Жанр: Детектив
Розыск 1. Черный треугольник
... сопровождающих и
револьвер.
Правда, Никита Африканович должен был понимать, что если большевики
удержатся у власти, то они месяц от месяца будут все сильней и сильней. И
тогда они не потерпят больше хитровской вольницы. Но неужто Махов
рассчитывает на то, что при разгроме Хивы ему будет оказано снисхождение?
Нет, Махов не дурак. Убил он Дмитрия Прилетаева или нет, а конец Хивы - это
конец и Никиты Африкановича. Если не уедет из Москвы, не скроется, - стоять
ему у стенки.
И все же...
- Хорошо, - сказал я. - Допустим, Махов не причастен к красковскому
делу. Но тогда кто же побывал в Краскове и "по-родственному" повесил
Прилетаева?
Борин развел руками:
- Не знаю, Леонид Борисович. Честно вам говорю: не знаю.
- Но какие-нибудь предположения у вас должны быть?
- Натурально, должны быть. Но их нет, Леонид Борисович. Одни лишь
сомнения, кои я, злоупотребив вашим благосклонным вниманием, и высказал. А
предложений нет. Как говорится, чем богаты, тем и рады.
- Негусто...
- Уж куда жиже! - поддакнул Борин и, видно вспомнив про телячий паштет,
который некогда готовил в ресторане Николаевского вокзала несравненный
Деборг, съехидничал: - Как нынешний суп из воблы.
- Вот-вот - ни телятины, ни шампиньонов...
- Уж какие там шампиньоны! - вздохнул он. - Одно воображение...
- ...и вобла, - закончил я. - Но вернемся к нашим баранам. Итак,
говорите, Красково... Ну хорошо, Красково. Но на что вы рассчитываете?
- Красково не Париж и не Лондон, Леонид Борисович.
- Не смею спорить.
- А раз так, то человеку там затеряться трудно. В дачном поселочке все
на виду. Сомнительно, чтобы покойный, пребывая там, никогда не показывался.
И на станции его примечали, и в самом поселке. Может, и соседи наведывались.
Кто-то с ним беседу вел, а с кем-то он. Приезжал к нему кто - видели, уезжал
от него кто - тоже не без внимания оставляли. Тары-бары-растабары...
Поимейте в виду, что Прилетаев там с первых чисел января жительствовал...
В логике Борину отказать было нельзя.
- Так что, Леонид Борисович, подышу-ка я несколько дней дачным
воздухом.
- Дышите, - согласился я.
В Краскове Борин пробыл недолго. Но дачный воздух пошел на пользу не
только ему... Уже к исходу второго дня он привез в Москву узкогрудого и
лупоглазого человечка о усиками и пробором, рассекающим его голову на две
половинки.
- Прошу любить и жаловать, - весело представил человечка Борин, бескорыстный
покровитель всех красковских бильярдистов, мастер кия, рыцарь
мелка и труженик лузы. Местный маркер.
- Гоша, - поклонился мне человечек и даже шаркнул ножкой. - Гоша Чилим.
Может, слышали?
- Сожалею, но не привелось.
- Меня в Краскове все знают, - похвастался Гоша.
- Единственный и самый популярный маркер на весь поселок, - подтвердил
Борин.
Выяснилось, что наши сведения о покойном были далеко не полны.
Оказалось, что Дмитрий Прилетаев был не только удачливым вором, но и умелым
бильярдистом, одинаково сильным как в русской пятишаровой, так и в
берлинской. Гоша мог засвидетельствовать под присягой, что Степан Андреевич
(в поселке Прилетаева знали под этим именем) на его глазах ни разу не
киксовал и делал шары такими триплетами, что лучшие красковские бильярдисты
и те ахали.
- Гоша видел Степана Андреевича в Москве незадолго до самоубийства, прервал
маркера Борин.
- Да-с, - подтвердил Гоша.
- В чайной Общества трезвости у Николаевского вокзала, если не
ошибаюсь?
- Да-с, - снова сказал Гоша. - Чай пили.
- И не один?
- Вдвоем.
- Вот и расскажите нам поподробней о внешности того господина, ласково
попросил Борин.
Человек, которого описал Гоша, был хорошо знаком и мне и Борину...
- А вы, Петр Петрович, были правы, - сказал я, когда показания маркера
были запротоколированы.
- В чем?
- В целебности красковского воздуха, разумеется.
- Зато я ошибся в другом, - сказал он. - Похоже на то, что в игре
участвуют не одни "маляры"...
II
О том, что столица переносится в Москву, официально объявлено еще не
было. Но в городе уже об этом знали. Знали о предполагаемом приезде народных
комиссаров и членов ВЦИК. Знали об эвакуации из Петрограда советских
учреждений.
Слухи о переезде Советского правительства стали для буржуазных газет
сигналом к началу новой кампании против большевиков, кампании, еще более
яростной, чем прежняя.
В "Русских ведомостях" некто, скрывающийся за инициалами Е.М.,
охарактеризовав для начала большевизм как социализм, поставленный вверх
ногами, а ленинизм как идеологию деклассированной солдатчины, повизгивая от
бессильной злобы в каждом абзаце, писал: "Жри скорей другого, чтобы он не
сожрал тебя, - таков главнейший декрет социалистической революции,
единственный не расклеенный на заборах, но всаженный клеймом в обезумевшую
душу народа".
С особым удовольствием смаковали "небывало позорные" условия Брестского
мира, разногласия между большевиками и левыми эсерами и в среде самих
большевиков.
С нетерпением и в то же время с некоторой опаской ждали
"всемосковского", а может, и всероссийского, - кто знает? - восстания
анархистов.
Тон статей в газете "Анархия" становился с каждым днем развязней.
Газета федерации открыто призывала "к третьей социальной революции".
"Народ хорошо помнит недавний лозунг тех же большевиков - "Грабь
награбленное!" - демагогировали идеологи с Малой Дмитровки. - Народ не может
и не хочет ждать. Для чего, спрашивается, гибли в тюрьмах и на каторге
лучшие люди России? Для чего, спрашивается, рабочий класс и трудовое
крестьянство осуществляли революцию и проливали свою кровь?! Ручьи
экспроприаций должны слиться в многоводную могучую реку, в которой навеки
утонет право частной собственности. Не рабочий контроль и не национализация,
а немедленная передача фабрик и заводов в собственность и управление
рабочим, которые на них трудятся! Не рабоче-крестьянское правительство,
стоящее над народом, а свободный от всякого правительства и всякой власти
народ!
Не позорный капитулянтский мир с германскими капиталистами, а
освободительная война угнетенных всего мира против угнетателей!"
Вновь зашевелились учредиловцы. То на одной, то на другой квартире
собирались бывшие офицеры. В Замоскворечье, в Охотном ряду, на Солянке, в
трактирах и кухмистерских появились мордастые молодцы из, казалось бы,
канувшего в Лету "Союза русского народа". "Союзнички" извлекали из сундуков
свои сделанные наподобие церковных хоругвей знамена, значки с крестом,
царской короной и Георгием Победоносцем, пьянствовали, грозились, точили
ножи...
Готовилась к очередному наступлению против большевиков и церковь. Это
чувствовалось по тону статей в "Церковной правде" в "Православном
паломнике", в "Церкви и жизни" и "Богословском вестнике".
Соборный совет спешно формировал свои "полки" и "дивизии".
При нем была создана "комиссия о гонениях на православную веру". На
собрании представителей приходских советов Москвы было принято решение все
приходы города слить в единый "Союз объединенных приходов" во главе с
"Союзным советом". Повсюду возникали "братства", которыми руководил
"Всероссийский совет приходских общин".
Вышедшая из окопов церковь обладала многочисленной армией, в сотни, а
то и в тысячи раз превышающей антибольшевистские силы на юге, западе и
Урале.
Рычалов, всегда питавший слабость к арифметике, произвел
приблизительный подсчет этого войска.
Держа в руке огрызок карандаша, он говорил:
- По данным 1913 года, в России было свыше 20 тысяч монахов и монахинь,
более 70 тысяч послушников и послушниц. Сколько получается?.. То-то и оно.
Значит, почти 100 тысяч черного духовенства. Верно? Теперь перейдем к белому
духовенству. 47 500 церковных приходов. Так? Так. Приходы - это попы,
дьяконы, псаломщики, церковные старосты, регенты... Но будем исходить из
минимума. Возьмем самый что ни на есть минимум - три человека на приход.
Всего три, и то получается 140 тысяч с хвостиком. Теперь чиновники духовного
ведомства, законоучители... Этих никак не меньше 20 тысяч... Сколько
выходит? 250 тысяч с гаком. Это ядро, гвардия. А ведь еще имеются
"братчики", хоругвеносцы, приходские общинники, "союзники", наконец, просто
примерные прихожане, которые пойдут туда, куда позовут их иереи... Вот и
считай, полутора, а то и двухмиллионная армия, Леонид. Может, и
трехмиллионная, ручаться не буду. А их гарнизон в первопрестольной... Ну
сколько? Наверное, тысяч 60 - 80, допускаю, что и 100. Помнишь крестный ход
в защиту церкви и "всенародный" молебен на Красной площади? Впечатляющее
зрелище! Да, церковь - сила...
И эта сила теперь все чаще и чаще напоминала о себе тревожным набатом,
который, подобно ночному пожару, вспыхивал то в одном, то в другом конце
большого города, срывая с постелей обывателей и призывая их грудью стать у
стен храма; выкриками гремящих железными веригами юродивых, предрекающих
гибель, кровь, голод, пришествие антихриста; проповедями с амвонов "сорока
сороков" московских церквей...
Кто-то по ночам расклеивал и бросал в почтовые ящики листки с
восьмиконечным крестом. В них печатались молитва о спасении церкви и
воззвание к православному народу, рассказ об убийстве в Александро-Невской
лавре священника Петра Скипетрова, "желавшего вразумить словами обезумевших
людей", описывалась мученическая смерть киевского митрополита Владимира (в
марте был создан "фонд Владимира" для увековечения памяти мучеников за веру,
а в Москве предполагалось построить Рабочий дом его имени).
Особое место уделялось, разумеется, расхищению церковных святынь.
Авторы не были лишены фантазии. О судьбе сокровищ патриаршей ризницы
строились самые смелые предположения.
Уж не ценой ли священных сосудов, хранившихся в ризнице, куплен у
тевтонов Брестский мир?
Кто знает, может быть, сейчас, когда православные читают эти написанные
кровью сердца строки, в Берлине кайзер Вильгельм примеряет митру патриарха
Никона (других более актуальных занятий у кайзера не предполагалось), а
австро-венгерские банкиры глумятся над священными сосудами и взвешивают
золотые слитки из переплавленных крышек старинных церковных книг и окладов
чудотворных икон?
Скорее всего, к этим листкам, выпускаемым какой-то подпольной
типографией, Тихон отношения не имел. "Пушечный патриарх" (Тихона избрали
патриархом под гром пушек Октябрьской революции) не запачкал бы своих рук
распространением подобных измышлений.
По сведениям Рычалова и комиссара по делам исповеданий Московского
Совнаркома, листки писались и распространялись по наущению и при прямом
участии самых правых. Комиссар по делам исповеданий, который чувствовал себя
в храме Христа Спасителя так же свободно, как в Московском Совдепе, прямо
называл архиепископа Антония Храповицкого и протоиерея Восторгова. Антоний
был старым и последовательным врагом революции.
Еще в 1905 году он советовал царю, "надежному щиту растерзанной
родины", обратиться к "народу-мстителю" (то есть к черносотенцам) с призывом
самосудом покончить с участниками революции ("Баня была бы сильная, но зато
в один месяц революция была бы сметена с лица русской земли", а "вместо
"Марсельезы" раздавались бы священные песнопения"). И хотя в 4917 году
патриарший престол занял не он, а излишне либеральный и нерешительный, по
мнению Антония, Тихон - а может, именно поэтому, - честолюбивому и
последовательному в своих взглядах архиепископу не терпелось поскорей стать
банщиком при кровавой всероссийской бане. И он, не жалея трудов, стаскивал к
гигантской печи сухие березовые полешки и заготовлял веники...
В отличие от Антония, один из руководителей Московского отделения
"Союза русского народа", протоиерей Восторгов, не имел ни знатных предков,
ни фамильного герба, а по уверениям некоторых - даже чистого носового
платка. К пьянице и стяжателю Восторгову вполне подходило определение того
же Антония, данное им бывшему обер-прокурору святейшего Синода Саблеру, такой
у самого господа бога при возможности из кармана кошелек вытянет...
При виде Восторгова у Антония всегда брезгливо оттопыривалась нижняя
губа. Но к концу семнадцатого года оба иерарха подружились. Их объединяла
ненависть к Советской власти.
Если буржуазных писак легко было припугнуть (а они боялись всего, в том
числе и закрытия своих газет); офицеров, не ко времени затеявших игру в
заговоры, - арестовать; анархистов, по мере возможности, блокировать в
занятых ими особняках красногвардейскими отрядами, а для укрощения вечно
пьяных "союзников" достаточно было усилить наряды милиции, то с церковным
воинством дело обстояло много сложней. И среди мер, намеченных на начало
марта, важное место отводилось демонстрации представителям Поместного собора
привезенных из Саратова ценностей патриаршей ризницы, а также торжественная
передача пресловутых ковчегов, в которых еще недавно хранились риза Иисуса
Христа и часть ризы девы Марии. Среди этих "полномочных представителей", по
замыслу Рычалова, обязательно должны были быть Антоний и Восторгов...
Хотя дело с расследованием ограбления было еще далеко не ясно (по моей
формулировке), а по формулировке Рычалова - совсем не ясно, я не очень
сопротивлялся предполагаемому осмотру. Я понимал, что страсти вокруг
расхищения святынь нужно приглушить, а с анонимными листками, в которых
Брестский мир заключался с помощью "священных сосудов", и вовсе покончить.
Смущало лишь одно. Учитывая роль ризницы в подготовляемом наступлении,
пойдет ли Соборный совет на частичное саморазоружение? Ведь "расхищение
святынь русского народа" - оружие. И оружие мощное. Недаром же один из
членов собора, которому было поручено выяснить, в каком положении находится
расследование, сделал такой доклад на очередном заседании, что каждому
непредвзятому слушателю ясно: сокровища безвозвратно утеряны...
- Мы им пошлем официальное приглашение, - сказал Рычалов. - И попросим
делегировать именно архиепископа Антония и протоиерея Восторгова. А ты
дополнительно телефонируй секретарю патриарха, его юрисконсульту и
ризничему. Правда, свой долг, как я уже говорил, вы покуда выполнили лишь на
одну четверть... Но четверть эта оценивается все-таки в семь миллионов. Ко
дню переезда правительства в городе нужно навести порядок...
III
Лучшего гида для депутации Соборного совета, чем ювелир патриаршей
ризницы Федор Карлович Кербель, разумеется, не было. Он бы воспел потиры
Валентиана III, рассказав архиепископу Антонию и протоиерею Восторгову
подходящую к случаю легенду, и золотой с эмалью енколпий Бориса Годунова, и
серебряную свечу времен Ивана Грозного, и шестикрылых золотых херувимов на
украшенной жемчугом рипиде Филарета...
Но Кербеля, по некоторым соображениям, пришлось заменить Карташовым.
Профессор истории изящных искусств, сумрачный и задумчивый, сидел в
углу кабинета и курил, сосредоточенно наблюдая, как струя серого дыма,
извиваясь и клубясь, рассасывалась где-то под потолком. По его брюзгливому
лицу было видно, что ему здесь все не нравится: давно не ремонтированный
кабинет со шпалерами, покрытыми пятнами, беспрерывно входящий и выходящий
Волжанин, с его косой челкой, тельняшкой и золотыми зубами, и, само собой
разумеется, я.
- Может быть, еще раз осмотрите ценности? - предложил я.
- Я уже смотрел.
За те дни, что я его не видел, Карташов сильно сдал. Серыми и тяжелыми
слоновьими складками обвисла кожа с недавно еще круглых щек, одряб тугой
живот, поскучнели глаза. Даже золотая цепочка на жилете и та не блестела...
Похоже, на нем стал сказываться продовольственный кризис, который в
последние дни приобрел в Москве особую остроту.
- На хлебный юг не думаете податься?
- Уже думал и уже раздумал.
- Что так?
- Опасаюсь, батенька, - почти весело сказал он. - Я же круглый...
Покачусь на юг, а там, глядишь, не удержусь и окажусь где-нибудь в
Константинополе или Неаполе, а то и в Париж нелегкая занесет...
- И что же? - поддразнил я. - Ни талонов на продовольствие, ни
революции, ни холода. Тепло, солнце. И водопровод небось работает.
- Да нет уж, увольте. Это для вас интернационал, а для меня - одна
Россия. Кондовая, лапотная да сермяжная...
- Россия велика.
- Для кого как. В Москве мне привычней. Право, привычней.
Передо мной сидел прежний жизнерадостный Карташов.
- Анекдот вспомнил. Мне один примерный сельский хозяин, кулак
по-нынешнему, душу раскрывал. Когда я часы на сало обменивал... Свиньи,
говорит, и те предпочитают, чтобы их не на бойне, а в собственном свинарнике
закалывали. Вот как!
- Рискованное сравнение...
- Со свинками?
- Вот именно, - подтвердил я и посмотрел на часы - приближалось время
визита.
Карташов засмеялся своим булькающим смехом:
- Ханжеством изволите заниматься. После того как Чарлз Дарвин доказал,
что хомо сапиенс происходит не от бога, а от обезьяны, - извините... Не все
ли равно - свинья, обезьяна или какаду? Надеюсь, вас не шокирует, что
Сократ, Ньютон, блистательный Наполеон и глубокомысленный Гегель родственники
гориллы или шимпанзе, что их пращуры держались за ветки
хвостами и искали у себя блох! А свинья - тихое и добродушное животное.
Особенно, когда сыта.
Карташову, как всегда, везло. Он относился к тем счастливцам, которые
так и не создали своей философской системы, потому что те или иные
обстоятельства всегда мешали им довести до логического конца мимоходом
высказанные мысли. Вот и сейчас он вынужден был прервать себя на полуслове.
В дверях кабинета во всем своем великолепии стоял иерарх в клобуке.
- Архиепископ Антоний - товарищ председателя Совета милиции
Косачевский, - сказал Карташов, представляя нас друг другу.
- Весьма приятно, - густым баритоном сказал Храповицкий, и его
белоснежная борода широким веером легла на грудь. В клобуке с бриллиантовым
крестом и осыпанной драгоценными камнями овальной панагией он был
иконописен, красив и величествен.
Так вот он какой Антоний Храповицкий, мечтавший стать банщиком при
всероссийской кровавой бане!
Теперь я понимал честолюбивое стремление архиепископа возглавить
русскую православную церковь. С такой импозантной внешностью, конечно,
обидно было уступать патриарший престол невзрачному Тихону. Но что
поделаешь? Судьба.
В сравнении с Антонием остальные члены депутации Поместного собора
изрядно проигрывали. Нарочито мужиковатый, неряшливый Восторгов в
сапогах-бутылках; полнотелый и коротконогий присяжный поверенный Кротов,
бывший юрисконсульт святейшего Синода; чувствительный, страдающий подагрой
граф Олсуфьев, то и дело подносящий платочек к глазам (графа умилял вид
вновь обретенных священных сосудов), - куда им было тягаться с несравненным
Антонием!
Разве вот только архимандрит Димитрий... Но тот, замкнутый и
молчаливый, держался в стороне. Антоний Храповицкий, Восторгов и Олсуфьев
были ему неприятны. И, несмотря на искреннее желание побороть свою
недостойную христианина греховную неприязнь, он не в состоянии был этого
сделать. И это угнетало его еще больше.
"Тяжело жить на свете таким, как Димитрий, - подумал я. - Да и где им
жить? Разве что в захолустном монастыре... Но много ли останется подобных
обителей через год-другой? Да и какие стены уберегут от наступающей со всех
сторон жизни? Время пустынников прошло. Их больше не искушают, но к ним и не
прислушиваются".
Я уже знал, что с Димитрия, по ему личному ходатайству, вскоре будет
снята забота о патриаршей ризнице, и он собирается замаливать людские грехи
в Валаамской пустыни или на Соловках. Ну что ж, попутного ветра!
Между тем противоборство пессимизма, оптимизма, прагматизма,
рационализма и еще чего-то закончилось в душе Карташова очевидной победой
чувства долга перед советской милицией. Воспарив над концепцией Дарвина и
собственными философскими изысканиями, он поражал делегатов Соборного совета
знанием предмета и неизвестными им историческими фактами.
Восторгов довольно сопел и приоткрывал рот, будто готовясь выпить
долгожданную стопку померанцевой под свежесоленые ярославские рыжики ("Ах,
мать честная, и до чего большевики Россию довели!"), а граф Олсуфьев,
которому Карташов успел мимоходом напомнить о его славных предках обергофмейстере
при Петре Великом Василии Дмитриевиче Олсуфьеве и
статс-секретаре Екатерины II Адаме Васильевиче, - был растроган и умилен.
Даже у Антония и то разгладились морщины у глаз.
Поэтому, когда я по знаку Волжанина покинул кабинет, чтобы переговорить
из соседней комнаты по телефону с позвонившим мне Бориным, никто, кроме,
возможно, Димитрия, не обратил на это внимания.
Борин доложил мне, что закончил опрос Кербеля.
- Успешно?
- Да, - вопреки своим правилам, четко и уверенно подтвердил он и
продиктовал несколько фамилий, среди которых была и фамилия барона Василия
Мессмера.
- Выходит, что барон сейчас должен быть в Москве?
- Вполне возможно, - сказал Борин. - Если, натурально, еще не
уехал... - И спросил: - Мне приезжать?
- Нет. Уж не сочтите за труд, поскучайте маленько в обществе Кербелей,
покуда мы здесь все не выясним.
Отдав Сухову, Волжанину и Артюхину соответствующие распоряжения, я
вернулся к членам Соборного совета.
Димитрий стоял, как и прежде, у окна. Олсуфьев, комкая в руке платочек,
о чем-то спрашивал довольного самим собой Карташова, а Кротов, Восторгов и
Антоний рассматривали специально положенную мною на видное место стоику
изъятых нами листовок, в которых так красочно расписывалась горестная судьба
сокровищ патриаршей ризницы.
Заметив меня, Антоний нахмурился, а глаза его метнули молнии,
способные, казалось бы, испепелить всю стопку. И хотя листки не загорелись,
всем было видно, что архиепископ возмущен и разгневан.
- Огорчительно, - вздохнул Восторгов, переминаясь с ноги на ногу.
- Порицания и осуждения достойно, - изрек Антоний.
А я добавил:
- И не только порицания, но и судебного разбирательства. Если авторы
этих листовок не утихомирятся, то они будут преданы суду за клевету на
Советскую власть. Нами уже ведется дознание... А как вам известно, тайное
раньше или позже, но становится явным.
- Чаще - позже, - заверил со знанием дела Антоний.
- Возможно, господин архиепископ. Но во всяком случае, о вашем
посещении и обо всем этом, - я обвел взглядом комнату со столами,
уставленными церковной утварью, - через десь будет распубликовано в
газетах...
Дверца мышеловки захлопнулась.
- В газетах?! - Восторгов болезненно крякнул, будто вместо смирновки
дернул скипидару или чего похуже.
Граф Олсуфьев поспешно спрятал в кармашек платок, глаза его мгновенно
стали сухими:
- Как прикажете вас понимать?
- В самом прямом смысле, ваше сиятельство.
Лишь в лице Антония ничто не дрогнуло. Он пробежал глазами подсунутое
мною краткое сообщение для газет.
- Ну что ж... - Не без любопытства посмотрев на меня, Антоний интимно
и, пожалуй, даже с некоторой симпатией спросил: - Вы в кавалерии никогда не
изволили служить?
- Не привелось.
- Странно. Ухватки у вас старого кавалериста... - Антоний немного
помедлил, потом сказал: - Что же касается до увиденного, то можете не
сомневаться, - мы беспристрастно доложим обо всем собору. Мы с охотой
поделимся той радостью, которая посетила здесь наши изболевшиеся души.
Впрочем, теперь вы в этом и так не сомневаетесь, - добавил он уже совсем
другим тоном. - А листовки... Листовки - дело прошлое. Простим заблудшим их
прегрешения, ибо они не знали, что творили. Не смею вам советовать, но
необходимости учинять дознание, видимо, уже нет...
Я лишний раз убедился, что русская церковь в лице Антония лишилась
великомудрого патриарха.
Карташов, который, кажется, только сейчас оценил пикантность ситуации,
не прочь был продолжить свои философские рассуждения и поведать членам
собора вспомнившийся ему анекдот. Но они вдруг заторопились, и Карташов,
распрощавшись, ушел вместе с ними, предварительно заверив меня, что сочтет
за честь вновь быть мне полезным.
- Довольны, разумеется? - с едва заметной усмешкой спросил Димитрий.
- Как и каждый, кто бы оказался на моем месте.
У архимандрита были страдальческие глаза.
- "Суета сует, все суета", - грустно и отрешенно процитировал он из
Экклесиаста. - "Что было, то и будет, и что творилось, то и творится. И нет
ничего нового под солнцем. Бывает, скажут о чем-то: смотри, это новость! А
уже было оно в веках, что прошли до нас".
Архимандрит знал на память всего Экклесиаста, поэтому я поспешил
перейти к обсуждению церемонии передачи ковчегов для риз и священных
сосудов. Много времени на это не ушло. А затем я сказал:
- Человек, который участвовал в ограблении патриаршей ризницы, убит,
Александр Викентьевич. Его повесили...
Димитрий перекрестился:
- Зачем вы мне это сказали?
- С корыстной целью, Александр Викентьевич. Я человек от мира сего хитрый
и корыстный. Я все говорю только с целью. Дело в том, что незадолго
до убийства покойника
...Закладка в соц.сетях
