Жанр: Детектив
Убить президента
...упала Пора Большой Покупки. Примерно раз в три месяца моя супруга
заявляла мне, что прохудились мои ботинки. Или что пиджак приказал долго жить.
Или что мы никак не сможем обойтись без четырехтомника Юкио Мисимы.
- Деньги у нас есть, Елена Сергеевна, - сообщил я веско, как и подобает главе
семейства. - Остались еще от премии. Помнишь, на прошлой неделе было у нас коекакое
дельце, после которого начальство раздавало правительственные награды? Я
тогда как раз удачно взял деньгами.
- Вот и отлично, - сказала Ленка. - Я как раз сегодня тоже получила неожиданную
премию. Не пропадем.
- Это ты к чему? - спросил я встревоженно. Кажется, дело было отнюдь не в
Большой Покупке. - Что-нибудь случилось? Родители?...
- Нет-нет, - успокоила меня Ленка. - Я просто сегодня ушла из своей газеты и
некоторое время посижу, если ты не возражаешь, на твоем иждивении.
- Очень хорошо! - сказал я совершенно искренне. Теперь я был уверен, что к моей
последующей просьбе жена отнесется куда спокойнее, чем обычно. - Это весьма
кстати, Ленок. С завтрашнего утра ты вместе с дочкой отправишься погостить к
Володе. Буквально дня на два или на три. Сиди там и носа не высовывай. Даже в
магазин не ходи. Поняла?
Это мудрое решение я принял, пока ехал из МУРа домой. Что-то мне не нравилось, с
какой легкостью три сегодняшних мордоворота вычислили мою принадлежность к ФСК.
- Так точно, - сказала Ленка, изобразив левой рукой некоторое подобие пилотки на
голове, а правой отдавая мне честь. - Слушаюсь, товарищ капитан.
К счастью, Ленка уже знала: есть в моей работе вещи, с которыми просто следует
смириться. Мне уже пару раз приходилось спроваживать маму с дочкой из дому. Один
раз - еще в самом начале моей лубянской карьеры, когда за нашу группу очень
плотно взялись люди Худайбердыева. Мы тогда довольно удачно конфисковали два их
транспорта с анашой, и сам Усман-ага приехал в столицу разбираться. Вторично я
вынужден был на время выселять из квартиры женскую половину семейства, когда
черемушкинская автомобильная кодла стала стремительно наезжать на нас, в самом
буквальном смысле этого слова наезжать.
- Поживешь у Разиных, отдохнешь. Книжечки почитаешь, - сказал я, чувствуя в
своем голосе просительные интонации. Володя Разин - мой двоюродный брат, и его
библиотека шпионского романа, говорят, - сегодня лучшая в Москве. Я отыскал там
даже биографию Лоуренса Аравийского, выпущенную Издательством Наркомата обороны
в 1939 году и тут же изъятую из обращения.
- Что случилось-то? - спросила Ленка. - Объявился сексуальный маньяк, который
преследует жен всех капитанов ФСК?
- Вот-вот, - кивнул я. - Что-то вроде того.
Если честно, я и сам не знал толком, что могло случиться. Но внутреннему голосу
нужно верить. В этом убедила моя не очень долгая оперативная работа. Пусть Ленка
лучше будет пока подальше от меня.
- Кстати, а что это вдруг так стремительно решила уйти? - поинтересовался я,
когда вечерний кофе был выпит и я порадовался семейной идиллии: восемь часов
вечера на дворе, а вся наша семья уже в сборе. - Нет, я не против. Но ты ведь
говорила, что уволишься оттуда, как только подыщешь новое место.
- Осточертело, - односложно выразилась супруга, и мне пришлось потратить немало
сил на уговоры, прежде чем она рассказала мне историю глубокого и окончательного
морального падения Виктора Ноевича Морозова.
История, что ни говори, тягостная. Когда Ленка пришла в "Свободную газету", та
еще соответствовала своему названию. Но уже ненадолго...
- Какая, кстати, Лера Старосельская? - без всякой задней мысли уточнил я. - Та
самая, полная, из Демократического Альянса?
- Точно, она, единственная и неповторимая. Валерия из ДА.
В моих мозгах что-то мгновенно щелкнуло.
- Постой-постой? - заторопился я. - Откуда Валерия, ты говоришь?
Ленка непонимающе уставилась на меня:
- Ну, из Дем.Альянса же. Сокращенно ДА.
Бог ты мой, подумал я с чувством глубокого, раскаяния. Какой же ты кретин, Макс!
Вообразил, что Д. и А. - это инициалы, отчество и фамилия загадочного Андра. А
это ведь наверняка именно партийное сокращение! И фигура Леры выходит очень
подходящей. Бомбистка-революционерка, готовый кадр для теракта.
- Солнышко, ты прелесть, - объявил я, вылетая из-за стола. - А теперь, извини,
дела. Я ведь только поужинать заехал и на тебя посмотреть. Мне пора обратно на
Лубянку. Совещание со спецконтингентом, - прибавил я внушительно. Такие слова
придают твоему вранью убедительность.
- Ты же еще пять минут назад не собирался никуда уходить? - подозрительно
спросила Ленка. - С чего бы это вдруг?
Я тем временем уже лихорадочно натягивал ботинки.
- Конспигация, Наденька, конспигация, - сообщил я с незабываемой ленинской
картавинкой. - Смольный на проводе. Будем бгать. Хогоший пговод, медный.
Пгигодится.
- Да ну тебя, - махнула рукой Ленка. - Вечно у тебя шуточки.
Как хорошо, что со студенчества научился такому милому трепу. Любые свои
проблемы легче легкого спрятать от жены за всеми этими незамысловатыми
шуточками. Ей ведь совершенно не надо знать, что случилось с "Кириченко".
Вернее, со старшим лейтенантом Игорем Дроздовым. Он ведь так и умер, пытаясь
предупредить нас о завтрашнем покушении. Отдал свою молодую жизнь за господина
Президента. И принял смерть от подручных все того же господина Президента. Какая
нелепость. По-ли-ти-ка! О, какое счастье, что я - не политик.
На лестнице я чуть не споткнулся на банановой кожуре. Это прогресс, черт возьми,
думал я, длинными прыжками направляясь к метро. На чем мог раньше споткнуться в
родном подъезде советский человек? В лучшем случае на картофельных очистках, в
худшем - на кошачьем дерьме. А теперь во всех лавочках лежат навалом ананасы,
бананы, киви. Кушай, если в кармане кое-что шелестит. Но и за то спасибо.
Я честно старался выкинуть из головы все политико-банановые дела, но вдруг
вспомнил, что наш Президент, когда еще не был Президентом, торжественно пообещал
закрыть по стране все эти коммерческие торговые точки. Точки пока стоят, хотя и
сильно прижатые налогами. Но только что там говорил Некрасов по поводу
релаксации? Возьмет и ликвидирует завтра, вырвет с корнем эти жалкие палатки.
Надо же вернуть россиянину его законное право поскальзываться в подъезде
исключительно на кошачьем дерьме.
Глава 30
ПОСОЛ УКРАИНЫ КОЗИЦКИЙ
В двадцать часов пятнадцать минут пришел факс из Киева. Я только-только надумал
подремать после ужина, как глупая Анеля внесла мне этот листок на подносе. Как
будто это был не кусок бумажки, а по крайней мере кремовый торт.
Эта дурочка поспешила сообщить мне безумно радостное известие, что Киев дал
добро на посещение Большого.
- Ты-то что улыбаешься? - сказал я брюзгливо. - Билетов действительно два, но
вторым пойдет пан Сердюк. Все-таки не пустое место, атташе по культуре. Должен
ведь он следить за новинками мировой культуры. Иногда - представь, Анеля! - эта
культура бывает и в москальском царстве-государстве.
- Не очень-то и хотелось, - дрожащим от обиды голосом заявила моя гордая
секретарша и, смахнув на стол содержимое подноса, вышла за дверь. Глядя на ее
запунцовевшие щечки, я уже не в первый раз пожалел, что вышел из романтического
возраста и притом нахожусь при исполнении.
После чего я взял в руки злосчастный факс. С каким удовольствием я прикинулся бы
завтра больным и отправил в театр вместо себя ту же Анелю. Вместе с Сердюком они
бы неплохо смотрелись. Но теперь уже это сделать адски сложно. Согласно факсу,
вопрос этот серьезно прорабатывался в Министерстве иностранных дел. И в итоге
было принято взвешенное, как они считали, решение: в театр идти, на провокации
не поддаваться.
То, что я и думал.
Факс был длинным. При встрече с российским Президентом - если она состоится в
театральных кулуарах - рекомендовано было не упоминать в разговоре проблемы
Крыма, Донбасса, курса карбованца, положения лиц без гражданства и с двойным
гражданством, нашего долга "Экспортнефти", отказа парламентарию Маслову во
въездной визе... и так всего сорок восемь пунктов. Чувствовалось, в МИДе вдумчиво
проработали все возможные варианты и составили список запретных тем, что
называется, с запасом. Следуя этим инструкциям, я смог бы вести более-менее
осмысленный разговор с российским Президентом только о погоде и только на
протяжении примерно пяти минут: по истечении данного срока я бы обязательно влез
в какую-нибудь из нерекомендованных областей. Знаем мы эти разговоры о погоде.
Факс я собственноручно подшил в секретную папку с входящими документами, поборов
в себе искушение тихонько отправить листок в жерло машинки для уничтожения
бумаг. И потом уверить Борщаговку, что факс просто не дошел. Вполне, между
прочим, обыкновенное дело. И не такие бумажки терялись в пути.
Я с сожалением закрыл папку и заодно отложил в сторону недочитанного Чейза.
Все было плохо. Значительно хуже, чем мог предполагать Киев.
На берегах Днепра не почувствуешь того, что я ощущал здесь, в Москве. Эту
наэлектризованную атмосферу тихой враждебности, которая шла из Кремля. Это
трудно было понять по газетам и брифингам, по ТВ и официальным речам. Это надо
было просто чувствовать.
На Борщаговке некоторые меня считали паникером. Конечно, там все все знали лучше
моего и на мои отчеты, я уверен, поглядывали юмористически. У старого дурака
мания преследования. Пора подыскивать ему замену. Или что-то в этом роде. Мои
мрачные прогнозы не вписывались в их замечательный план, согласно которому
внутренний курс на незалежность дополнялся внешнеполитической доктриной так
называемой взвешенности и так называемого корректного дружелюбия. Проще говоря,
в Киеве брали за образец поведение глупенькой беременной курсистки из анекдота,
которая надеялась, что как-то все само рассосется.
Черта лысого рассосется! После 12 июня беременность вступила в необратимую фазу.
Мы беременны войной, вот что, подумал я. Дай Бог, если холодной. В Киеве
кажется, что если демонстрировать дружелюбие и не касаться в беседах с
московским вождем сорока восьми запретных пунктов, то обстановка постепенно
нормализуется. Похоже, на последнее надеются не только в Киеве, но и в
Вашингтоне, Лондоне, Берлине, Париже, Токио... Они и слетаются завтра в Москву,
собираясь откупиться от будущей войны. Ну да.
Он нам покажет сорок восемь пунктов. Он нам покажет корректность и дружелюбие.
Готовьтесь, мои коллеги. Он нам покажет конструктивное сотрудничество двух
держав на взаимовыгодной основе, дорогой премьер. В сорок восемь часов.
Я принял валидол, запил из графина. В театр завтра все равно придется идти,
горько подумал я. Исполнять государственную доктрину. Стараться попасться на
глаза и корректно-дружелюбно говорить о погоде. Демонстрируя тем самым, будто
ось Москва-Киев тверда и нерушима. Осью тебя по башке!
Может быть, напиться? От мировой войны это не спасет. Но раньше, еще в Киеве,
это универсальное средство неплохо мне помогало от мировой скорби.
Я нажал на кнопку звонка, и через секунду ко мне в кабинет впорхнула верная
Анеля. К счастью, обижаться на меня долго она не умела.
- Слухаю, Васыль Палыч! - Она преданно посмотрела мне в глаза.
Я откашлялся.
- Вот что, Анеля, - сказал я. - Пошукай мне...
- Горилочки? - обрадовалась она. - Та зараз.
Я сглотнул слюну. Посольскую горилку делали на заказ, специально для приемов, и
у нас на фуршетах из-за нее вечно было не протолкнуться. Однако я был уверен,
что через десять минут из посольства уйдет шифровка на Крещатник. О том, что
шановний пан посол Козицкий выпивает на рабочем месте. Конечно, наплевать на
бдительность родного Сердюка - работа у него такая, собачья. Но только еще через
час эта шифровка будет уже на Борщаговке и положена на стол министру. И референт
аккуратно намекнет, что старый паникер - еще и пьяница. Отправим-ка его третьим
секретарем в Тринидад или в эту, в Луанпрабангу. Господи, я и слова-то этого не
выговорю!
- Ну, як же? - вновь подала голос Анеля. - Горилочки пошукать, чи ни?
- Кофе, - трусливо сказал я. - И покрепче.
ТЕЛЕЖУРНАЛИСТ ПОЛКОВНИКОВ
Притворяться Басовым можно только по телефону. При личных контактах надежда была
только на мою некоторую популярность. В конце концов, физиономия моя на ТВ
изрядно примелькалась.
Не знаю, для всех ли. Вот и повод проверить...
К счастью, моя известность простерлась и на сотрудников морга близ Лефортово.
Открывая мне дверь, пожилая прозекторша засмущалась, как девочка. Затем на ее
лице любопытство смешалось с тревогой.
- У нас будете снимать? - спросила она обеспокоенно. Я заверил, что не буду,
черкнул автограф на предусмотрительно захваченной открытке, чем чрезвычайно
расположил ее к себе. Я был уверен, что теперь могу рассчитывать на самое доброе
к себе отношение. Вплоть до вскрытия без очереди. Хотя как раз с этим я бы не
торопился. Можно и подождать, время терпит.
Узнав, что мне нужна всего лишь короткая справочка, любезная прозекторша тут же
самолично залезла в журнал и показала мне необходимую запись. Через две минуты
пред мои светлые очи предстал санитар Глеб, который как раз дежурил в прошлую
ночь и сейчас заканчивал эту смену. Санитар Глеб, как видно, тоже меня узнал, но
лишних вопросов не задавал и согласился уединиться со мной в одной из пустующих
прозекторских и ответить на пару моих пустяковых вопросов.
Внешне длинноволосый субтильный Глеб походил на усталого и разочарованного во
всем хиппи. Есть такие лица, на которых выражение вечной хмурости запечатлено
почти с самого рождения. По крайней мере, с того момента, когда младенец понял,
что мир вокруг жесток и вкусного молока не хватит надолго. Такие лица я встречал
где угодно - в Люберцах, на набережных Владивостока и среди тусовки в ГринвичВиллидж.
- А скажите, Глеб, - спросил его я. - Было ли в том случае нечто необычное?
- Да нет, - пожал неопределенно плечами санитар. - По виду типичный пример
уличного нападения. Так бьют, когда не стараются ограбить. Немотивированная
жестокость, понимаете?
Я понимающе кивнул.
- Так это была не автомобильная авария? - изобразил я удивление. Официальная
версия давно протухла и требовались только еще детали.
- Нет, конечно, - уверенно ответил Глеб. - Характер повреждений не тот. Мы такие
штуки еще на четвертом курсе, на судебной медицине прошли. Ошибиться никак
невозможно.
- Хорошо, - согласился я. - А как выглядели родственники, которые, как вот тут
написано, в 4.20 забрали тело?
Глеб помолчал, очевидно, отыскивая подходящее выражение.
- Такие шкафы без особых примет, - сообщил он мне наконец. И прибавил: - Только,
я думаю, совсем это не родственники.
- А кто же? - Я продолжал играть удивление.
Санитар Глеб без колебаний ответил:
- Да фискалы. Я эту вкрадчивую манеру чекистов наших давно изучил. Всегда мягко
стелят, да жестко спать. Патока с толченым стеклом.
Я снова кивнул. Пока все, сообщенное мне Глебом, прекрасно укладывалось в схему
генерала Дроздова. Ясное дело, забрать труп должны были именно чекисты. Каким-то
ведь образом попало тело Игоря Дроздова на стол в длинном темноватом зале на
Лубянке.
- А почему не стали вскрывать? - спросил я.
- Родственники отказались, - ответил Глеб. - Из родственных чувств. Сказали, что
и так все ясно, предъявили официальное разрешение на вынос тела и покойника
унесли.
- Ну, а кем подписано было это разрешение? - Мне показалось, что я нащупал хоть
какое-то приближение к самому главному.
Санитар Глеб тут же разрушил мои хитрые построения.
- Никем, - просто сообщил санитар Глеб. - Это такая стандартная форма с грифом и
печатью. Подпись там не требуется. Иногда, правда, ее там ставят, для
наглядности. Но это не тот случай. Наглядность тем шкафам не была нужна. Они
сами по себе наглядность.
Я вздохнул. Дело начинало буксовать. Столько людей - и ни одного серьезного
подозреваемого. Комиссар Мегрэ тебя бы явно не похвалил, Аркаша. Ладно,
переживем. Примерно так или почти так было на съемках в Голландии. Голландцы
вокруг относились к нам чрезвычайно предупредительно. Но из-за того, что целыми
днями у них шел дождь, ничем реальным помочь не смогли.
- Ну, допустим, - сказал я Глебу, чувствуя себя в шкуре сыщика все более
неуютно. - А кто были те, что принесли к вам тело?
Глеб немного оживился. Выяснилось, что они назвали себя случайными прохожими, но
явно врали. Когда он, Глеб, вышел в коридор, то услышал, как эта троица общается
между собой. Причем так, как это делают весьма знакомые люди, да и к тому же
когда среди них есть начальник и подчиненные.
- Так это, выходит, тоже были фискалы? - поинтересовался я. - Одни фискалы
передают тело другим. Немного непонятно, зато интересно. Хорошо соответствует
ментальности Лубянки.
Санитар Глеб не переспросил меня, что такое ментальность, и это сразу прибавило
у меня к нему симпатий. Бывает же так: десять минут поговоришь - и уже
чувствуешь комфорт, словно знаком с человеком добрых десять лет. Несмотря на
хмурость и внешность хиппи. Такие знакомцы у меня всегда были наперечет.
- Нет уж, как раз ЭТИ точно фискалами не были, - после некоторого раздумья
произнес Глеб. - Манеры не те. У каждого из них не было лубянских привычек
превращаться в человека-тень. Зато у каждого наглости хватало на пятерых. Больше
всего они похожи на президентских соколов или на рэкетиров. Что, в принципе,
одно и то же.
Я удивленно поднял брови. Такая жесткость в суждениях сегодня уже не очень в
моде. Закон об оскорблении личности Президента был подписан и скоро должен был
начать работать.
- Опишите, пожалуйста, этих гавриков, - попросил я.
- А хотите, я их лучше нарисую? - вдруг предложил мне Глеб.
Определенно человек был с сюрпризами. Кого только не встретишь в стенах
районного морга. В том числе и санитаров.
- Глеб, а вы что, умеете? - от неожиданности не слишком вежливо поинтересовался
я. - Я к тому, что вы вроде медик...
Нисколько не обижаясь, Глеб все с тем же сосредоточенно-хмурым выражением лица
усталого хиппи вытащил из ящика стола планшет и карандаш. Я встал за его спиной
и стал, затаив дыхание (правда, затаив!), смотреть, как из нескольких штрихов
рождались живые лица - одно, другое, третье. Это были не шаржи, хотя и не
обычные портреты. В каждом из трех лиц преобладала какая-то одна черта: у одного
крепкий нос, у другого чуть оттопыренные уши, у третьего - крупные мясистые
щеки. Такой скоростью и такой изобретательностью не смогли бы похвастать и
многие мои знакомые профессиональные графики.
- Примерно они выглядели так, - произнес Глеб, закончив работу, и протянул, мне
планшет.
- Глеб, да почему же вы сидите здесь, в морге? - спросил я совершенно
искренне. - Вам медицину бросать надо и только рисовать...
- Пробовал уже, - покачал головой усталый хиппи. - Два месяца пытался
подрабатывать в подземном переходе на Арбате. Прогорел.
- Отчего же? - удивился я.
- Народ обижался, - впервые за всю нашу беседу хмыкнул Глеб. - Ты, говорят,
делаешь нас еще хуже, чем в жизни. Мы, говорят, свои рожи и так каждое утро в
зеркале видим. Ты, мол, сделай нас красивыми...
Я не выдержал и тоже хмыкнул. Такие монологи насчет красоты у нас любит
произносить Александр Яковлевич. Не все же так мрачно в жизни, Аркадий
Николаевич. Есть ведь и позитивные стороны. Поменьше пессимизма, дорогой Аркадий
Николаевич. В общем, сделайте наши рожи красивыми.
Я внимательно стал разглядывать портреты, сделанные по памяти санитаром и
художником Глебом. Глядя на эти физиономии, ей-богу, трудно было стать
оптимистом. Больше всего от них хотелось бежать куда подальше.
Погоди-ка бежать, Аркаша, сказал я сам себе. А ведь эта щекастая рожа тебе
определенно кого-то напоминает. Минутку-минутку... Ну да, бильярдная в ЦПКиО,
некогда имени Горького, а теперь безымянном. Этот щекастый года полтора назад
классно умыл тебя на двадцать баксов. С кем же я тогда был в парке? С Анютой? С
Надеждой? С Ириной? Уже не припомню. Зато помню, как захотелось пофорсить и на
глазах у дамы выиграть хотя бы партию у маркера. Одну я тогда точно выиграл, а
вот три проиграл. И нам не хватило на такси.
- Спасибо, дорогой Глеб, - задушевно сказал я, сложил рисунок и протянул
санитару свою визитку. - Позвоните мне. Я знаю один хороший еженедельник, где
такие графики, как вы...
Глеб аккуратно спрятал в карман карточку, но покачал головой.
- Нет уж, спасибо, - ответил он. - Еще попросят изобразить нашего господина
Президента. И у вашей газеты из-за меня потом будут неприятности.
В глубине души я вынужден был признать несомненную правоту этих слов. Господину
Президенту едва ли понравится портрет в такой манере. Правда, ему-то как раз на
зеркало неча пенять... Бог ты мой, отчего наш народ так любит юродивых и убогих?!
ЭКС-ПРЕЗИДЕНТ
Когда я вошел в комнату дочери, моя Анька сидела на диване возле раскрытых
чемоданов и рыдала в голос. Игорек и Максимка в полном восторге носились вокруг
горы вещей, которые предстояло как-то запихнуть, и самозабвенно орали. В
телевизоре кто-то в кого-то стрелял. Шум стоял, как в Государственной думе во
время утверждения бюджета.
Я выключил звук у телевизора, сунул внукам по долгоиграющему финскому леденцу, а
Аньке сказал:
- Ну, что ты как маленькая... Рева-корова.
Пацаны мгновенно замолчали, углубившись в конфеты.
Доча перестала рыдать, зато начала всхлипывать. Я погладил ее по голове, утер ей
слезы и сопли кстати подвернувшимся платком и присел рядом. Анька лицом пошла
больше в меня, чем в мать. От меня ей перепали высокий лоб, нос картошкой и
волевой подбородок. От матери достались только огромные глаза-тарелки. Такие
глаза любит придумывать на своих картинах художник Глазунов. Только у Аньки они
настоящие, без обмана. Ничего придумывать уже не надо.
- Па, я не хочу никуда лететь, - все еще всхлипывая, проговорила дочь. - Или
чтобы ты вместе с нами... Я погрозил ей пальцем:
- Кончай ныть и слушай. Разнюнилась, понимаешь. Меня они никогда не выпустят, да
и нельзя мне уезжать никак. А ты рыбешка мелкая, тебя они отпускают. Не задаром,
конечно, но отпускают. Останешься - убьют. И тебя, и меня, и пацанов. Объявят
потом, что напали террористы. Или там грабители. А может, вовсе ничего не
объявят. С глаз долой - из сердца вон.
Анька с ужасом поглядела на меня.
- Пап, ты что? Они, конечно, сволочи первостатейные, но убивать... Три месяца ведь
прошло уже при этом, при новом, - дочка поежилась, - и ведь пока все нормально.
Почти, - поправилась она.
Вот именно что почти, подумал я. Мелкие, незначительные детали. Десяток странных
несчастных случаев и самоубийств в столице. Закрылась пара либеральных газет.
Курс доллара подскочил сразу на полтораста пунктов. Что-то непонятное
происходило на южных границах. Батыров, когда еще он был жив, а меня охраняли не
так тщательно, рассказывал о новых таможенных правилах. Новый президент, такой
говорливый в Думе, на своем новом посту не произнес ни одной зажигательной речи.
Ни по одному принципиальному вопросу. Все эти брифинги и пресс-конференции - я
за ними внимательно следил по ящику - похожи были на переливание из пустого в
порожнее. Пресс-секретарь старался как мог, надувал щеки, краснел, когда его
спрашивали о ценах на хлеб и сахар, бормотал про временные трудности.
Что-то вызревало, как опухоль. Я чувствовал это верхним чутьем, словно хорошая
овчарка. Мне ведь и удалось-то шесть лет продержаться на этом месте в этой
стране, потому что чутье не подводило. Теперь нюх, конечно, не тот. Старый стал
песик. Но лучше, чтобы Аньки и внуков здесь поблизости не было. Запах опасности
тут был очень силен. Ребятки, которые меня как будто охраняют, автоматики свои
не для развлечения носят.
- Не спорь со мной, - произнес я сердито. - Если папа просит: "Уезжай!" -
значит, уезжай. Папа тебе плохого не посоветует. Ну, а коли выйдет, что старый
болван и только пугает, всегда сможешь вернуться.
Я пододвинул чемоданы.
- Укладывайся, не торопись. Самолет твой завтра после обеда, так что время есть.
Особо не нагружай, бери самое необходимое. Остальное во Франции сама купишь. Не
забыла еще французский, а?
Анька машинально кивнула. В свое время она заканчивала французское отделение
филфака, работала переводчицей в Госкино и, как я помнил, лопотала довольно
бойко.
- Пап, ведь не фашизм у нас, - сказала она. - В лагеря вроде не сажают, Дума
работает. Он даже твоего премьера пока не сменил. Может, ты все-таки зря
пугаешься и меня пугаешь? Войны-то не предвидится, Запад опять же готов идти нам
навстречу. Вот завтра вся семерка в гости к нам, кредитов дадут. А ты, между
прочим, к ним сам ездил...
- Уела, доча, - усмехнулся я. - Было дело, ездил. И денег просил. А теперь,
обрати внимание, они сами предлагают. Чуют запашок смерти, откупиться пытаются.
Очень, понимаешь, неприятно ждать, когда жареный петух в одно место клюнет.
- Так, думаешь, клюнет? - тихо спросила Анька. Желание спорить, к счастью, у нее
прошло.
Вместо ответа я подвел ее к окну и показал пальцем на наших охранников. Эти
молодцы внизу тренировались с манекенами. Бросали через себя, прикалывали
острыми длинными ножами. Приемы у них получались пока неважно, однако ножами они
пользовались уже с уверенностью хороших мясников.
- Видела? - спросил я. - Усекаешь?
- Ага, - почему-то шепотом ответила мне Анька. - Усекаю. Ты прав, па, не оченьто
они похожи на охранников.
За спиной раздался громкий визг, и мы с дочкой одновременно вздрогнули. Это
пацаны дососали свои леденцы и устроили громкую потасовку, прямо на куче вещей.
Хорошо, что у меня всегда был припас для этих малолетних хулиганов. Я быстренько
достал по шоколадке и вручил Игорьку и Максимке. Потом повернулся к Аньке,
которая, как зачарованная, стояла у окна, не в силах оторваться от зловещего
цирка внизу.
Я взял ее за руку, потянул за собой и усадил на диван рядом с чемоданами.
- Ну, какая ж это охрана, - объяснил я. - Это конвой. Охрана охраняет, а эти нас
с тобой караулят. Посуди сама: за последний месяц ни одного звонка, н
...Закладка в соц.сетях
