Жанр: Детектив
Вдова в январе
... бы я объяснил, откуда у меня, служащего с
зарплатой в триста рублей, взялась такая большая сумма?
— А родственник?
— Я уже сказал... Если бы он узнал о пропаже, это кончилось бы
трагически. И эта смерть до конца дней была бы на моей совести.
— Итак, вы утверждаете, что стали брать деньги у разных лиц с тем,
чтобы отдать больному родственнику?
— Совершенно верно.
— Какие реальные основания были у вас полагать, что впоследствии вам
удастся выплатить долги? Ведь у вас же давно не было трехсотрублевой
зарплаты, вы получали сравнительно небольшое вознаграждение председателя
жилищного кооператива.
— Я надеялся... Мне обещали, что я смогу вернуться на прежнее место.
Система, по которой Сэм действовал, была не особенно новая и не
особенно остроумная. Он лишь ввел некоторые, но весьма существенные
улучшения. Сначала он пустил среди знакомых слух, что можно будет без
очереди получить кооперативную квартиру. Нет, не сразу. Если кто-то вдруг
выйдет из кооператива. Но деньги тогда нужны сразу, в полчаса. И
необходимые документы должны быть оформлены. Нет, он за деньгами бегать
не намерен, разве что согласен дойти до сберкассы.
Один хотел квартиру для себя, другой думал о детях. В конце концов,
не все ли равно, где находятся деньги, у Сэма или в сберкассе? Не
отсчитывал же эти тысячи где-нибудь в подворотне за углом, а в
присутствии нотариуса и под расписку от Сэма. Не получит квартиру? Ну и
что? Получит назад деньги копейка в копейку. Разумеется, все дело надо
держать в глубочайшей тайне и не разговаривать о нем даже с самыми
близкими друзьями. Стоило кому-нибудь пикнуть, Сэм тут же отчитывал его и
возвращал деньги. Потом тот был счастлив, если Сэм соглашался вновь
принять деньги. Если у кого-то возникала надобность в деньгах, он получал
их на следующий же день, если кто-то целый год не осведомлялся о своих
деньгах, Сэм сам звонил ему и сообщал, что, вероятно, ему придется уйти с
поста председателя, так что он просит забрать свои деньги и глубоко
сожалеет, что не смог помочь дорогому приятелю. Спустя полгода без всяких
усилий деньги можно было получить вновь.
Так Сэм создал себе репутацию честнейшего человека.
В желающих получить квартиру нигде и никогда недостатка нет, у
знакомых были свои знакомые, у тех, в свою очередь, свои, и к Сэму ехали
даже из дальних мест России и с Украины. Ему пришлось бы построить на
окраине Риги по меньшей мере три небоскреба, чтобы обеспечить всех
желающих. В интересах фирмы — любому предприятию нужна реклама — Сэм за
взятки добыл несколько квартир и именно потому сейчас и сидел на скамье
подсудимых не один.
Долгое время на небе не было ни облачка, ничто не предвещало грозы.
Казалось, что цепь из получаемых и отдаваемых денег вечна, а сам он жить
вечно не собирался, даже по самым оптимистическим расчетам давал себе
только лет пятнадцать.
Получив от последнего клиента деньги, он честно возвращал первому,
требовалось лишь немного расширить круг, чтобы покрывать каждодневные
траты. Но, как сказал один умный человек, нет такого таланта, чтобы его
нельзя было пропить, нет таких денег, чтобы их нельзя было растратить, и
нет такой случайности, на которой нельзя было бы споткнуться.
Один из клиентов Сэма попался на хищении государственного имущества.
Разумеется, он был заинтересован в немедленном покрытии недостачи, но мог
сделать это только в том случае, если бы получил от Сэма три тысячи. Так
как телефона у него в камере не было, а свидания с близкими до суда тоже
запрещены, он не нашел другого выхода, как привлечь для получения денег
своего следователя. Разумеется, он не сказал: я заплатил, чтобы получить
вне очереди квартиру.
— Хорошему человеку надо было, вот я и одолжил.
Но впутывать в любое дело следователя опасно. Он не удовольствовался
распиской, а пошел к нотариусу и сунул нос в шнурованную книгу. И там он
увидел, что три тысячи тому же самому хорошему человеку дал и другой
человек, живущий в маленьком селении на Карпатах. И следователь начинает
интересоваться: а почему, собственно, дали? А люди, если их вызывают к
следователю, начинают волноваться, и прежде всего, конечно, за свои
деньги. Особенно если видят перед дверью этого кабинета нескольких
знакомых с озабоченными лицами. Страх заразителен и, кажется, передается
даже на расстоянии — в несколько дней Сэм раздал почти все, что у него
лежало в сберкассе, и последним вынужден был говорить:
— Через неделю, деньги не у меня!
С оставшимися
почти
Сэм сел в спальный вагон, даже не успев
продать машину и забежать на квартиру к Маргите за спрятанной пачкой
денег...
Сэм допускал, что не только судья, но и заседатели не верят сказочке
о потерянном портфеле со многими тысячами, но ведь если они честные люди,
не могут совершенно и отбрасывать эту версию. В таком случае его
позднейшее неблагородное поведение в большой мере объясняется благородной
целью, и если принять во внимание прежние заслуги, то смягчающие вину
обстоятельства должны быть учтены. И кроме того... Маловероятно, что
заседателям так уж симпатичны потерпевшие. Не говоря уже о том, что
многие потерпевшие получали весьма скромную зарплату, но занимали
должности, которые любого нормального человека наводят на мысль о
побочных доходах, судье и заседателям должны претить типы, которые теперь
вопиют о полученных синяках, хотя сами на них нарывались, бесцеремонно
отпихивая старых и молодых, больных и здоровых. Тогда их интересовало
только одно — первыми пробиться к корыту.
Сэм надеялся, что кто-нибудь из заседателей сам живет в комнате, где
невозможно повернуться, не наступив члену семьи на ногу, и почти
безнадежно ждет в длинной очереди за девятью метрами на душу. Ждет или
ждал. Только тот может понять, что за гнусные типы вот эти норовящие
пролезть без очереди, только у того может кипеть ненависть к ним до конца
дней. Сэма он не оправдает, но часть ответственности переложит на самих
потерпевших, и, стало быть, на долю Сэма придется меньше. Тем более Сэм
помог им, напомнив, что в некоторых случаях он даже не требовал денег, а
эти тысячи ему просто навязывали.
И еще один козырь был у него — чистосердечное признание. С самого
начала следствия он делал вид, что признается в мельчайших проступках, а
если чего и не сказал, то из-за старческого склероза — стоило назвать
имя, и Сэм тут же сыпал как по книге. Какая разница, будет ли гражданский
иск больше или меньше на несколько тысяч? Все равно надежды у потерпевших
вернуть назад свои деньги нет никакой, даже если Сэм проживет тысячу лет.
Разве что разделить на всех деньги за конфискованную машину и те пять
жалких забандероленных пачек, которые нашли при обыске у Маргиты? Хорошо,
если на каждого придется по рублю в месяц. Чистосердечно признаваясь в
присвоении чужих денег, Сэм потихоньку уходил от ответственности за
посредничество во взяточничестве, так как это грозило более суровым
наказанием.
В общем, Сэм рассчитывал отделаться тремя годами, но дали ему
восемь. И не потому, что он оказался плохим психологом, а потому, что
сумма была слишком большая и судья прицепился именно ко взяточничеству, и
усугубило дело еще одно обстоятельство: на суд явилась плачущая женщина с
ребенком, которую он взял в клиентки с чисто экспериментальной целью.
Случайно обнаружил ее фамилию и телефон в списке тех, кто должен был в
будущем году получить квартиру. Сэм позвонил и сказал, что желает с нею
побеседовать, поскольку он, возможно, сможет ей помочь. Разговор проходил
в конторе кооператива, видно было, что женщина ждет ребенка. Она
нервничала и с первых же фраз стала держаться неприязненно.
— Вы могли бы устроить мне квартиру раньше? Я сказала бы вам
спасибо
. Но давать кому-то деньги я не собираюсь!
— Как вам такое могло прийти в голову! За кого вы меня принимаете? Я
совершенно официально предлагаю вам обменный вариант, а вы меня
оскорбляете!
— Тогда я чего-то не понимаю...
— Меня интересует квартира в том районе, где предусмотрена
строительная площадка для вашего дома.
— Не такой уж замечательный район, в Межциеме было бы лучше... —
растерянно сказала женщина.
— Кому нравится мать, а кому дочь... Иманта вас устроила бы? Если
нет, скажите сразу, я поищу кого-нибудь другого.
— Иманта... Очень хорошо...
— Дом уже заложен, если угодно, можете съездить посмотреть... Я
гарантирую, что через полгода сможете въезжать. Да, совсем забыл... Вы
даете мне двухкомнатную, а получите взамен малогабаритную
трехкомнатную... Надеюсь, что и это вас устроит.
— Да, но ведь это же дорого.
— Сейчас посмотрим... — Сэм полистал планы и прочую документацию. —
Вам придется доплатить всего лишь шестьсот рублей.
— А я не могу вам завтра позвонить и дать окончательный ответ?
— Вы не хотите трехкомнатную? — удивился Сэм.
— Предложение настолько неожиданное... Я должна поговорить дома...
Мог ли Сэм предполагать, что она в тот же вечер отнесет в скупочный
магазин зимнее пальто и до полуночи будет бегать по знакомым, занимая по
двадцать пять и пятьдесят рублей, чтобы набрать эти ничтожные для него
шестьсот рублей? Мог ли он представить, что она копила на квартиру всю
свою сознательную жизнь, что мать ее уже продала дом в деревне, чтобы
перебраться к дочери — приглядывать за малышом. Нет, она не замужем и
мужа у нее не было. И зимнего пальто больше не было. Только долги и мать
с ребенком в комнате четыре на три... шага, за кухней, с окном на
грязный, похожий на шахту двор. Очередь ее в жилищном кооперативе уже
прошла, из списка на фабрике она давно была вычеркнута, и она понимала,
что три тысячи четыреста она от Сэма уже не получит, а двадцатирублевки и
пятидесятки придется самой зарабатывать и отдавать.
— Что же мне теперь делать? — покорно обращалась она к судье и
заседателям, которые, хотя и часто видели человеческие трагедии, кусали
губы, потому что не знали, что ей ответить и как ее утешить.
Сэм уже сожалел, что впутал эту женщину в свои комбинации, но тогда
идея казалась слишком заманчивой — спустя полгода он деньги отдаст,
ожидающая получит свою квартиру — и все в порядке. И теперешнее ее
положение он не мог воспринять. Ему трудно было представить, что нет
иного выхода, что тем придется втроем жить в малюсенькой комнате.
Хотя отец Сэма с трибуны призывал рабочих продолжать семейные
традиции и приводить сыновей к себе на завод, ему самому и в голову не
приходило, что и Сэм мог бы стоять у токарного или сверлильного станка. А
ведь он действительно верил в величие рабочего человека. Просто для
своего наследника еще до его рождения запланировал светлый жизненный
путь. Так что Сэму завоевывать мир не надо было, ему его просто подарили.
Начиная с детского сада и кончая институтом его вели заботливые руки,
держали зонтик над его головой, если начинало моросить, и разметали
дорожку, если на ней можно было поскользнуться. Нет, он никому не хотел
зла, но меньше всего хотел причинить зло самому себе.
В школе он еще думал, что все живут в больших квартирах, что
тракторист на поле работает в отутюженной рубашке и при галстуке,
поскольку грязь как таковая давно ликвидирована, и что все ездят отдыхать
на те же самые курорты, что и его родители. А позднее, когда зародились
сомнения, изменились и взгляды на некоторые стороны жизни. И он понял,
что супу на всех хватает, а вот фрикаделек нет, так что делить их поровну
даже будет неправильно. Как же тогда быть с естественным и искусственным
отбором? Он же должен существовать.
С началом самостоятельной деятельности начались первые проблемы —
будет ли кабинет с секретаршей или кабинет без секретарши?
Проблема содержания.
Проблема этикета.
Проблема субординации.
И еще разные производственные проблемы, которые надо разрешать,
осторожно лавируя среди других. А в генах заложен боевой дух далеких
предков.
Восемь лет — тяжелый приговор, но во время его произнесения Сэм еще
не осознавал всей его тяжести. Это не так уже непоправимо. Еще можно
обжаловать в высших инстанциях, и здесь, в республике, и в Москве, еще
была надежда на освобождение после отбытия половинного срока. В таких
случаях обычно работают на большой стройке. Принимая во внимание
образование, возраст и ранее занимаемые должности, ни лопату, ни лом ему
наверняка в руках держать не придется. Но ведь могло быть и хуже. Могло
быть гораздо хуже. Вместо восьми лет дали бы пятнадцать — и для такого
приговора были все основания.
Да, легенда о забытом портфеле была наивной, но умной она и не
должна была быть — она должна была колебаться между откровенной ложью и
допустимой случайностью. И так все и должны были понимать. В определенных
кругах нужно было посеять мысль, что эти сорок тысяч Сэм не потерял, не
растратил, а спрятал в надежном месте. Для этих кругов Сэм должен был
создать иллюзию, что у него еще есть деньги, и укрепить надежду, что свои
деньги они получат с соответствующими процентами. Не случайно
единственный телефонный разговор, который Сэм позволил себе во время
бегства, был с одним деятелем из тех кругов.
— Не волнуйтесь, — сказал тогда Сэм. — Все получат от меня до
последней копейки!
Она почти вымерла, но все же существует, секта поклонников денег со
своими законами и моралью, против которых прегрешить и легкомысленно и
опасно, а особенно опасно затронуть самое священное, что у них есть, —
деньги. Постоянно находясь в натянутых отношениях с законом, спекулируя,
доставая, ростовщичествуя, они вынуждены жить неинтересно и замкнуто,
встречаться только со своими, максимально избегать роскоши, так как
занимаемые ими должности незначительны, а большинство их вообще всего
лишь пенсионеры — блеклые старцы с юркими глазками, единственное
удовольствие для которых пересчитывать и пристраивать свой капитал,
проверять таблицу тиража трехпроцентного займа и играть в преферанс или
кункен с высокими ставками по воскресеньям.
Удивительно, как быстро входящий в эту секту перенимает их нравы и
как быстро исчезает у него стремление к нормальной жизни, которой живут
все вокруг и которой сам он жил еще недавно. У деньгопоклонников своя
мораль. Воровство и насилие по отношению к частным лицам внешнего мира
строго осуждаются, а прочие статьи уголовного кодекса могут и не
существовать. В их мире самое тяжелое преступление — обман, так как,
чтобы не оставлять вещественных доказательств, приходится обходиться
устными обязательствами, занимать и отдавать без всяких нотариально
заверенных расписок. Обман даже страшней предательства.
Многим из этих людей Сэм обещал квартиры, разумеется, ничего
конкретно не гарантируя и только взяв деньги. Он легкомысленно включил их
в число обычных клиентов, не подумав, что у этих людей рубли приросли к
сердцу и когда их отрывают, образуется кровоточащая рана, взывающая к
мщению. Помимо жульничества с несуществующими квартирами, на Сэме лежали
и другие, до сих пор не раскрытые преступления, которые юристы
квалифицируют как присвоение государственного имущества и нарушение
закона о валютных операциях. Махинации эти не принесли ему больших сумм,
но давали бы суду возможность вынести более строгую меру наказания,
которая исключает досрочное освобождение. Махинации эти он совершал с
одним старичком из секты деньгопоклонников, и другие тоже кое-что об этом
знали. И вот один из них, обнаружив, что он обманут, не вынес удара...
Желая отомстить, он написал следователю анонимное письмо, приводя
конкретные данные: тогда-то и тогда-то, такой-то с тем-то... Анонимщика
не волновало, что вместе с Сэмом он
завалит
и своего знакомого. Что там
говорить о каком-то знакомом: во-первых, тот никогда не узнает, кто его
заложил
, а во-вторых, получит хороший урок — держи язык за зубами!..
Не всегда Маргита могла вырываться с работы и бывать в суде, хотя и
симулировала грипп, что во время эпидемии не так уж трудно сделать.
Сидела она, забившись в угол, на последней скамье и безмолвным кивком
здоровалась со знакомыми, если кто-то обращал на нее внимание, жадно
ловила каждое слово Сэма, следила за его взглядом, который он порой
бросал в зал. Она все еще любила, даже, может быть, сильнее, чем
прежде...
Как обычно в судебных процессах, на поверхность всплыли те эпизоды
из жизни Сэма, которые он тщательно скрывал. Словно злобное, изрытое
оспой лицо мелькало вдруг в окне, чтобы тут же исчезнуть. Прозрачный
речной поток, струившийся доселе по белому песчаному дну, вдруг
наполнялся тиной и сгнившими листьями, потому что кто-то случайно задел
тонкий слой песка поверх них. Да, это сердило Маргиту, но не потрясало —
она всему находила объяснение или даже оправдание, как мать находит
объяснение дурным поступкам избалованного сына в дурном влиянии друзей.
Женщин, с которыми у Сэма были интимные отношения в то же время, что и с
нею, Маргита возненавидела. И торжествовала, если какая-нибудь из них
входила в число обманутых клиенток. Значит, Сэм оказывался в чужой
постели лишь для того, чтобы войти в доверие, а не потому, что любил. О
каждом шаге Сэма она делала заключение, которое находилось в противоречии
с заключением любого другого человека. И если хоть на короткий миг
возникало какое-то сомнение, оно тут же развеивалось, стоило ей прийти
домой, потому что здесь все было куплено Сэмом, все предназначено для
нее. Ей он только дарил. Ей даже казалось, что все, что в ней есть самой,
идет от Сэма.
Когда зачитали приговор и осужденных увели, Маргита плакала от этой
жестокости и торжественно поклялась себе ждать его.
В коридоре адвоката Сэма окружил кружок сочувствующих. Адвокат, как
обычно в таких случаях, уверял, что еще не все потеряно, в Верховном суде
он добьется отмены статьи о взяточничестве: ведь по этой статье Сэм не
признал себя виновным. А если отпадет статья о взяточничестве, то больше
пяти лет суд не сможет дать при всем желании.
В бога Маргита не верила, поэтому молила судьбу, чтобы слова
адвоката сбылись...
Спустя неделю к Маргите постучал человек средних лет. Довольно
потертый, и лицо невыразительное. Человек сказал, что он друг Сэма,
поинтересовался, нет ли от него известий, и выразил готовность помочь — в
министерстве юстиции у него есть кое-какие знакомые. Маргита честно
рассказала все, что знала, в том числе и про обыск, но заметила, что тот
слушает невнимательно и не может на что-то решиться. Потом он предложил
сходить в ресторан поужинать... Там можно спокойно уединиться и обсудить,
как действовать дальше, когда от Сэма поступит какая-нибудь информация.
Сначала Маргита хотела отказаться, потом подумала, что этот деловой
человек действительно может пригодиться и отказать ему было бы глупо. Он
подождал в кухне, пока Маргита быстро переоделась, и они пошли.
Ресторан был второразрядным, без того шика, который присущ ночным
барам, но несколько знакомых лиц Маргита заметила. Тем больнее
почувствовала она отсутствие Сэма — этот потертый был ему не чета.
Один из бывших знакомых, поздоровавшись с Маргитой, подтолкнул
соседа:
— Это что за охламон подцепил Сэмову вдову?
Второй лениво пожал плечами. Он начал свой загул еще днем и теперь
томился: то ли пить дальше, то ли не пить. Официант из гостиницы для
интуристов — ему нравилось в свободные дни, чтобы его обслуживали другие
официанты.
— Сэмова вдова... Сэмова вдова... Это ты хорошо сказал! — и
рассмеялся, представив, как завтра в
Интуристе
выдаст эту шуточку за
свою.
Кличка
Сэмова вдова
прилипла к Маргите так, что и не оторвать.
Человек заказал по шницелю, попросил принести водки и нахмурился,
узнав, что в буфете только коньяк, потом попытался Маргиту подпоить и
долго оспаривал счет, наконец сунув его в карман. Так и не договорились,
как можно Сэму помочь, потому что сначала нужно получить от него хоть
какое-нибудь известие.
Проводив Маргиту до трамвая, человек свернул в переулок и скоро
очутился в грязной комнате, хозяин которой, высохший старик с короткими,
жесткими тюленьими усами, шмыгая носом, возместил ему половину
ресторанных расходов.
— То ли она действительно ничего не знает, то ли продувная баба, —
сказал гость.
— Я же говорил, что ничего из этого не выйдет. Из тюрьмы письмо
прислать не так-то легко.
— Это ты мне не рассказывай! Если захочешь...
— А риск? Я бы рисковать не стал! Если девка не знает точного
места... А если даже и знает! Как возьмется милиция да посулит конфетку,
так и...
— Из этой ничего не вытрясешь. Еще та девка!
— Через несколько месяцев его в колонию отправят, можно бы и
подождать, но худо другое! Если он не успел разделить, а упрятал в одном
месте, то не решится никому доверить, чтобы не обчистили.
— Это уже не мое дело. Тут я голову ломать не буду. Пусть сам
думает! Только успел он разделить. У девчонки за буфетом две тыщи нашли.
— Может быть, может быть! Пусть будет так! — Шмыгающий носом старик
успокоился и прикрепил кнопкой выгоревший лоскут обоев.
Механизм волшебного ларца с двойным дном сработал безупречно...
Январь
Перекосившаяся дверь сарая зависла на петлях, но через отверстия
были видны прислоненные к стене, все в сухом навозе, доски и жерди,
вероятно служившие раньше стенками стойл.
Парень в сером свитере кинул жалкие дровишки, последние из
выковыренных из-под снега, вцепился в дверь обеими руками и попытался ее
открыть. Сухое дерево сработало, как пружина, его швырнуло вперед, но
нижняя часть двери не шелохнулась. Носком лыжного ботинка он стал
отбивать снег, но и это не помогло, так как низ двери просто вмерз в
землю.
— Так его перетак... Что я ему, кочегар какой?
Подобрал кинутые поленца и уже хотел идти в дом, но передумал. Он-то
за дровами не пойдет, это ясное дело. Самому же еще раз придется
выбираться из теплой кухни, потому что принесенной охапочки надолго не
хватит — вся ночь впереди. Старый дом отсырел, только плита и отгоняет
эту сырость.
— Вот барин на мою голову сыскался! — злобно проворчал парень. Он
был слегка под хмельком, как почти все последние месяцы.
Взяв поленце покрепче, он принялся долбить промерзшую землю, но и
оно, тоже трухлявое, переломилось, а дверь не подалась.
Тогда он яростно трахнул в дверь подошвой, неожиданно пробил доски и
ободрал лодыжку, правая нога застряла, а левая поскользнулась — и он
упал. Но теперь дверь была открыта.
Присев на чурбан, рядом с которым лежал тупой, заржавелый топор на
длинном топорище, он задрал штанину и сокрушенно посмотрел на ссадину.
Кровь хоть и не бежит, но мелкие капельки все-таки выступили там, где
кожа ободрана.
Парень тихо чертыхнулся, перевязал ссадину носовым платком, достал
из-под свитера плоскую бутылку, которая оставалась там для всех
незамеченной, морщась, отпил пару глотков, плотно закупорил и спрятал
бутылку в угол сарая под старые лоскуты толя.
— Пусть он меня обнюхивает...
Компаньон запретил ему брать с собой спиртное, но парень все равно
для надежности прихватил. После того как Гвидо Лиекниса
сделали
и
заперли, когда нервное напряжение спало, в самый раз было глотнуть. Он
сказал, что пойдет еще раз проверить заколоченные окна, а на самом деле
зашел за угол и приложился. Не могут все же быть такими, как он, который
ходит будто машина и думает как машина.
Если пить по глоточку, то он ничего не заметит! К перегару пусть не
вяжется, сам же велел выпить пару бутылок пива, когда послал в купе
разговаривать с инженером. А если и учует, какое ему дело?! Да пошел он,
знаешь куда! Нашелся мне начальник!
И тем не менее парень боялся. Он ни минуты не сомневался, что
наказание ему будет, только не знал, насколько суровое, и это заставляло
его нервничать. Ничего, послезавтра все станет уже позади... Он обещал
дать несколько тысяч авансом, а
товар
по своим каналам постепенно
сбыть. Удивительно, что парню и в голову не приходило, что он может его
надуть, хотя обычно, когда он брался за дело с кем-нибудь, эта мысль не
давала спокойно спать, пока не получишь все до копейки...
Надо будет дернуть куда-нибудь на южный курорт, а там поглядим...
Совсем с Ригой прощаться не хотелось бы, но надо понимать, что здесь не
развернешься, хотя бы потому, что он не позволит. Но этот надзор ему уже
опостылел, давно бы уже от него отказался, если бы имел другой выход.
Парень взял ржавый
...Закладка в соц.сетях
