Жанр: Детектив
Ловушка горше смерти
...енка. Внизу стояла ее подпись и дата. Именно эту бумагу он торжественно
уничтожил у нее на глазах, и именно этот его жест был фантастическим
лицемерием!
Где-то в доме задребезжал звонок — Лина, вздрогнув, прислушалась и
поняла, что слышит звук параллельного аппарата, стоящего в спальне. Она яростно
вырвала шнур из розетки у окна. Стало тихо. Ее била мелкая ознобная дрожь.
— Ты паршивый лжец, Марк Кричевский, ненавижу тебя! — сказала она
вслух. — Это лицо, улыбку, эти вкрадчивые движения сильной кошки и то, как ты
говоришь — рассудительно, веско и спокойно. Ненавижу мужчин — всех вместе
взятых, с этой их самоуверенной претензией считать себя хозяевами положения...
— Всхлипывая, Лина отправилась на кухню. — И я еще плачу, дура, какая
мучительная насмешка — эта жизнь, не дающая ни истинной веры, ни даже
сомнительного спокойствия безверия... Стоп, закончим на этом. Теперь уже все
равно...
Умывшись, накрасила губы розовой помадой, припудрила лицо, надела
широкое цветастое платье и отправилась в спальню, где в чемоданчик, с которым
явилась в этот дом, сложила лишь самое необходимое: косметику, белье, халат,
кое-что из одежды. Манечку она решила не предупреждать, поскольку имела свой
ключ от квартиры матери, однако и без записки Марку уходить не следовало.
Лина вынесла чемодан в прихожую, прихватив с письменного стола
блокнотный листок и карандаш, и даже успела зайти в кухню, когда раздался
щелчок отпираемой входной двери. Хрустнув сломанным карандашом, она швырнула
его и скомканную бумажку в мусорное ведро...
Бешенство, как пыльный горячий смерч, охватило ее всю, едва раздался
голос Марка, но огромным усилием воли она вогнала этот сухой огонь в себя.
— Привет! Ты на кухне? Как жарко... Что у нас есть попить?
Лина молча стояла у окна и смотрела, как Марк, отирая еще свежим
носовым платком нос и шею, приближается к ней. Его кремовая шелковая рубаха с
короткими рукавами была расстегнута до пояса.
Она шагнула к табурету и села, опустив голову. Где-то в стороне
раздался липкий звук открываемого холодильника, затем послышались шаги и звук
льющейся в стеклянный стакан жидкости. Предчувствие того, что она не сможет
скрыть своего отвращения, слыша, как он эту воду пьет, гулко глотая и блаженно
постанывая, заставило Лину стремительно подняться и почти выбежать.
Марк удивленно посмотрел ей вслед. Он медленно остывал от своей
беготни. В кармане лежали билеты на Ригу, где их должен был встретить приятель.
Михельсон получил координаты Дмитрия, тот завершит все дела здесь. Когда Марк
вернется в Москву, удобно устроив Лину, он встретится с генералом уже без нее,
чтобы раз и навсегда обезопасить себя, жену и ребенка...
— Детка, ты обедала? — крикнул он, на ходу сдергивая сырую рубаху с
плеч и отправляясь принять душ. — Если нет, то подожди меня четверть часика, я
хочу еще и побриться, а потом мы поедим вместе. Ты уже и чемодан собрала?
Извини, что я заставил тебя бегать по магазинам. — Марк прикрыл дверь ванной и
включил воду. — Господи, вот блаженство... — пробормотал он.
Отлично, — сказала себе Лина, — я накормлю тебя напоследок, потому что
объясняться с голодным мужчиной не только глупо, но и бессмысленно. Однако
сидеть за одним столом, бороться с собой и слушать твою ложь — выше моих сил
.
Лина накрыла на кухне: разогрела котлеты, поставила салат из огурцов с
зеленым луком и сметаной, стакан с компотом, затем села, поджидая Марка.
Он появился минут через пять в футболке и джинсах, с мокрыми
потемневшими волосами, пахнущий лимонной горечью хорошей туалетной воды и
совершенно расслабленный.
— Ты не обедаешь? — удивился он.
— Я не голодна, — коротко ответила Лина, — жарко. Ты будешь окрошку?
— Еще бы! — сказал Марк.
Она наполнила тарелку и поставила перед ним.
— Положи сметану...
— Спасибо, — сказал хозяин дома и неторопливо придвинул к себе хлеб, —
мне без тебя неинтересно обедать...
Лина упорно молчала за его спиной, перекладывая котлеты из сковороды на
тарелку. Запах пищи разбудил в ней чувство голода, она представила вечно пустой
холодильник Манечки, ее кудахтанье, слезы, — и виноват во всем был этот сильный
мужчина, не терявший аппетита ни при каких обстоятельствах. Волна нестерпимой
детской обиды захлестнула ее — Лина выбежала из кухни и без сил рухнула в
кресло за письменным столом. Марк появился на пороге через секунду.
— Что происходит? — спросил он.
— Ничего! — фыркнула Лина.
— Я же вижу... — сказал он.
— Иди ешь свой обед, — с ненавистью произнесла она.
— Мне что-то расхотелось.
— Вот как? — сказала Лина. — Какие мы чувствительные... Привыкай. Я
сейчас ухожу от тебя к Манечке. И не вздумай там появляться. Если бы ты знал,
до чего ты мне отвратителен...
— Неправда, — произнес мужчина, приближаясь и неотрывно глядя на
опущенную темноволосую гладкую макушку жены, на ее остро поднятые плечи, на
обтянутую тонкой тканью отяжелевшую грудь, притиснутую к краю стола. — Повтори
это, глядя мне в глаза. Ты не умеешь по-настоящему ненавидеть, Лина.
— Умник, — прошептала она. — Тем хуже... Зачем ты обманул меня, Марк? —
Она вскинула голову, и он поразился румянцу, вспыхнувшему на ее совершенно
бескровном лице. — Ты обманул меня, как последнюю девку, — медленно повторила
женщина, — разыграл передо мной спектакль... Здесь, в ящике стола, бумага,
которую ты якобы сжег, тем самым доказывая, что понимаешь мои чувства и идешь
мне навстречу.
— Мне необходимо было успокоить тебя.
— Зачем?
— Потому что мне казалось, я догадываюсь, что ты испытываешь.
— Значит, так? — произнесла Лина. — И, понимая это, ты все-таки решил
по-своему: обмануть меня, а затем сделать то, что было тобой задумано... Верно?
Не приближайся ко мне, Марк! Ты сжег какую-то бумажку вместе с конвертом, а эта
продолжала лежать в твоем столе?
— Да я начисто забыл о ней, — воскликнул Марк, — об этой проклятой
бумаге!.. Она валяется там с осени... Почему же ты, когда обнаружила ее, не
уничтожила сразу? Сделай это сейчас, если для тебя она имеет такое значение!
— Вот уж нет, — сказала Лина, рывком выдвигая ящик, — я даже
прикасаться к ней не намерена. Вот она здесь. Возьми и уничтожь ее сам.
— Отлично, — проговорил Марк, обойдя стол и взяв двумя пальцами
глянцевый листок. — Все верно, это наш, так сказать, брачный контракт. Я кладу
его перед тобой, иду на кухню, вот спички... правильно, оставайся на месте,
смотри!
Лина отодвинулась от стола вместе с креслом, брезгливо наблюдая, как на
блюдце корчится, догорая, комок смятой бумаги. В воздухе растаял горьковатый
дым. Когда Марк, неся блюдце перед собой, прошагал на кухню, она вновь протерла
стол розовой салфеткой.
Когда он возвратился, она сидела совершенно неподвижно.
— Пойдем поедим, — устало сказал Марк, — ты голодна, наверное.
— Ты не человек, а какая-то бесчувственная машина, — сказала Лина. —
Позволь мне уйти из твоего дома!
— Нет, — произнес Марк. — Тебе незачем уходить. Ты беременна моим
сыном. Мы должны остаться вместе. Женщина промолчала.
— Ты ведь понимаешь, что твой уход, Лина, ничего не решает. Я не хочу
отравлять жизнь ребенка нашими с тобой семейными разборками. Он важнее нас
обоих. Он должен родиться и жить с нами.
— С нами? — Лина вздрогнула, словно от ожога. — А разве
мы
существуем? Ты, как и прежде, хочешь управлять мной, ничего не испытывая, кроме
ловко скрываемой неприязни. Разве мы любим друг друга? И разве мы с тобой —
действительно муж и жена?
— Я не испытываю никакой неприязни, — сказал Марк, — ты мне очень
дорога... Позволь мне убрать из прихожей этот чемодан. Уже куплены билеты,
давай спокойно соберемся в дорогу, а через несколько дней ты успокоишься,
отдохнешь и скорее всего согласишься со мной.
— Ты опять диктуешь мне условия! Я хочу выбирать сама, — возбужденно,
почти захлебываясь, заговорила Лина. — Я хочу чтобы ты не решал, что мне
следует делать, а что нет. И я все-таки ухожу, потому что мой ребенок 268
всегда будет только моим.
— Я не отпущу тебя, — сказал Марк, направляясь в прихожую. — Тебе
нельзя уходить, не нужно бросать меня сейчас...
В ослепительно вспыхнувшем перед ней неистовом свете Лина увидела
стену, вырваться из-за которой он никогда ей не даст. Ни о чем не думая больше,
она рванула ящик, схватила пистолет и, стиснув рубчатую рукоять в ладони,
поднялась и быстро пошла вслед за мужчиной. Она ничего не видела сквозь едкую
пелену слез и ничего не чувствовала, потому что боль прожигала ее грудь и
напрягшийся, выпирающий живот. Рука, державшая оружие, стала мокрой от пота и
дрожала. На ходу она сдвинула вниз какую-то штуковину сбоку ствола.
— Марк! — воскликнула она, задохнувшись. — Отпусти меня, потому что
иначе...
Лина еще видела, как он развернулся к ней, и усмешка, вначале
небрежная, а затем изумленно-испуганная, растаяла вместе со словами:
Осторожно, осторожно, держи подальше от себя, пистолет заряжен!
Он сделал
короткое судорожное движение к ней, и Лина снова что-то нажала, оглохнув от
грохота выстрела и не слыша, как он произнес:
— Ты не поняла...
— Марк! — закричала Лина, отбрасывая оружие и пытаясь поймать, удержать
на весу его стремительно заваливающееся навзничь тело, но, зацепившись за
оказавшийся между ними чемодан, чтобы устоять на ногах, вынуждена была
ухватиться за раму зеркала. Боль, сжавшая железными тисками спину, остановила
ее, Лина глубоко задышала и, как учил врач, попыталась расслабиться. Она стояла
в прихожей, стараясь унять дрожь, успокоить себя и ребенка; огонь покинул ее,
стена рухнула — теперь она была совершенно свободна. У ее ног на ковре лежал
Марк.
Неизвестно, сколько бы Лина простояла в оцепенении, если бы из
неподвижности ее не вывел резкий звонок в дверь. Ей не потребовалось
перешагивать через Марка, потому что он лежал наискось, головой к двери,
ведущей на кухню, — падая, он не задел ни одного предмета в прихожей. Лина
боком продвинулась к входной двери и стала возиться с замком. Пальцы дрожали,
не повинуясь ей.
На пороге стоял генерал Супрун в домашней фланелевой рубахе в голубую
клетку и кожаных шлепанцах на босу ногу.
—- Марк Борисович имеется? — осведомился он, заменяя выражение
недовольства на лице иронической усмешкой. — Я пытался дозвониться вам по
телефону, но совершенно безрезультатно. Мне необходимо с ним переговорить. Могу
я войти?
— Нет, — сказала Лина, придерживая дверь левой рукой. Правая была у нее
за спиной, и эту руку она пыталась досуха вытереть о ткань платья.
— Что значит — нет? Марк дома?
— Уходите! — сказала Лина.
Генерал внимательно вгляделся в ее лицо.
— Вам плохо, Лина? — спросил он, делая шаг к ней и протягивая руку.
—Нет.
— Что вы заладили одно и то же! — раздраженно воскликнул генерал, цепко
выкручивая безвольную кисть ее правой руки из-за спины. — Сколько я могу
торчать здесь?
Лина послушно отступила, слабо пытаясь отнять руку, но генерал, не
отпуская ее, шагнул в прихожую и захлопнул за собой дверь. Его взгляд на миг
замер где-то внизу, за ее плечом, и тут же тяжело остановился на лице женщины.
Он отпустил ее руку, и Лина, повернувшись, прошла в комнату.
— Где телефон? — отрывисто бросил Супрун. Хозяйка кивнула на письменный
стол и направилась было в спальню, однако генерал рявкнул:
— Стоять! Не двигаться!
Лина удивленно взглянула на него, пожала плечами и опустилась в кресло
у журнального столика. Супрун прошел к телефонному аппарату, поднял трубку,
затем положил ее и воткнул вилку в розетку.
— Твоя работа? — кивнул он в сторону прихожей, одновременно набирая
номер.
— Да, — безучастно кивнула Лина...
Все дальнейшее, пока ее не увезли, происходило будто без нее: квартира
наполнилась негромкими голосами, бесконечно щелкал язычок замка входной двери,
и наконец Марк Кричевский навсегда покинул свой дом.
Все это время она молча сидела в кресле, сложив руки на животе. Генерал
говорил за нее. И только на вопрос, сообщить ли матери, Лина отрицательно
покачала головой.
До прихода чужих людей она что-то пыталась объяснить Супруну, однако он
как бы ее не слушал. Его коренастая, но все еще подвижная фигура мелькала
повсюду, то склоняясь над ящиком стола, то заглядывая в шкафы и за шеренги на
полках. Лишь раз он остановился, чтобы поставить перед Линой на журнальный
столик стакан воды.
— Страсти-мордасти, — сказал он с досадой. — О чем ты думала, Лина? Чем
он тебе не угодил? Почему отключен телефон? И где ты взяла оружие?.. Не хочешь
говорить? Что же, твоему нынешнему положению не позавидуешь...
В эту минуту больше всего на свете Лина хотела остаться одна, чтобы все
это наваждение сгинуло и она могла бы, прихватив чемодан, спуститься вниз,
подозвать такси и уехать к Манечке. Там бы она наконец легла, закрыв глаза, и
все забыла, а прежде остального — Марка, того, кто был так бесповоротно виновен
в ее ненависти, страхе, страсти и боли, от которых необходимо было избавиться
раз и навсегда.
И когда раздался следующий звонок в дверь и квартира начала наполняться
энергичными деловыми посторонними, а генерал, перестав терзать ее нелепыми
вопросами, властно зарокотал в прихожей, отдавая распоряжения, — Лина терпеливо
приготовилась к долгому ожиданию. Первый шаг она сделала сразу: усилием воли
уняла дрожь, уничтожила в себе воспоминания и лица, прокляла свою прошлую жизнь
и осталась в полном одиночестве.
Можно было сколько угодно терзать себя мучительными вопросами, но ни на
один из них Дмитрий Семернин не нашел бы ответа. Происшедшее поразило его
настолько, что лишь спустя какое-то время он мог выкарабкаться из мрака, в
который его повергла гибель Марка, и обратиться к судьбе Лины.
Его, помимо прочего, подтолкнул к этому Супрун, наутро следующего после
похорон Марка дня приехавший к адвокату на работу для неофициальной встречи.
Разговор между ними произошел нелепый и крайне напряженный. Генерал сильно
нервничал поначалу и на вопрос Дмитрия, почему его так интересует содержание
бумаг, якобы переданных Марком Борисовичем адвокату, ответил, что курирует дело
об убийстве Кричевского, а поскольку в доме потерпевшего ничего не обнаружено,
то получение документов, писем, дневника, наконец, могло бы заметно продвинуть
следствие... Семернин понимал, что все это — наглая и неуклюжая ложь, так как
Марк все-таки успел открыть ему роль генерала в охоте за
Испытанием огнем
и
передать свидетельства художника Игоря о прошлом Супруна.
— Как вы сами понимаете, генерал, я не вправе удовлетворить ваше,
кстати, недостаточно юридически оправданное, любопытство, — сказал Дмитрий. —
Кроме того, по неизвестным причинам мне рекомендовано держаться подальше от
этого дела и отказано в просьбе выступать защитником Лины.
— Вы же близкий друг этой семьи, — быстро проговорил Супрун, — вы
можете подойти к вопросу... э-э... чересчур субъективно... к тому же вам
пришлось бы защищать убийцу вашего лучшего друга. Вам пытались помочь
избежать... скажем, стресса.
— Черт возьми, — горестно усмехнулся Семернин, — неужели и это вас
занимает? Мне кажется странным, генерал, такое пристальное внимание к этой
истории и ваше участие в ней. Почему вас так беспокоит участь Лины? Зачем вам
понадобились бумаги Марка? Чего вы добиваетесь?
— Конечно, мы с Марком Борисовичем не были близкими людьми, —
пробормотал Супрун, — однако так случилось, что в тот роковой день я поднялся к
нему по делу и был потрясен — ведь мы довольно долго соседствовали...
— Знаете, генерал, — произнес Дмитрий Константинович, — этот наш
бессвязный диалог можно продолжать до бесконечности. Но не нужно. Мне известно,
что именно вас интересует. Давайте выложим карты на стол... Согласны? Отлично.
То, что вы ищете, Марк продал. Вы не верите мне? Это ваше дело, но я вам
советую прекратить свои поиски и забыть все так же прочно, как вы позабыли Киев
десятилетней давности. Марк очень старался обезопасить себя и своих близких и
преуспел в этом. Не рискуйте, вы делаете неверный шаг. Это опасно для вас. И
будьте добры, не препятствуйте мне исполнить мой долг — защитить жену моего
друга.
— Не знаю, что вы, Семернин, тут себе навыдумывали, — с нажимом сказал
генерал, багровея, — однако мне не совсем ясны мотивы вашего поведения... Что
же касается гибели Марка Борисовича, то смею вас заверить, вы ничем не сможете
помочь Полине. И если побудительным мотивом явилось наследование имущества
покойного...
— Лине ничего не было известно о завещании.
— Вы вполне могли открыть ей глаза, — насмешливо глядя на Дмитрия
Константиновича, быстро и грубовато произнес Супрун. — А уж выводы делайте
сами, чай, грамотные...
— Я прошу вас покинуть мой кабинет, — устало сказал Дмитрий. — И
кстати, с чего вы взяли, что Марк оставил завещание в ее пользу?
— Вы мне только что сообщили об этом, Дмитрий Константинович.
— Вы заблуждаетесь, я этого не утверждал...
— Завещание существует, — скривился Супрун, — такой умный человек, как
Кричевский, не мог не думать о своем будущем, и не зря в последнее время ваши
встречи чрезвычайно участились... Впрочем, меня это мало занимает, — небрежно
добавил генерал, поднимаясь со стула. — Полина не отрицает, что застрелила
мужа, и так как я полагаю, что это было совершено преднамеренно, приговор будет
достаточно суровым. У меня есть возможность повлиять на прокуратуру, чтобы она
заняла самую жесткую позицию в отношении убийцы...
— Ясно, — проговорил Дмитрий, не замечая того, что они с Супруном уже
стоят у самой двери кабинета лицом к лицу, и негромко спросил: — А от меня-то
что вам все-таки понадобилось?
— Текст завещания, — хрипло прошептал генерал. — Никогда не поверю,
что вы его с Марком Борисовичем не обсуждали.
— Марк не оставил никаких распоряжений по поводу своего имущества, —
сказал адвокат. — Порядок наследования в таком случае вам известен не хуже, чем
мне. Что касается Лины, то я буду защищать ее в суде, невзирая на ваши концы в
прокуратуре. Советую в этом мне не препятствовать.
— Вам не мешало бы подумать о своем будущем, молодой человек, — холодно
глядя в глаза Дмитрию, проговорил Супрун. — Я не верю ни единому вашему слову.
Бумаги покойного Марка Борисовича вам все-таки придется предъявить следствию. И
даже если он не распорядился по поводу своей коллекции и наличных денежных
средств, никто, кроме вас, не может знать, куда все это подевалось. Нам с вами
не раз еще придется возвращаться к этому вопросу.
— Генерал, — с любезной улыбкой произнес Дмитрий, слегка приоткрывая
дверь, — боюсь, что для столь ничтожных хлопот у вас не найдется времени. Всего
хорошего. И советую вам почаще вспоминать на досуге свое замечательное
прошлое...
Вот так. Марк был прав и не зря тревожился — такие, как Супрун,
способны из упрямства изгрызть даже собственный хвост. Это было умно — не
делать официального завещательного распоряжения. Нотариально заверенного акта
не существует, Лина как жена наследует все, и необходимо приложить максимум сил
для того, чтобы приговор, учитывая ее положение, был как можно более мягким.
Она получит не такой уж большой срок и вернется в дом Марка с ребенком...
Бедная девочка, можно представить, каково ей сейчас...
Адвокат подумал, что прежде всего необходимо получить рекомендацию
коллегии на участие в процессе. Это будет нетрудно сделать, во-первых, потому,
что для многих его коллег это дело не престижное, а для маститых —
элементарное. Во-вторых, во избежание случайных проколов все-таки придется
обратиться за помощью. Он сделает это немедленно — Дмитрий уже набирал номер
телефона, а спустя четверть часа, закрыв кабинет, ехал в сторону Звенигорода —
на дачу к своему профессору с Лубянки. Он не сомневался в удачном исходе
визита, тем более что до сих пор никто официально не объявил ему о том, что по
делу Лины назначен другой адвокат. Его просто не пустили к ней, а на обращение
к своему начальству он получил невнятный ответ:
Погодите, Дмитрий
Константинович, с этим. Все очень и очень непросто...
Потом он хоронил Марка, отвозил в Дракино Михаила и тупо сидел с ним,
допивающим литровку, за столом во флигельке, слушая его речи о Марке...
Перепугал своих старушек внезапным приступом стенокардии, они его отпоили чаем
с валерьяной и уложили спать на полу кухни, и ему стали безразличны и комары, и
ночная душная гарь из открытого окна, и вся эта суета, называемая жизнью,
которая происходит как бы не с ними...
В Звенигороде все было сделано в полчаса, включая несколько звонков.
Адвоката упросили остаться обедать, а затем погулять со стариком по саду и
выслушать некоторые его раздумья о перспективах советской юриспруденции.
Дмитрию пришлось погасить в себе нетерпение поскорее погрузиться в дело.
Деликатность и разница в возрасте обязывали поучаствовать в беседе о Юрии
Владимировиче и необходимости реформ в системе исполнения наказаний. Адвокат
внимательно слушал и не пожалел: мелькнуло имя высокопоставленного лица, правой
рукой которого являлся генерал Супрун, и выходило так, что генералову
начальству осталось гулять на воле считанные месяцы. Собеседник Дмитрия
по-стариковски этими вещами интересовался, а источники его информации были
безукоризненно точными и проверенными.
Наконец, дружески распростившись, Дмитрий уже под вечер помчался к
Манечке в Измайлово. По дороге он подумал было о том, что необходимо сразу же,
завтра с утра, ходатайствовать об изменении меры пресечения для беременной
Лины. Однако, вспомнив генерала, понял, что добиться этого будет трудно, а то и
вовсе невозможно. К следователю, не заручившись поддержкой прокурора, даже дав
на лапу
, не подступиться, а прокурор, по-видимому, в одной упряжке с
Супруном. Марк умер во вторник, был похоронен через день, а сегодня — пятница и
стоит все та же невообразимая жара. Если завтра он не получит свидания с Линой,
а получить его — маловероятно, то сколько же ей мучиться там без элементарного
человеческого участия?
Дмитрий поймал себя на мысли, что не представляет Лину в камере СИЗО.
Ему было остро жаль ее, жаль Марка, их любви, очень жаль Манечку. Он вспомнил,
как мельком увидел Марию Владимировну на кладбище. Она не подошла к адвокату и
его семье — здесь был его насупленный отец, поминутно одергивающий пытавшуюся
заговорить хоть с кем-нибудь мать. Жара усиливала ощущение нереальности
происходящего, но она же и ускорила прощание с Марком. Дмитрий, задыхаясь от
тоскливой боли и давящего присутствия чужих людей, был даже благодарен Рите,
которая вывела его из толпы и протянула открытую бутылку теплого нарзана. Она
была в глухом черном платье и шляпе, вполовину закрывавшей ее белое напудренное
лицо. Глаза бывшей подруги убитого лихорадочно блестели, но, слава Богу, она
молчала. Когда к ним подошли любопытные девчонки Альбины, он поспешил назад и,
обернувшись, заметил в отдалении Манечку у чьей-то еще свежей могилы. Ее
маленькая фигурка съежилась, словно от удара, а руки прижимали к груди сумочку,
из-под которой алели три капли гвоздик вниз головками, так что длинные ломкие
стебли упирались Манечке в опущенный подбородок. Адвокат не видел, положила ли
она свои цветы среди множества других, сразу увядших, потому что очень быстро
ушел с кладбища под предлогом необходимости отвезти в Протвино Михаила. Он
знал, что все разойдутся очень скоро, а его родителей доставит домой в своей
служебной
Волге
Супрун, прибывший к концу похорон...
Мать Лины была в доме не одна. Она открыла ему сразу, не
поинтересовавшись, кто это настойчиво звонит в дверь в такой час. По растаявшей
на ее лице надежде Дмитрий понял, что все это время она ждет дочь. Манечка
всхлипнула, шагнув ему навстречу, и адвокат обнял ее за вздрагивающие плечи.
На пороге кухни стояла худощавая женщина лет сорока. Ее карие припухшие
глаза выражали строгую решимость и полное отсутствие какого-либо любопытства. В
одной руке она держала папиросу, а в другой молоток. Рыжеватый из-редившийся
перманент на ее крепкой макушке был слегка растрепан. Дмитрий отпустил Манечку,
осторожно о
...Закладка в соц.сетях
