано?" - спросила Надя. "Да, в нескольких местах". Медсестра была
высокой спокойной женщиной лет сорока. Ее светлые глаза с жалостью смотрели на
Надю. "Будут восстанавливать лицо. Но уже в другой клинике. Не у нас". Лицо медсестры
внезапно поплыло перед ее глазами, и Надя снова провалилась в забытье.
Вынырнув под вечер из тяжелого сна, она вспомнила слова медсестры и закусила губу.
Жизнь дала сбой, трещину. Все пошло не так. Не по правилам. И восстановить
естественный ход вещей теперь не было никакой возможности. Сразу вспомнилось
собственное лицо. Каким оно было до катастрофы. Русые волосы, большие серые глаза.
Легкие ямочки на щеках. Чуть курносый нос. Моя красавица, обычно называла ее мать и
прижимала к себе.
Не было даже слез. Стучало в висках. Воспоминания дробил
...Закладка в соц.сетях
