Жанр: Детектив
Розыск 1. Черный треугольник
... станций на имя Косачевского будет
отправлена телеграмма, подтверждающая прибытие или
сообщающая об изменениях в маршруте объекта. Имеются
ли у вас еще вопросы?
М О С К В А. Последний вопрос. У нас здесь
циркулируют слухи о возобновлении немцами военных
действий, но никаких официальных сообщений из
Петрограда не получено. Надо ли воспринимать эти
слухи как провокационные?
П Е Т Р О Г Р А Д. К сожалению, слухи частично
соответствуют действительности. По сведениям,
полученным мною из Всероссийской коллегии по
формированию Рабоче-Крестьянской Красной Армии,
немецкое командование сегодня предупредим) о
возобновлении с 5 февраля по старому стилю военных
действий. Официальное сообщение об этом вы, видимо,
получите в ближайшие часы.
М О С К В А. По договору предупреждение о
наступлении должно быть сделано за неделю. Видимо, вы
ошиблись в дате, и речь идет о 10 февраля?
П Е Т Р О Г Р А Д. Нет, я не ошибся. Немцы
нарушили условия договора. Наступление немецких войск
начнется послезавтра, 5 февраля. У вас еще имеются
вопросы?
М О С К В А. Нет. Благодарю вас.
Телеграмма
Господину Леониду Борисовичу Косачевскому. В
собственные руки. Гостиница "Националь" номер 345.
Москва.
Ожидаемый вами товар упакован и отгружен помощью
петроградских конторских служащих по адресу. Копии
накладных переданы мне и приказчику вашей
Петроградской конторы под расписку. Днем будем
Москве. Случае задержки, изменений, немедленно сообщу
телеграфом, телефоном.
Нижайше прошу обеспечить складирование и
транспортировку со станции.
Преданный вам Сухов
Глава четвертая
"Товар" из Петрограда
I
На совещании у Рычалова было решено Мессмера на вокзале не задерживать.
Наш сотрудник должен был на перроне "принять" у Сухова "товар", а затем
незаметно сопровождать Василия Мессмера в его путешествиях по Москве.
Предполагая, что Мессмер с вокзала сразу же отправится к отцу, я решил также
установить наблюдение за домом вдовы действительного тайного советника
Бобрищева, где старик снимал квартиру. Это было поручено Артюхину и
Волжанину. Артюхину предстояло изображать слоняющегося по переулку
бездельника и держать под наблюдением интересующий нас подъезд. Если бы
Василий Мессмер предпочел воспользоваться черным ходом со двора, то здесь
его неизбежно заметил бы Волжанин, который под видом приехавшего из деревни
родственника дворника нанялся переколоть несколько саженей дров.
Ожидая прибытия "упакованного и отгруженного товара", я вместе с
Волжаниным посетил Николаевский вокзал и лишний раз убедился, что
"складирование" и "транспортировка" будут проходить в сложных условиях.
Каланчевка всегда была самым людным местом в Москве. С ней могли в этом
отношении соперничать разве что Сухаревка и Труба. Приезжего, едва он
покидал перрон, сразу же оглушала какофония звуков. Грохот железных шин по
мостовой, звон трамваев, ржание лошадей, сирены и клаксоны прокатных
автомобилей, выкрики носильщиков, тележечников, агентов по сдаче
меблированных комнат и пронзительные вопли московских торговок.
Груженные дровами возы, платформы с чемоданами и баулами, тележки с
мешками. Бархатные салопы и меховые капоры дам, крестьянские треухи, платки
торговок, хорьковые шубы, бекеши, поддевки. Шум, звон, треск, гам.
Такой была площадь перед войной. Ветер войны и двух революций еще более
вздыбил это людское море, бросив сюда беженцев, демобилизованных солдат,
мешочников и амнистированных уголовников. Площадь разукрасилась красными
бантами и флагами, а на фасаде бывшего Царского павильона появился
гигантский плакат с изображением стоящего на четвереньках буржуя в цилиндре
и лаковых штиблетах с подковами. На буржуе верхом сидел босоногий рабочий, к
пяткам которого были пририсованы звездчатые шпоры. Под рисунком
назидательная надпись: "Крепче сиди в седле, пролетарий!"
На крыши трамваев с прибаутками и гоготом полезли солдаты. Катание на
крыше - любимое развлечение демобилизованных - называлось "каруселью".
"Трамвайная карусель" крутилась по всей Москве...
Мы приехали на Каланчевку утром, но жизнь здесь уже была в полном
разгаре. Каланчевка бурлила, суетилась, кричала, зазывала.
- Немцы под Петроградом! Немцы под Петроградом! - вопил
мальчишка-газетчик. - Голодные обыски в Питере! Генерал Каледин покончил
свою генеральскую жизнь самоубийством! Декрет Совнаркома о золоте!
- Кому мочала? Бараночные мочала! - надрывалась толстая торговка.
- Пирог арзамасский с рыбкой астраханской! - вопила ее товарка.
Установить время прибытия поезда из Петрограда нам не удалось. Дежурный
по станции лишь пожал плечами.
- До войны я бы вам сказал. А теперь... Может, на час опоздает, а
может, и на сутки.
Единственное, в чем дежурный был уверен, - это в том, что поезд
обязательно опоздает.
Переговорив с нашими сотрудниками, которые должны были заниматься
"складированием и транспортировкой", мы прошли к воротам вокзала и тут же
были подхвачены толпой пассажиров, прибывших с очередным поездом. Выбраться
из людского месива не было никакой возможности. Нас притиснули к лавке
церковных принадлежностей, где двое монахов торговали крестиками, лампадками
и образками.
- Сюда, многогрешные потомки грешных праотцов! Сюда, православные! весело
зазывал покупателей тот, что помоложе.
А его дряхлый напарник подсчитывал выручку и напутствовал благочестивых
покупателей:
- Никола в путь, Христос по дорожке!
Тут же пристроились молоденькая проститутка с детским лицом и стайка
оборвышей.
Людская река приехавших, опрокинув лоток торговки пирожками, влилась в
бушующее море площади.
По-заячьи жалобно кричал избиваемый толпой вор. Тощий господин выкликал
приехавших делегатов съезда городов и земств. Некто собирал деньги на
II
Если вы нежелательный гость, а хозяин, по вашим предположениям,
вооружен и обладает достаточно строптивым нравом, то, позвонив или
постучавшись, следует стать сбоку от двери и поплотней прижаться к стене.
Эту премудрость я освоил в Туле в марте 1906 года, когда полиция пыталась
арестовать трех московских боевиков, среди которых находился и я. В ответ на
начальственный стук я разрядил во входную дверь свой браунинг, а затем
присоединился к товарищам, уходившим через черный ход. Стрелял я,
разумеется, наугад, для острастки, чтобы только задержать ночных гостей. Но
на следующий день с удивлением узнал, что филер убит, а двое полицейских
ранены, причем один из них тяжело. Тульские полицейские не имели
соответствующего опыта: преисполненные служебного рвения и желания поскорей
отрапортовать в Петроград, они стадом столпились перед дверью, хотя хорошо
знали, что мы вооружены и терять нам нечего. Мне эта поучительная история
запомнилась. И теперь, двенадцать лет спустя, поднявшись на лестничную
площадку, я первым делом отжал в сторону излишне торопливого Артюхина,
который был способен один заполнять весь дверной проем. Затем я жестом
показал ребятам из боевой дружины, где им следует находиться. И только
потом, став сбоку, я нажал на кнопку электрического звонка. Подождал - ни
звука. Я снова позвонил - опять молчание. Но когда я уже стал примеряться,
как вышибить толстую двухстворчатую дверь, по ту сторону послышалось что-то
похожее на стук каблуков по паркету. Молодой женский голос спросил:
- Кто там?
- Уголовно-розыскная милиция.
- Милиция? А что вам угодно? - в голосе слышалось удивление.
Щелкнул замок, но дверь приоткрылась лишь на длину цепочки.
- Что вам угодно? - повторила горничная, на этот раз обращаясь уже
непосредственно ко мне.
- Об этом мы поговорим с вами в квартире.
Она сияла цепочку, и мы вошли в большую квадратную прихожую. Сюда
выходило несколько дверей.
- Василий Григорьевич дома?
- Минутку... Я сейчас доложу.
- Не извольте беспокоиться. Где он?
Она указала глазами на дверь. Я взялся за ручку, мягко нажал на нее и
рывком распахнул дверь. Комната была пуста.
- Где же он все-таки?
- Не знаю. Ей-богу, не знаю... - Вся ее фигура и даже кружевная белая
наколка на голове выражали недоумение. - Я Василию Григорьевичу подавала
сюда чай... Вот только сейчас...
Действительно, на круглом маленьком столике у тахты, покрытой текинским
ковром, стояли сахарница, фарфоровый чайник и чашка с блюдцем. От чашки
поднимался легкий парок.
- Я узнаю, может быть, Василий Григорьевич у своего папа...
- Василия Григорьевича нет дома, - раздался скрипучий старческий
голос. - Ты, Верочка, иди к себе, а я гостями займусь сам. Если потребуется,
я тебя позову. Иди, Верочка.
В противоположном конце прихожей стоял старичок с усами и бакенбардами,
какие носили в конце прошлого века. На нем была куртка с генеральскими
поперечными погонами отставника и штабные брюки с красными лампасами. Если
бы не домашние войлочные туфли без задников, которые никак не вязались с его
бравым видом, он был бы точь-в-точь тем образцовым отцом - командиром, каких
любила помещать на своих страницах "Нива".
Нетрудно было догадаться, что это и есть хозяин квартиры, генерал-майор
барон Мессмер.
Распространяя запах нафталина - видимо, генеральская форма недавно была
извлечена из сундука и ее не успели как следует проветрить, - барон мелкими
шажками направился ко мне.
- С кем имею честь?
Я протянул мандат. Надев очки, он обстоятельно изучил его и с легким
поклоном вернул.
- Счастлив познакомиться, - любезно сказал он. - Товарищ председатель
Совета милиции - это вроде действительного статского советника, что по
военному ведомству соответствует генерал-майору, а по морскому контр-адмиралу,
- объяснил он мне. - Высокий чин. Особа четвертого класса.
Польщен.
- Где ваш сын?
Старичок как будто даже обрадовался:
- Вопрос по самой сути. Но если вы имеете в виду Василия Григорьевича,
то ничем не смогу быть полезен. Смею лишь уверить, что здесь его нет.
Впрочем, для вас имеется записка. Вот она. Если позволите...
Записка состояла всего из нескольких слов:
"Господа чекисты!
Не имея достаточного времени для обстоятельной беседы с вами, приношу
извинения. Льщу себя надеждой, что в недалеком будущем наша беседа все-таки
состоится, но при более благоприятных для России и меня обстоятельствах.
Барон В.Мессмер".
- Хотя и сын, а не одобряю. Фрондерство, - осуждающе сказал старичок. Но
что же мы с вами в прихожей? Извините, омедвежел я в своей берлоге...
Прошу в апартаменты. А солдатиков Верочка покормит на кухне. Щи да каша пища
наша... Как служба, братцы? - молодцевато спросил у красногвардейцев из
боевой дружины.
- Служим - не тужим, ваше высокопревосходительство, - насмешливо
буркнул один из них.
- Как? Служим - не тужим? Замечательно! Вон она, народная мудрость. Старичок
просиял и даже притопнул по паркету войлочной туфлей. - Служим - не
тужим... Хорошо сказано, по-солдатски. Солдат ведь как - шилом бреется,
палкой греется, а думку при себе держит...
Так рухнула, казалось бы, тщательно и всесторонне продуманная операция.
Я опасался за доставку "товара" в Москву из Петрограда. Опасался, что
Василия Мессмера могут упустить на Каланчевской площади или по пути с нее.
Но что он уйдет из-под самого моего носа - этого я не ждал. А он ушел. И
ушел предельно просто, не ломая головы над изобретением хитроумных планов.
Незадолго до нашего визита он спокойно поднялся по лестнице на чердак, через
слуховое окно выбрался на крышу, а оттуда перескочил на крышу соседнего
дома, который стоял почти впритык к дому вдовы. Вниз он спустился тоже
просто, без акробатических трюков: через чердак или по наружной пожарной
лестнице. Молодец, барон!
На чердаке было темно. Шуршали бумагой мыши. На толстом слое пыли,
которая почти сплошь покрывала дощатый настил, хорошо были видны следы
сапог. Висящий на единственной петле ставень слухового окна плавно качался и
издевательски поскрипывал.
- Убег, - глубокомысленно изрек Артюхин и со свойственной ему тягой к
чистоплотности тщательно вытер перепачканные руки о сушившуюся на веревке
простыню. - По крыше убег, Леонид Борисович.
Когда после осмотра чердака и крыши, злой и измазанный, я спустился
обратно в квартиру, горничная принялась за чистку моего пальто, а генерал с
подозрительной предупредительностью предложил вымыть руки. Он самолично
проводил меня, но почему-то не в ванную комнату, а в свою спальню, где почти
всю стену занимал отделанный палисандровым деревом шкаф-умывальник.
Палисандровыми были и многочисленные щетки и щеточки, предназначавшиеся,
видимо, для генеральской головы, усов и бакенбардов. Тут же флаконы с
одеколоном, коробочки с фиксатуаром. Генерал заботился о своей внешности.
Палисандр источал свойственный только ему легкий аромат пармских
фиалок, и этот запах напоминал о весне. На стене, против широкой кровати под
покрывалом (над изголовьем несколько образков), висели в одинаковых резных
рамах два портрета: Пушкина и великого князя Константина Константиновича.
Подавая мне полотенце, старичок лукаво улыбнулся.
- Загадка природы, - сказал он, - камер-юнкер и великий князь - какая
дистанция, не правда ли? Но я пренебрегаю. Смею вас уверить, господин
Косачевский, что оба они на Пегасе в одном седле сидят и за одну уздечку
держатся. Любимцы муз! Правда, его высочество не только стихами прославлен командир
лейб-гвардии Преображенского полка, шеф пятнадцатого гренадерского
тифлисского, генерал, президент Академии наук... О происхождении говорить не
буду. Однако я враг предрассудков и предвзятостей, господин Косачевский. По
моему разумению, стихи камер-юнкера могут быть не хуже стихов великого
князя. Да-с. На Парнасе нет табели о рангах. Но мне, признаться, более
симпатична муза Константина Константиновича. Не потому, натурально, что он
великий князь, а господин Пушкин арапского происхождения. Но потому, что
Константин Константинович посвятил свое перо не любовным утехам, не дамским
ножкам, а предметам, кои дороги каждому православному человеку. Стихи его
высочества, я бы выразился, более возвышенны и гражданственны. Помните,
конечно? - Старичок взмахнул правой рукой и продекламировал: - "Но пусть не
тем, что знатного я рода, что царская во мне струится кровь, родного
православного народа я заслужу доверье и любовь". Трогательно, не правда ли?
И далее: "Пускай прольются звуки моих стихов в сердца толпы людской, пусть
скорбного они врачуют муки и радуют счастливого душой!" Очень
проникновенно! - Он вздохнул и повторил: - "...Родного православного народа
я заслужу доверье и любовь".
Кажется, я его зря заподозрил в иронии. Она ему не была свойственна. Он
и не думал надо мной издеваться. Просто генерал уже успел переступить тот
невидимый порог, который отделяет мудрую старость от умственной дряхлости, и
сделал это со свойственной ему решительностью, четким церемониальным шагом,
каким некогда проводил свой батальон по улицам Красного Села.
Сын, разумеется, не посвящал его в свои дела.
- Будете учинять обыск? - деловито спросил старичок.
- Придется.
Он сочувственно и уважительно затряс головой:
- Понимаю, понимаю... Служба-с!
К таким понятиям, как служба, дисциплина, чины, власть, он относился с
забавным благоговением. Сопровождая меня в прихожую, рассказал полковой
анекдот:
- Идет портупей-юнкер по Невскому, и вдруг откуда ни возьмись собственной
персоной его императорское величество покойный Александр
Александрович, царствие ему небесное... Портупеюшка, натурально, во фрунт,
топольком вытянулся, не дышит. Статуя, только кончики усов трепещут да шпоры
мелкой дрожью позванивают. Оглядел его Александр Александрович - все по
ранжиру: знает добрый молодец строевую науку, - как литой, шмель в ноздрю
залетит - не чихнет. Служба! Спрашивает: "Куда идешь?" Тот ка-ак гаркнет: "В
депу, ваше императорское величество!" Усмехнулся император благосклонно и
объясняет ласково: "Дурачок, говорит, по российской, говорит, словесности
слово "депо" не склоняется". А портупеюшка не соглашается: "Никак нет,
говорит, ваше императорское величество!" - "Что нет, дурачок?" - "А то нет,
отвечает, что перед вашим императорским величеством все склоняется!" Каков,
а? - захихикал старичок. - А ведь прав, бестия: перед верховной властью все
склоняется - и человек, и гад всякий, и растение, а о грамматике-то и
говорить нечего!
В прихожей я увидел Волжанина, которому больше нечего было делать во
дворе. У матроса было красное, разгоряченное лицо и влажные от пота волосы.
Усыпанный опилками ватник распахнут, на голой груди - вытатуированная
красной тушью надпись: "Смерть мировому капиталу!" Наколка была окружена
затейливым орнаментом из цепей и якорей...
- Вы что же, так нараспашку с голой грудью и пилили? - заботливо
спросил я, чувствуя, что во мне все закипает.
- Точно, - не без гордости подтвердил он. - Только вы за меня, товарищ
Косачевский, беспокойства не имейте: я в семи водах вымочен и на семи ветрах
высушен. Когда работаешь, никакая болячка не пристанет. Перепилишь да
переколешь сажень - и в подштанниках потом прошибет, что в бане...
"Смерть мировому капитализму..." Да, пожалуй, Василию Мессмеру не так
уж сложно было понять, что за квартирой его отца установлено наблюдение.
- А во флоте императорский салют был установлен в тридцать один
орудийный выстрел, - не совсем к месту заметил старичок, - и при этом все
вымпела, брейд-вымпел и адмиральские флаги приспускались до половины
брам-стеньги.
- В самое яблочко, папаша, - подтвердил Волжанин и подмигнул мне: Вышеозначенный-то
дело знает, а?
- Да... в отличие от вас, - кивнул я.
III
Было маловероятно, что Василий Мессмер, совершав прогулку по крыше,
сразу же отправится с визитом к Кербелю или ризничему. Видимо, он понял,
откуда дует ветер, и сделал соответствующие выводы. Но "маловероятно" - это
все-таки возможно. Поэтому я решил проявить предусмотрительность и во
избежание очередных сюрпризов послать Волжанина к Борину, который в это
время проводил обыск на квартире ювелира. Матрос должен был предупредить о
нашей неудаче. С ним же я передал и записку, в которой просил принять меры к
задержанию Василия Мессмера, если тот все же решится навестить Кербеля, и
отправить Сухова вместе с сотрудником Петрогуброзыска в Кремль. На Сухова
возлагалась деликатная миссия незаметно и без шума арестовать Мессмера.
Архимандрита я просил пока не тревожить. Димитрий, с которым мне предстояло
через несколько часов встретиться в уголовном розыске, ни в коем случае не
должен был знать о приезде полковника в Москву, а тем более о нашем интересе
к нему и к схимнику из Валаамского монастыря. Вообще, чем меньше Димитрий
будет знать, тем больше шансов, что наша беседа принесет пользу делу.
Следовало предусмотреть также попытку Мессмера связаться с Димитрием по
телефону. В патриаршей ризнице телефонного аппарата не было. Но зато
телефоны имелись в синодальной конторе и монастырях. Десять или двенадцать
аппаратов.
Итак, телефонная связь...
Все аппараты одновременно испортиться, разумеется, не могут. А если
внести коррективы в работу телефонной станции или повредить - "случайно",
понятно, - какой-нибудь провод или кабель?
Я по телефону соединился с комендатурой Кремля.
Помощник коменданта выслушал меня и сказал:
- Сделаем. Устроим ремонт.
- Когда?
- Хоть сейчас. Сколько часов тебе нужно?
- Пять-шесть.
- Сделаем. Сейчас распоряжусь.
Теперь Василий Мессмер был лишен возможности телефонировать Димитрию.
Ему оставалось или идти на риск, или же, проявив благоразумие, отказаться от
общения с ризничим.
А пока обыск. Может быть, он что-либо и даст.
Экстраординарный профессор полицейского права в Демидовском лицее,
которого студенты почему-то окрестили Сапогом, был страстным поклонником
"оного дознавательного и следственного действия". "Обыск, господа
студенты, - говорил он, - не столько наука, сколько искусство. Для обыска
недостаточно обычной чиновничьей добросовестности, а нужно вдохновение. И
поверьте мне, господа, что в этой сфере есть свои таланты и гении..."
Среди преподавателей Демидовского юридического лицея Сапог считался
дураком. И только немногие понимали, что Сапог прирожденный романтик,
менестрель полицейского права и, как всякий романтик, не чужд некоторым
преувеличениям. Занимаясь к тому времени уже несколько лет подпольной
работой, я убедился на практике, что для успешного обыска требуются и знания
и чутье. Во всяком случае, довольно удачно обманывая полицейских и
жандармских чинов, я ни разу не выходил победителем в подобного рода
состязаниях с ротмистром Говорко, пожилым малороссом с дивными черными
усами. Говорко никогда не покидал обыскиваемую квартиру без добычи. Каким-то
жандармским нюхом он обнаруживал тайники в стенах, печке, саду и даже в
нужнике.
Когда после очередного ареста я процитировал ему высказывание Сапога об
обыске, ротмистр польщенно хохотнул.
"А шо вы думаете, Косачевский, - с легким украинским акцентом сказал
он, - без таланта в нашем деле не обойдешься. Без таланта - вроде как без
шаровар: и неудобно, и холодно, и в приличное общество не пустят".
"Ну, вас-то, положим, и при вашем таланте в приличное общество не
пускают", - съязвил я. Он не обиделся.
"Шо верно, то верно: не пускают. А глупо делают, шо не пускают: умный
хозяин свою собаку на цепи держит, а из собственных рук кормит... Но я о
другом. Забавная мысль забрела в голову. Представил я себе, господин
Косачевский, шо не я у вас, а вы у меня обыск учиняете".
"А ведь и такое может когда-нибудь случиться..."
"Может. А вот чтобы вы у меня шо-нибудь нашли - вот этого не может.
Хоть полковую артиллерию я у себя сховаю, все одно не найдете!"
Я с ним согласился. Но много лет спустя выяснилось, что мы оба
ошибались: прятать и искать - не одно и то же. В семнадцатом, на квартире
Говорко, ставшего к тому времени подполковником, красногвардейцы обнаружили
склад оружия и отправили подполковника в Петропавловку. Там он и закончил
свою жизнь: повесился в камере. Я подозреваю, что сделал он это из-за
профессионального самолюбия. От обиды повесился. Уж очень его огорчило, что
так он опростоволосился.
Что же касается меня, то ни Сапог, ни покойный жандармский
подполковник, закончивший свою столь блестяще начатую карьеру в
Петропавловке, никаких признаков таланта в производстве "оного
дознавательного и следственного действия" у меня не отмечали. Однако я знал,
что талант и бездарность уравновешиваются на жизненных весах
старательностью...
- С какой комнаты начнете? - спросил старичок, и по тону его вопроса я
понял, что он всей душой стремится мне помочь. Не потому, разумеется, что
плохо относился к сыну, а потому, что перед властью все должно склоняться,
даже несклоняемые по правилам грамматики слова. Это в него вместе с чувством
долга вбили с детства, хорошо вбили, по самую шляпку.
- С какой комнаты? С которой прикажете, - любезно и галантно ответил я.
Польщенный старичок задумался, подергал ножкой, побренчал отсутствующей
шпорой:
- Э-э... Может, с детской?
- Можно и с детской.
- В ней всегда останавливается Василий Григорьевич, когда гостит у
меня, - объяснил он. - Вот и сегодня... - Генерал вздохнул. Сегодняшний день
и все с ним связанное ему явно не нравились. Да и что, собственно, могло
нравиться? Правительство, даже рабоче-крестьянское, все равно правительство:
с ним спорить не полагается. Но разве можно сравнивать нынешнее
правительство с его величеством государем императором? Нет, конечно. Да и
бунтовал-то не кто-нибудь, а родной сын. Сбежав, он поступил против правил,
но... благоразумно. И душу генерала рвали на части противоречивые чувства.
Почему эта комната именовалась детской - не знаю. Я ее про себя
окрестил жеребячьей. Ее стены почти сплошь были увешаны дагерротипами,
фотографиями и картинами с изображением лошадей: орловские и английские
рысаки с гордо поднятыми головами, арабские скакуны с дугами шей,
короткохвостые торкширские кобылы, дончаки, текинские лошади, шведки. Лошади
бежали, скакали, перепрыгивали через препятствия, лягались, позировали
фотографу, меланхолично жевали траву или овес. Вздыбленные копыта,
лоснящиеся крупы, налитые кровью глаза и развевающиеся по ветру хвосты. В
этом разномастном и разнопородном косяке совершенно терялись висевшие на
стенах шашка с рукоятью и ножнами, украшенными золотом и темляком из
георгиевской ленты, гусарская ташка - кожаная сумка, необходимая
принадлежность парадной формы офицеров лейб-гвардии гусарского Его
императорского величества полка, и портрет самого Николая II. За
...Закладка в соц.сетях
