Жанр: Детектив
Автобаза
... когда капитализм нас окончательно задушит?
— Водка тебя раньше задушит, — тихо сказал Артеменко.
— Ты не прав, напарник, я его раньше задушу, если не скажет, кому продал
шланг. Баба Катя вас простила, но я возьму грех на душу, — предупредил Генка.
Глаза самого трезвого сузились, а рука потянулась в карман.
— И не думай, — предупредил Димон. Но тот был готов к схватке, и пришлось
резким ударом монтировки по предплечью остановить его.
— Сука! — поднялся с табуретки ближний к Геннадию мужик и тут же оказался
под кроватью, сбитый прямым в челюсть.
— Это не я... Честно. Я потом пришел, — уверял третий, оставшись в
одиночестве, потому что и второй растянулся на полу, попробовав боднуть
Артеменко головой.
— Кому продали? — спросил его Генка.
— Говорили, Михасю. Это не я. Честно.
— Пошли, честный пионер, покажешь.
Третьего посадили в кабину между собой и поехали в Палиху. Всего семь
километров. Теперь летели по двум деревням на форсаже. Перед Палихой пошли
тихо.
— Чего деревню Палихой назвали?
— Горели часто. Здесь самый лучший самогон гнали. Пока гнали, пробовали.
Вот и горели, — объяснил пленник и даже улыбнулся.
— Могли и Самогоновкой.
— Могли... —согласился пленник. —Вон его дом.
— Сиди и не рыпайся, — предупредил Дима.
— А то накостыляем по дороге, — добавил Геннадий.
Они вышли из машины и направились к указанному дому.
— Вот гнида, — Генка указал на колонку, от Которой через забор тянулся
шланг; их шланг, они узнали его по патрубку, который самолично смастерил из
трубки большего диаметра Дмитрий. А ну-ка, взяли...
Напарники вцепились в шланг и что есть силы дернули на себя. В огороде по
ту сторону дома раздался вопль. Оказалось, Михась стоял одной ногой в кольце.
Друзья побежали к машине, не выпуская шланг из рук. Ничего не понимающий
Михась, пробороздив телом томаты и огурцы, остановился, когда влетел головой в
лежащую на огороде бочку. После этого истошный крик прервался. Сходила с ума
собака на цепи, метались в исподнем жена и теща. Палиха проснулась. Где-то
забили в рельс, созывая людей на пожар...
Петля ослабла, нажравшимся питоном шланг скользнул в траву, потом через
забор в фургон Ласточки, где его снова аккуратно свернули.
Проезжая по улице Ленина, остановились у дома старухи. Баба Катя дежурила
у калитки. Артеменко выбрался из кабины, достал шланг и перебросил через забор:
— Возьмите, баба Катя. Вернули.
— Раскаялись... —из кабины добавил Климов.
— Спасибо, — сказала старая и протянула поверх калитки сверток; Артеменко
машинально взял.
— На обратном пути заскочим, проверим, все ли цело, — громко, чтобы
слышали соседи, сообщил Артеменко.
Баба Катя перекрестилась.
Выбрались на трассу. До пограничного КПП оставалось не более шести
километров.
Встали в хвосте колонны для пограничного и таможенного досмотра. Здесь их
знали. Пока стояли, развернули сверток. Там оказалась жареная курица.
— Мать моя, она же последнюю несушку под нож пустила...
Глава 24
МАРИЯ ИГНАТЬЕВНА
Она пришла домой с одной мыслью:
Как он там?
Не ощущая вкуса, поела
любимой окрошки. Зашла соседка — вернула кофемолку. Оказывается, в тот день,
когда увезли в больницу Глотова, брала на часок. Соседке не терпелось
поделиться новостями, но отрешенный вид Марии Игнатьевны не располагал к
беседе. Соседка поинтересовалась, не больна ли Маша. А может, на работе
неприятности? Но Маша уверила, что все в порядке.
Соседка подумала, что Маша влюбилась. И была недалека от истины. С тех
самых пор, как на пороге квартиры возник этот карьерист Глотов и предложил
работу, с Марией Игнатьевной что-то произошло. Она не сразу поняла, что
влюбилась. Нет, сначала он просто понравился. Выходит, когда работала в
таксопарке, не разглядела?
Мария Игнатьевна старательно гнала от себя крамольные мысли. Они с
Глотовым уже не молодые, но мужчины стареют позже. Она подошла к зеркалу,
зажгла свет и бра. Морщины, морщины, морщины... Проклятые морщины. Выключила
верхний свет. Картинка улучшилась. Тогда залезла на антресоли, достала коробку
с инструментами и лампочки. Выбрала сорок ватт, потом, обжигаясь, выкрутила
семьдесят пять в бра и поставила новую. Стало еще лучше.
Мария Игнатьевна бросилась в спальню и достала все содержимое из
туалетного столика. Не густо. Два тюбика помады, карандаш, вековой давности
пудра. Взглянула на руки — ногти безобразные. Вдруг вспомнила про соседку.
Сбегала на кухню, схватила кофемолку и позвонила в дверь напротив.
— Верочка, я кофе не пью, готовлю его только для гостей, но ко мне ведь
никто не ходит. Возьми, — и протянула кофемолку.
— Ну... Я не знаю, — растерялась соседка.
— Мне денег не надо. У тебя лак есть?
— Лак? Для пола?
У соседки недавно был ремонт.
— Для ногтей. Мне бы пару флакончиков. Не знаю, что надеть. Разных.
Влюбилась, укрепилась в мысли Верочка, и побежала за лаком.
— Вот, выбирай. А лучше сначала платье.
Маша побежала домой — выбирать. Гардероб у нее был приличный, но несколько
устаревший — ретро.
Мария Игнатьевна не знала, на чем остановиться. Позвала соседку. Та все
поняла. Прихватила пузырьки и пришла в квартиру Маши.
— Давай демонстрируй. Да не прикладывай, демонстрируй. Снимай с себя все.
— Все?..
Маша разделась.
— Слушай, от тебя мужики должны балдеть. Я имею в виду настоящих мужиков,
которые разбираются. Животик малюсенький. Попка еще держится. Грудью кормила?
— Не успела. Умер ребенок...
— Сколько твоему избраннику?
— Как мне.
— Это плохо. Мужики умирают рано, хотя стареют поздно.
Мария Игнатьевна поразилась одинаковости их мыслей.
— Стало быть, не будем скрывать природные достоинства. Никакой шерсти,
милочка, лето на дворе. Зачем тебе училкой наряжаться. Будешь у нас Марлен
Дитрих, но без шляпы.
— Шляпа есть.
— Ну-ка пройдись... Другой коленкор. Надевай шляпу. Так... Здесь подмажем,
а здесь вотрем. Стой, я сейчас.
Соседка убежала к себе. Мария Игнатьевна посмотрела на себя в зеркало и
увидела почти незнакомую женщину.
Вернулась Верочка:
— Вот, накинь. Чешская бижутерия. Скромно, но со вкусом и, главное, — к
шляпе подходит.
...Через час при полном параде Мария Игнатьевна отправилась в продуктовый
магазин, где купила курицу, йогурт, сметану, сок с мякотью абрикоса и еще нечто
импортное в красивой банке с непонятным названием. Понравилась банка.
Теперь на вокзал. Как он там?
Странно выглядела дама в роскошной шляпе и в туфлях на высоких каблуках,
тащившая объемную продуктовую сумку.
Мужчины оборачивались.
ДОРОГА
Генок привычно сбросил скорость, когда с вершины холма увидел в низинке
указатель населенного пункта, а на следующем подъеме — аккуратную маковку
местной церквушки. И мелькнувшее на жести название, и церква, и жители села, и
их промысел — все было знакомо напарникам: Не раз и не два останавливались тут
на дневку. В середине девяностых эти места заслуженно пользовались дурной
славой. На участке в тридцать — сорок километров выше и ниже сельца с
регулярностью школьного рассписания, составленного неведомым и всемогущим
завучем, совершались весьма дерзкие и долгое время безнаказанные преступления.
Попросту говоря, объявилась банда дорожных грабителей. Зацепок у милиции была
масса — и вместе с тем ни одной. Каждое новое ограбление — дальнобойщика ли,
простого автотуриста или почтальона-велосипедиста с крохотными пенсиями в
кожаной сумке — не приносило ничего нового. Но удивляли дерзость, граничащая с
глупостью, и жестокость преступлений. А еще периодичность — в церковные и
советские праздники;, на дороге вдруг воцарялись мир и спокойствие.
Страдали от этого многие, но поделать ничего не могли. Пока за дело не
взялась одна коммерческая фирма, не раз
пощипанная
налетчиками. Была нанята
группа отчаянных водил и профессиональных бойцов. Бойцов посадили вместо груза,
а водилам вменилось в обязанность во время заправок, дневок и остановок по
нужде осторожно
проговариваться об истинном характере ценного груза
.
В первом же рейсе на трассе было выловлено несколько бандитских групп, но
все это было не то, что ждали. К тому же операция проводилась на Красную Горку.
Зато, когда миновали праздники, на означенном участке взяли сразу до двадцати
человек. Все они оказались жителями одного села. И история их типична и
поучительна...
С окончательным развалом социалистического способа хозяйствования,
закрытием лесопилки, щебеночного карьера и куриной фермы жителям не оставалось
более ничего, как положить зубы на полку и тихо дожидаться голодной смерти, ибо
только старушки еще сохранили навыки возделывания огородов, с них кормились и
приторговывали на обочинах. Весь цветной металл ободрали, свезли в район даже
аллюминиевую посуду и старые аккумуляторы.
Сейчас трудно сказать, кому первому пришла в голову мысль начать чистить
проезжих. Возможно, кто-то остановился в окрестностях из-за поломки, призвал на
помощь местного жителя, а потом расплатился за услуги товаром из кузова, но
факт остается фактом — товар пришелся по вкусу. Однако рассчитывать, что в
ближайшем будущем такие аварии станут постоянным источником дохода, не
приходилось.
Счастливчик поделился своими соображениями с друганами, и скоро в кровавый
бизнес включилось почти все взрослое население. Были изготовлены кустарные
металлические ежи, для остановки машин снаряжали на обочину женщин с детьми или
подкладывали бабам под фуфайки подушки — для имитации беременности. А в
праздники отдыхали, замаливали грехи и стыдливо отчисляли местному батюшке
десятину.
Нанятые водилы и бойцы повязали в два дня больше половины трудоспособного
населения, состоялся процесс, виновных распихали по российским исправительным
учреждением ГУИНа. Село замерло в скорби по близким. Затаилось.
Между тем голод, как известно, не тетка, а высвободившееся от разбоев
время требовало употребления. И помог случай. Однажды около горестно бредущей
по обочине женщины остановился водитель-новичок. Ему требовался отдых, ночлег и
определенного рода услуги. И Настя, месяц назад снарядившая тощую посылку на
зону, повела его к себе. Была истоплена печь, закуплены продукты, накормлен
ребенок. Утром водила отчалил, оставив Насте аж сто рублей деревянных.
Первый опыт не остался незамеченным. Да и как? Село. Все на виду. Топят ли
баню, колют ли дрова, выходят ли расфуфыренными на обочину. И село со стыдом,
душевным скрипом (а кто по лихости и внутренней предрасположенности)
переквалифицировалось. Былое забылось. Страсти на трассе угасли, и само
название местечка в разговорах водителей теперь вызывало улыбку, довольство и
хамскую уверенность.
О будущем возвращении преступных мужей и последствиях никто не думал.
— Притормози, — попросил Димон, и Климов выполнил маневр.
Вдоль обочины, метров за триста от первых домов, на небольшом расстоянии
друг от друга стояли женщины всех возрастов и внешностей. Но одно их
объединяло: бесшабашность, рожденная бесстыдством, и выросший из безысходности
по-фигизм.
Перед каждой стоял ящичек или табуретка с миской магазинных огурцов,
картохи, разовых зажигалок или садовых цветов. Но все это было для отвода глаз,
для участкового, для создания образа чистоты и порядочности. Никто всерьез не
собирался торговать продуктами. Здесь торговали телом. Одеты были бабы в лучшее
— из того, что раньше надевалось на праздники, дни рождения и свадьбы, в
присланное родственниками, которым сытнее жилось в городах. Да и неважно,
откуда это бралось. Понятно, что не Париж, не Амстердам я не Берлин... Однако
же и клиент не коммерсант.
— Насть, — позвал из машины Генок, — опять здесь? Ты же обещала...
— Привез? — вместо ответа спросила зачинщица.
— Привез. Но, боюсь, совесть замучает, плохо спать буду. А для нашего
брата, шофера, сон и хороший отдых в пути огромное значение имеют.
— Сна не гарантирую, а банька у меня класс. Еще с мая веничков нарезала.
— Не боишься, твой выйдет — и к ногтю? — не торопился отдавать заказанное
Гун.
— Не выйдет, — весело ответила баба.
— То есть?
— Туберкулез у него нашли.
Климов крякнул. Не похоже, чтобы баба за мужика переживала, а ведь когда
брали, так убивалась. Криком на всю деревню исходила.
— Слушай, кончай с ними. Слушать противно, — отвернулся Димон.
— Не нравлюсь, проезжай дальше. Вон Стефка как вырядилась, — не боясь
конкуренции, махнула рукой в сторону
напарницы
Настя.
Действительно, в конце шеренги стояла за миской с огурцами высокая,
широкая в кости блондинка. Бывшая фельдшерица местного медпункта. Польских
кровей. Славянской красоты.
Климов покосился на приятеля. Стефка вышла на трассу впервые. По крайней
мере, Гун раньше ее здесь не видел. Подозревал, что медичка нравится Димону, а
вывод напрашивался сам: уже несколько раз, минуя село, напарник просил
остановить у медпункта и запасался анальгином, глюконатом кальция или
аскорбинкой. Сейчас он упорно смотрел в другую сторону. Видно, и гордую полячку
приперло, подумал с ожесточением на неизвестных, повергших страну в хаос и
продолжавших бессовестно растаскивать народное, Гун.
Гун достал из-за сиденья три упаковки колготок, купленных по дешевке на
распродаже у центрального входа на ВВЦ. Настя потянулась было за подарком, но
Климов проворно убрал колготы обратно, а из кабины вытащил тонкую книжку с
устрашающей надписью:
СПИД. КАРА ГОСПОДНЯ, ЭПИДЕМИЯ ИЛИ ВСЕМИРНАЯ ЧИСТКА?
— Изучите, законспектируете, на обратном пути устрою экзамен. Кто получит
неуд
, подарков не увидит.
И машина медленно тронулась. Из кабины на обочину к ногам каждой женщины
шлепнулась аналогичная брошюра.
Ласточка набрала скорость. Стефка отвернулась и книжку не подобрала. Оно,
может, и к лучшему — жить все равно в Москве негде, подумал Гун и утопил педаль
газа. Впереди показалась жестянка, обозначающая выезд из села.
— Тормози! Тормози, говорю, — вдруг встрепенулся Димон.
— Ты чего? — испугался Генок.
Димон соскочил на землю и зашагал обратно. Гун посмотрел в зеркало и
догадался: под указателем стояла странная пара — две девочки. А перед ними —
тоже ящик, на котором миска лесной земляники и банка с букетом васильков —
сорняк, а красиво.
— Сколько? — хмуро спросил Димон у старшей.
— Пятнадцать, — за старшую ответила младшая.
Димон протянул деньги. Младшая сноровисто свернула кулек и высыпала ягоды.
В миске еще оставалось.
— Сыпь все, — добавил дензнаков Артеменко. Операция повторилась. Младшая
была счастлива. Нормальные торговки, распродав товар, уходят, не мешкая, за
новой партией. А эти стояли. В руках старшая держала старенькие наручные часы с
одним ушком. Засаленная веревочка была завязана у нее на пальце. Глаза — два
черных колодца.
— Продаешь? — спросил Димон. Старшая молчала.
— Она немая. Говори мне. На сколько идешь? На час? Два? До утра? С баней,
без? — живо и непосредственно поинтересовалась младшая.
Димон сглотнул. Он уже все понял: или взрослые не пускали на свою
территорию, или детям было стыдно. Однако возможно было и третье — их кто-то
заставил...
— До утра. С баней, — с трудом разлепив слипшиеся вдруг губы, сказал он и
двинулся к машине, — пошли.
Гун вытаращился так, словно находился на последней стадии базедовой
болезни, когда напарник посадил в кабину девочек.
— Разворачивай. Покажешь дорогу, — сказал он младшей.
— Час от часу...
— Молчи, — оборвал Димон напарника.
Около магазина остановились. Артеменко зашел и скоро вернулся с коробкой
шоколадных конфет, не уместившейся ни в одном из двух набитых продуктами
пакетов. Младшая загорелась. Старшая сидела как неживая.
— Дяденьки, а там еще водка есть, — не веря привалившему счастью, сообщила
младшая.
— У них с собой было, — кажется, начал догадыватъся Гун, чего хочет
напарник — Повеселимся.
— Дяденька, а что это?
— Конфеты, — сказал Климов.
— Их едят, — сказал Артеменко, упорно глядя на дорогу.
Потапов уже второй час час всеми доступными методами пытался выгнать из
тела похмельную ломку. Оставшаяся после вчерашнего малая толика была выпита.
Одна надежда — на злой пар и возвращение дочерей. Авось приведут.
Старшая, немая, не от него. Его — младшая. Он тогда подался в столицу на
заработки — плотники везде нужны. Пусть и пьющие. Но оказалось, что столице
хватало и непьющих. Долго нигде не держали — до первого расчета. А потом
Потапов запивал на три-четыре дня, и нынешним подрядчикам это не нравилось.
Он протелепался в Москве полтора года. Этого хватило жене, чтобы решиться
запихнуть под шубейку подушку и выйти с односельчанами на трассу останавливать
дальнобойщиков. Суд учел семейное положение соучастницы нескольких
преступлений, и дали ей всего четыре года. Но что-то там на зоне не сладилось.
Жене добавили.
Плотник же запил вчерную. В угаре послал на трассу девочек. За младшую то
ли не боялся, рассудив, что не все люди скоты — пожалеют, то ли уже совсем
ничего не понимал и не воспринимал.
Очерствел.
Он услышал подъезжавшую фуру, и сердце радостно забилось в предвкушении
неминуемого угощенья. На
законное
и выгодное место девчонки встать не могли.
Пробовали, но — конкуренция. Согнали. Да еще к Потапову явилась Настя с
товарками, и плотнику сильно досталось. Другое дело — на выезде: не так бойко,
но клиентура находилась.
Потапов набрал воды в ковшик и плеснул в каменку. Полыхнуло жаром,
захватило дыхание, в глаза будто песком сыпанули. Он с трудом различил в проеме
фигуру мужика. Ага...
— Проходьте, мужики. Парок знатный. Принесли чего? — прохрипел он с полка.
— Принесли, принесли, — заверила фигура.
— Девки, тащи стаканы! — заорал хозяин, уразумев, что гость не один, а в
двух экземплярах: что ж, стало быть, и тариф двойной.
— Не торопись, сейчас мы тебя попарим, — пообещал первый гость, но плотник
не понял — не уловил в голосе ни иронии, ни многозначительности, ни обещания
наказаний.
Спустя секунду девочки услышали дикий, заходящийся вой. Звуки с короткими
захлебами, доносясь от баньки, поплыли с задворок до шоссе. Но бабы так и не
поняли: или где-то режут порося, или опять что-то с мотопилой у местного
богатея?
Между тем орал плотник, на ногах которого, во избежание бегства, сидел
Гун. Артеменко охаживал Потапова пучком нарванной в заросшем огороде крапивы.
Нежная, распаренная кожа мгновенно покрывалась пузырями и зудела, словно по ней
скребли гигантским железным скребком.
— Папа обжегся, — констатировала младшая, отправляя в рот очередную
шоколадную конфету.
Немая тоже сунула в рот шоколад. Она еще помнила, что это такое. Последний
раз ела на новогодней елке, когда ходила в школу.
Она подошла к окну и увидела, как два гостя, вытащив отчима из баньки, все
макали, макали, макали его вниз головой в пожарную бочку. Макали и что-то
приговаривали. Плотник вяло шевелил руками, пучил глаза и смешно пищал на манер
детской игрушки
уйди-уйди
.
Потом все устали — и гости, и отчим. Девочка поняла это по тому, как
плотника бросили в лопухи, и он остался лежать снулой рыбой. Дальнобойщики же
уселись на приступку и закурили. Старшая приставила лестницу и полезла на
чердак. Там за стропилами был ее укромный уголок. Там она прятала оставшиеся со
времен школы учебники. Там же лежала начатая бутылка водки, которую девочка
припрятала от Потапова в прошлый раз, потому как плотник, часто бывая в
похмельной злобе, больно щипался. Приходилось подсовывать ему водку, чтобы
натура угомонилась. Действовало безотказно.
Старшая извлекла бутылку, спустилась и направилась к шоферам.
— Чего тебе, девочка? — не зная про немоту, спросил у нее Климов.
Девочка протянула спрятанную за спину бутылку.
— Да мы не по этой части. Папаша твой оклемается — налей, если не жалко. А
на дорогу больше не ходи. Мы с твоим папкой поговорили. Он согласен. Слышь, ты?
Климов ткнул плотника в бок. Плотник тихонько заплакал.
— Слышь, урод, мы на обратном пути заглянем. Если что не так, пеняй на
себя, парить будем другим способом, — сказал Артеменко и поднялся.
Димон посмотрел в открытую темноту глаз-колодцев немой и ему вдруг
увиделось там что-то живое.
— Пошли, Клим. Пора. Загостились. Спасибо за баньку. Нам еще пилить и
пилить. А денька через три, как получится, на обратке, ждите с гостинцами.
Они вышли к Ласточке. Завелись. Еще раз с высоты кабины взглянули на двор,
на серую, облупившуюся краску ставней, запоминая двух девочек, помахали и
посигналили. У старшей зашевелились губы. Артеменко заглушил мотор и в
наступившей тишине водиле показалось, что он расслышал одну повторенную
многократно фразу:
Приезжайте, дяденьки...
Ласточка набрала обороты и, выкинув в небо геометрически правильное кольцо
сизого дыма, легко поползла к трассе. Надо было наверстывать график.
ПОЛКОВНИК РОЗИН
За глаза его никто не называл даже Юрием Николаевичем. Грозен. И все этим
сказано. Новичков обычно пугали:
Сегодня полковник грозен, смотри не
попадайся...
Но как избежать встречи, если следовало первым делом нанести
визит начальству и доложить о прибытии. И лопотали невнятно:
Явился в ваше
распоряжение для прохождения дальнейшей службы... у вас в управлении...
В
глазах полковника появлялось бешенство.
— С кем разговаривали в отделе, прежде чем
явились
доложить? — скрипел
полковник. Новичок пугался пуще прежнего. — Являются привидения, русалки и
лешие... Так с кем?
— Не знаю. Их много было.
— Сколько? Пять или четыре? Сколько в штатском, сколько в форме?
— Не помню...
— Ни одного в форме. Ни одного, юноша. Работа такая. И ордена надеваем
только по праздникам. Портрет в кабинете чей?
Никто еще не дал полковнику правильного ответа. Дядьку в парике с буклями
они не знали.
— Кто учил, как обращаться ко мне? Лысый и с бородкой?
Новенький, как правило, не решался сдать будущего коллегу.
— Понятно. Леша у нас первый хохмач. Так чей же портрет висит в отделе?..
Все, за исключением Леши, путались. А на самом деле это был портрет Фуке,
французского министра полиции во времена оные.
Но ни сегодня, ни вчера, ни неделю назад, слава богу, в отдел никого не
присылали, иначе начинай все сначала, с азов, а учил полковник своих подопечных
так, как некогда самого учили в ГРУ: запоминать самые разные лица, уметь среди
десятков ничего не значащих фактов вычленить главное, вербовать. Управление по
борьбе с распространением и незаконным оборотом наркотиков региона было
образовано из их прежнего подразделения — сменили название, избавились от
многочисленных хозяйственников и просто неспособных работников, наладили связи
с таможней, и дело пошло.
Полковник Юрий Николаевич Розин на самом деле был никакой не Розин, а
бывший бравый майор Юpa, в недавнем прошлом выполнявший на Востоке
ответственные задания. Во время последней командировки произошли накладки. А
наказывали в его ведомстве сурово. Вот и пришлось выкручиваться. Молодых
спрятал, а сам вынужден был круто изменить образ жизни. С работой оказалось
труднее. Самый простой выход — смерть, иначе говоря, организация акции по
собственному физическому исчезновению. План был продуман до мельчайших деталей.
Оставалось только ждать удобного случая, но не следовало затягивать. Это
подтвердил боевой товарищ, навестивший майора:
Юра, дело швах, надо что-то
предпринимать. С чего бы это из Перми Владика вызвали?
За Владиком ходила дурная слава. Как только пермяк оказывался в столице, с
кем-нибудь обязательно происходил несчастный случай.
Его представили сибиряку. Владик выглядел добродушным увальнем, что совсем
не соответствовало его специальности чистильщика. Майор прикинул рост, вес,
индивидуальные особенности приезжего и остался доволен. Даже цвет волос и
радужка глаз были сходны, а на медальоне — та же группа крови.
Неподалеку от проходной открылась довольно приличная забегаловка.
Сотрудники подружились с хозяином заведения и могли за перегородкой, делившей
зал на две неравные части, прилично пообедать, потрепаться о шахматах и
рыбалке, а то и сговориться о совместных действиях. Начальство знало о
точке
,
и потому раз в неделю в маленький зал наведывались два техника, проверяя, нет
ли прослушки. Пока ничего не находили. Или противник работал ост
...Закладка в соц.сетях
