Жанр: Детектив
Твердая рука
... - внезапно он оборвал себя.
- Что я вне себя от ревности? - откликнулся я. - Так оно и есть. Но мне это
очень нравится.
- Ладно.
- Я снова поеду туда завтра вечером и пробуду вплоть до скачек в Гинеях.
Они состоятся на той неделе, в среду.
- А как мы поступим с нашим ленчем в четверг?
Я улыбнулся и заказал ему большую бутылку розового джина.
- К тому времени я успею вернуться. Затем мы съели эскалоп в вине с тертым
сыром, и он поделился со мной новостями.
- Оливер Квэйл отправил запрос по тому адресу, который ты упоминал. - Он
достал бумагу из нагрудного кармана и отдал ее
мне. - Оливер до сих пор расстроен. Он говорит, что полиция активно занялась
расследованием этого дела и Дженни почти
наверняка ждет суд.
- Когда?
- Я не знаю. И Оливер тоже не в курсе. Иногда такое тянется неделями, но не
всегда. И когда ей предъявят обвинение,
Дженни придется предстать перед городским судом, а они вправе передать дело в
Верховный суд. И поскольку речь идет о
больших деньгах, ей, конечно, назначат поручителя.
- Поручителя?
- Оливер говорит, что, к сожалению, ее скорее всего осудят. Но если суд
примет во внимание, что она действовала под
влиянием Никласа Эша, Дженни может рассчитывать на сочувствие, и наказание будет
условным.
- Даже если его не найдут?
- Да. Но, разумеется, если его отыщут, осудят и признают виновным, Дженни
вполне могут оправдать. И я на это надеюсь.
Я затаил дыхание, а потом сказал:
- В таком случае нам нужно его найти.
- Но как?
- В понедельник я чуть ли не полдня просматривал ящик с открытками, да и
сегодня утром тоже. Они от людей, которые
отправили деньги и заказали воск.
Этих открыток скопилось чуть ли не восемнадцать тысяч.
- И чем они могут помочь?
- Я стал рассортировывать их по алфавиту и составлять список. - Он
скептически поморщился, но я продолжил:
- Любопытно, что все фамилии начинаются с букв "Л", "М", "Н" и "О". А от
"А" до "К" никого нет. И от "П" до "Я" тоже.
- Я не понимаю...
- Это может быть часть списка клиентов, - пояснил я. - Вроде каталога. Или
даже для Фонда милосердия. Там должны быть
тысячи списков, но вот этот оказался нужным, а значит, я имел дело не с
документом о регистрации собак.
- Ты рассуждаешь вполне разумно, - сухо откликнулся он.
- Я подумал, что мне стоит переписать их всех по порядку, а потом выяснить,
есть ли на аукционах Кристи или, допустим,
Сотби, как-никак они связаны с антикварной мебелью, сходный список клиентов. Я
понимаю, что это долгое дело, но
попробовать стоит.
- Я могу тебе помочь, - предложил он.
- Уж больно нудная работенка.
- Она - моя дочь.
- Ладно. Я не против.
Я разделался с эскалопом, откинулся в кресле и выпил холодное белое вино,
которое заказал Чарльз.
Он предупредил, что переночует в своем клубе, а утром явится ко мне на
квартиру и займется разбором открыток. Я дал ему
запасные ключи на случай, если я в это время выйду за газетами или сигаретами.
Он закурил сигару и посмотрел на меня
сквозь кольца дыма.
- Что тебе наговорила Дженни, когда вы остались вдвоем после воскресного
ленча?
Я окинул его беглым взглядом.
- Ничего особенного.
- Она весь день была подавлена. И даже поругалась с Тоби. - Он улыбнулся.
- Тоби заспорил, а Дженни сказала ему: "Во всяком случае, Сид никогда не
ныл".
- Он помолчал. - Я решил, что она нагрубила тебе, а после почувствовала
себя виноватой.
- Этого не видно. Скорее она боится, что Эша смогут найти.
- Своевременное опасение.
Из "Кавендиша" я отправился в штаб-квартиру Жокейского Клуба на Портменсквер.
Утром мне позвонил Лукас Вейнрайт,
и мы договорились там встретиться. Мое поручение могло считаться сугубо частным,
однако он как официальное лицо
предпочел беседовать со мной в своем служебном кабинете. Я выяснил, что
отставной суперинтендант Эдди Кейт уехал в
Йоркшир проверять тесты на наркотики, а на прочих сотрудников мой визит не
должен был произвести никакого впечатления.
- Я достал для тебя все документы, - сказал Лукас. - Отчеты Эдди о
синдикатах и справки о махинациях, которые он одобрял.
- Тогда я начну действовать, - заявил я. - Вы позволите мне взять их с
собой или хотите, чтобы я ознакомился с ними здесь?
- Здесь, если тебя не затруднит, - предложил он. - Я не желаю привлекать
внимание секретарши. Она сразу поймет, что ктото
забрал их или решил ксерокопировать. Ведь она работает и на Эдди. Я знаю, что
она его просто обожает. И непременно
доложит ему. Лучше перепиши все, что тебе надо.
- Ладно, - согласился я.
Он усадил меня у себя в кабинете, предоставив в мое распоряжение один из
столов и удобное кресло. Я целый час, если не
больше, читал документы и делал выписки. Он сидел за другим столом, что-то
строчил и шуршал бумагой, но в конце концов я
догадался, что он ничем не занят, а только делает вид. Нельзя сказать, чтобы
Лукас ждал, когда я кончу, но он заметно
нервничал.
Я оторвался от работы и взглянул на него.
- Что-нибудь произошло? - поинтересовался я.
- ...произошло?
- Вас что-то тревожит? Лукас заколебался.
- Ты уже сделал то, что хотел? - проговорил он, кивнув на мои записки.
- Я едва дошел до половины, - пояснил я. - Можно мне поработать еще час?
- Да, но... Ладно. Буду с тобой откровенен. Ты должен об этом знать.
- О чем именно?
Обычно Лукас, даже торопясь, держался вежливо. Я успел изучить его
характерный для моряков стиль рассуждений. Тут
мне помогло длительное общение с моим тестем-адмиралом. Но теперь Лукас
выказывал явные признаки беспокойства.
Морских офицеров неизменно задевали за живое столкновения между военными
кораблями и служащими портов,
женщины, появляющиеся на судне, когда вся команда в сборе и свободна от
обязанностей, а также бесчестные поступки
высокопоставленных джентльменов. Первые две причины я сразу отверг. Интересно,
сработает ли третья?
- Кое-какие факты я от тебя утаил, - произнес он.
- Продолжайте.
- Я посылал еще одного человека проверить синдикаты. Это было довольно
давно. Полгода назад. - Лукас принялся
бесцельно перебирать вырезки из газет и больше не глядел в мою сторону. - А Эдди
взялся за них уже потом.
- И каким оказался результат?
- А. Да. - Он откашлялся. - Мы так и не получили отчет этого человека, его
фамилия Мэсон. На него напали на улице
прежде, чем он смог что-то мне рассказать.
- Напали на улице... А что это было за нападение? - осведомился я. - И кто
на него набросился?
Лукас покачал головой.
- Неизвестно, кто на него напал. Его нашел лежащим на тротуаре какой-то
прохожий и вызвал полицию.
- Ну... а вы спросили его самого, этого Мэсона? - Однако, задав вопрос, я
уже догадался, каким точно иди приблизительно
будет ответ. - Он так и не выздоровел, - с горечью проговорил Лукас. - Похоже,
что его здорово искалечили.
Повредили голову, да и все тело. У него тяжелейшая мозговая травма. Он до
сих пор в больнице. И останется там на всю
жизнь. Он... стал слабоумным и ослеп.
Я закусил кончик ручки, которой делал заметки.
- Его ограбили? - спросил я.
- У него исчез бумажник. Но часы остались. - Лицо Вейнрайта помрачнело.
- Значит, с ним просто свели счеты?
- Да... за исключением того, что полиция сочла это преднамеренным
покушением из-за следов пуль на его ботинках.
Он откинулся в кресле, словно сбросил с себя непосильный груз. Честь в
кругу джентльменов...
Честь удовлетворена.
- Ладно, - сказал я. - Какие синдикаты он проверял?
- Первые два из тех, что я поручил тебе.
- И вы думаете, что люди оттуда - фиктивные члены - решили себя
обезопасить?
- Такое могло быть, - с грустью согласился он.
- Что мне нужно выяснить, - я тщательно подыскивал слова, - возможный
подкуп Эдди Кейта или причину покушения на
Мэсона?
Он откликнулся после паузы.
- Наверное, и то м другое.
Долгое время мы молчали. Наконец я произнес:
- Вы понимаете, что, посылая мне записки на скачках, или встречаясь со мной
в чайной, или приводя меня к себе, вы
достаточно откровенно показываете, будто я работаю на вас?
- Допустить можно все, что угодно.
- Вплоть до той минуты, когда я подойду к дверям синдикатов, - мрачно
заметил я.
- Я вполне понимаю, - отозвался он, - что после сказанного мной тебе
захотелось...
Я разделял его чувства и тоже прекрасно понимал, что не желаю совать голову
в петлю. Но я был прав, когда ответил
Дженни: никто не думает, что это случится именно с ним. И ты всегда ошибался,
возразила мне она.
Я вздохнул.
- Лучше расскажите мне еще немного о Мэсоне. Куда он отправился и кого
видел. Мне интересно ваше мнение.
- Я ничего не могу добавить. Он действовал как положено и выполнял
указания, а потом мы услышали, что на него напали.
Полиция не смогла проследить его маршрут и выяснить, где он был перед этим, а
все члены синдикатов клялись, что и в глаза
его не видели. Дело, конечно, не закрыто, но прошло уже полгода, и особых шансов
найти преступников у полиции нет.
Мы еще немного поговорили, а потом я целый час переписывал документы. Я
вышел из Жокейского Клуба примерно без
четверти шесть, собираясь вернуться к себе домой, но так и не смог туда
добраться.
Глава 7
Я поехал на такси, расплатился и вышел неподалеку от подъезда, но не прямо
у него, потому что место перед входом было
занято черной машиной, вставшей на двойной желтой линии - границе парковки.
Я не успел как следует разглядеть машину и, несомненно, совершил ошибку.
Когда я приблизился, дверца автомобиля открылась, и я оказался в опасности,
о которой даже не подозревал.
Меня схватили двое мужчин в темных костюмах. Один ударил по голове чем-то
тяжелым, а второй связал руки толстой
веревкой. Они втащили меня на заднее сиденье, и там кто-то из них завязал мне
глаза черным платком.
- Ключи, - донесся до меня голос. - Живо.
Нас никто не должен видеть.
Я почувствовал, как они принялись шарить у меня в карманах. Что-то
зазвенело, и я понял, что они нашли ключи.
Понемногу я пришел в себя и решил сопротивляться. Это были чисто рефлекторные
движения. Надо ли говорить, что я сделал
очередную ошибку.
Повязка на глазах затянулась еще туже, и они заткнули мне рот и ноздри
сильно пахнущим тампоном. Эфир... Через минуту
я потерял сознание. В последний момент у меня мелькнула мысль, что если мне
суждена судьба Мэсона, то они не теряли
времени даром.
Сначала я осознал, что лежу на соломе. Солома, как в стойле. Когда я
попытался сдвинуться с места, она зашуршала.
Первым ко мне вернулся слух. Так случается всегда.
Несколько падений с лошади стоили мне сотрясений мозга. Я решил было, что
упал с лошади, но не мог вспомнить, с какой
и где.
Забавно.
Дурные новости не заставили себя ждать. Я окончательно очнулся, и до меня
дошло, что я вовсе не скакал верхом и не падал
с лошади. Ведь у меня одна рука.
Меня среди белого дня похитили на лондонской улице. Я лежал на спине с
завязанными глазами, мои грудь и предплечья
были туго обвязаны веревкой, а руки прижаты к телу. Я не знал, почему я тут
очутился, и не слишком верил в светлое будущее.
Проклятие, проклятие, проклятие. Мои ноги тоже были привязаны к какому-то
неподвижному предмету. Вокруг царила
темнота, и из-под краев платка мне ничего не удалось разглядеть. Я сел и
попытался хоть немного высвободиться, затратил на
это массу сил, но, увы, попусту.
Мне показалось, что прошла тысяча лет, прежде чем я услыхал шаги где-то
наверху. Потом скрипнула деревянная дверь, и
зажегся свет.
- Лучше не пробуйте, мистер Холли, - донесся до меня голос. - Одной рукой
вы эти узлы не развяжете.
Я больше и не пробовал. Продолжать не имело смысла.
- Они вас здорово отделали, - с нескрываемым удовольствием произнес голос.
- Веревки, эфир, удар дубинкой и завязанные глаза. Ну, я им, конечно,
сказал, чтобы они действовали поосторожнее и не
били по вашему протезу. А то один негодяй говорит о вас всякие гадости. Дескать,
вы ударили его, чего он совсем не ожидал.
Я узнал этот голос. Легкий манчестерский акцент, интонации человека,
уверенно поднимающегося вверх по социальной
лестнице. В нем звучало сознание собственного могущества.
Тревор Динсгейт.
В последний раз я видел его на утренней разминке в Ньюмаркете, когда лошади
пустились в галоп. Он следил за Три-Нитро.
Он сразу заметил его, потому что в отличие от большинства зрителей знал
работающего жокея. Динсгейт отправился на завтрак
к Джорджу Каспару. Букмекер Тревор Динсгейт вызывал у меня сомнения, я допускал
его причастность к махинациям и
закулисной игре. Я должен был этим заняться, но до сих пор ничего не сделал.
- Снимите повязку, - скомандовал он. -Я хочу, чтобы он меня видел.
Какое-то время пальцы ощупывали и развязывали плотный кусок материи. Когда
его сняли, меня чуть не ослепил свет, но
первыми я увидел направленные на меня ружейные стволы.
- И ружья надо убрать, - угрюмо произнес я. Это оказалась не конюшня, а
амбар. Слева от меня лежали огромные тюки
соломы, а справа в нескольких ярдах стоял трактор. Мои ноги привязали к борту
прицепа сенокосилки. В амбаре оказалась
высокая крыша с балками, одна не слишком яркая лампочка освещала Тревора
Динсгейта.
- Жаль, что вы так чертовски умны, - сказал он. - Знаете, что они говорят?
Если за вами следит Холли, то будьте начеку. Он подкрадется к вам, когда вы
думаете, будто ему о вас ничего не известно. И
не успеете вы разобраться, что к чему, как за вами захлопнутся тюремные двери.
Я ничего ему не ответил. Да и что тут можно сказать? Особенно если сидишь
связанный по рукам и ногам и на тебя
направлены ружейные дула.
- Ладно, я от вас ничего не жду, понимаете? - начал он. - Я знаю, вы уже
многое раскопали и, черт побери, основательно
поработали, чтобы меня могли сцапать. Расставили свои ловушки, не так ли? И
ждали, когда я упаду вам в руки, как и другие. -
Он остановился и поправил себя. - Вам в руку, - уточнил он, - в этот занятный
протез.
Он говорил со мной так, словно знал, что у нас сходное происхождение, мы
оба вместе начинали и прошли нелегкий путь.
Дело отнюдь не в его акценте, а в манере держаться, решил я. Сейчас ему незачем
было на что-то претендовать. Он говорил
попросту, считая меня равным и полагая, что я это пойму.
Он появился здесь в городском костюме. Морского фасона, но на этот раз в
тонкую светлую полосу и с галстуком от Гуччи.
Наманикюренные руки сжимали ружье, и я догадался, что во время уик-энда он любил
поохотиться. Какая, собственно,
разница, принялся рассуждать я, что палец, нажавший на спуск, чистый и
ухоженный. Какая разница, что ботинки убийцы
надраены до блеска. Я попытался сосредоточиться на глупых подробностях, потому
что не желал думать о смерти.
Он постоял еще немного, не говоря ни слова и наблюдая за мной. Я сидел
неподвижно, пробовал успокоиться и размышлял
о тихой, чистой работе биржевого маклера.
- И вы совсем не нервничаете? - спросил он. - Ни капельки?
Я промолчал.
Двое других мужчин стояли сзади меня, справа, и я не мог их видеть. Хотя
слышал, как они переминались с ноги на ногу,
задевая шуршащую солому. Они слишком далеко от меня, и я до них не доберусь.
Я не переодевался с утра и оставался в том же костюме, в котором завтракал
с Чарльзом. Серые брюки, носки, темнокоричневые
ботинки и в дополнение к ним веревка. Рубашка, галстук, недавно
купленный блейзер (и, прямо скажем, отнюдь не
дешевый). Но какое это имеет значение? Если он убьет меня, Дженни получит все
остальное. Я не стал менять завещание.
Тревор Динсгейт переключил свое внимание на человека, стоявшего у меня за
спиной.
- А теперь слушай, - приказал он, - и не ворчи. Возьми эти два куска
веревки и привяжи один к его левой руке, а другой - к
правой. И проследи, как бы он чего не выкинул.
Он поднял ружье так, чтобы я смог увидеть дуло. Если он выстрелит отсюда,
подумал я, то угодит прямо в своих подручных.
Но в общем-то сцена мало походила на кровавую разборку. Подручные начали
привязывать куски веревки к моим запястьям.
- Да не левое запястье, дурак ты этакий, - с досадой произнес Тревор
Динсгейт. - Оно само отскочит. Пошевели своими
чертовыми извилинами. Привяжи повыше, над локтем.
Подручный последовал его указаниям, крепко затянул узел и небрежно
приподнял тяжелый металлический брус. Он
подтащил брус поближе, очевидно, предположив, что, если мне удастся освободиться
и я сразу наброшусь на него, будет чем
отбиваться.
Железный лом... Внезапно меня осенило, и в голове зашевелились мерзкие
мысли. Был тут и еще один негодяй, знавший,
как меня можно больнее всего ударить. Он и прежде имел со мной дело. Когда-то он
расшиб мою и без того почти вышедшую
из строя руку кочергой. От удара она превратилась в груду переломанных костей и
сухожилий, и ее пришлось ампутировать. Я
до сих пор не мог оправиться от страшной травмы и продолжал страдать, но лишь
сейчас по-настоящему понял, как дорожил
протезом. Мускулы, действовавшие с помощью электродов, по крайней мере,
создавали впечатление нормально работавшей
руки. Если их уничтожат, я лишусь даже этого. А что касается локтя, то, если бы
он хотел превратить меня в полного инвалида,
лучшего орудия, чем железный лом, просто не придумаешь.
- Вам не нравится, мистер Холли, я не ошибся? - проговорил Тревор Динсгейт.
Я повернул голову и взглянул на него. Его лицо засияло от удовольствия, да
и в голосе прозвучала откровенная радость и,
кажется, облегчение.
Я вновь промолчал:
- Вы вспотели, - заметил он и отдал новый приказ своим подручным. Развяжите
ему веревку на груди. Только поаккуратнее,
и подержите веревки на руках.
0ни распутали узел и сняли веревку с моей груди. Но возможностей для побега
это не прибавило, и я не почувствовал себя
свободнее. Они страшно преувеличивали мою способность к сопротивлению.
- Ложитесь, - сказал он мне, и, поскольку я подчинился отнюдь не сразу,
Тревор Динсгейт повернулся к подручным и
скомандовал:
- Столкните его вниз.
Так или иначе мне пришлось лечь на спину.
- Я не хочу вас убивать, - проговорил он. - Я мог бы вышвырнуть куда-нибудь
ваш труп, но в таком случае возникнет
слишком много вопросов. Я не стану рисковать. Но если я не убью вас, то должен
заставить замолчать. Раз и навсегда.
Я. был готов, что они меня прикончат, и не понимал, как еще он сможет
вывести меня из игры. Я рассуждал попросту глупо.
- Разведите его руки в стороны, - сказал он. На меня всей тяжестью
навалился какой-то здоровенный тип и взял за левую
руку. Я повернул голову, стараясь удержаться от стонов и слез.
- Да не эту, болван, - прикрикнул на него Тревор Динсгейт. - Другую.
Правую. Отведи ее в сторону.
Подручный, стоявший справа, схватил веревку и потянул ее так, что моя рука
дернулась и отодвинулась от тела.
Тревор Динсгейт подошел ко мне и опустил ружье. Черное дуло оказалось
направленным прямо в мою правую руку. Потом
он осторожно опустил ствол еще на дюйм. Я почувствовал холод и тяжесть железа
всеми костями, нервами и сухожилиями.
Щелкнул затвор. Один выстрел из ружья двенадцатого калибра превратит мою
руку в кровавое месиво.
От страха у меня на лбу выступил холодный пот.
Что бы там ни говорили, я не раз испытывал настоящий страх. Не страх перед
какой-либо лошадью или перед скачками, не
страх упасть и разбиться и даже не страх обычной боли. Нет, я боялся унижения,
отверженности, беспомощности, неудачи и
тому подобного.
Но весь пережитый в прошлом страх не шел ни в какое сравнение с
нечеловеческим, безумным напряжением этой минуты.
Оно легко могло разорвать меня на части, утопить с головой, затянуть в трясину
ужаса, погубить истерзанную стонами
отчаяния душу. Я собрался с силами и, ни на что не надеясь, постарался этого не
показывать.
Он неподвижно стоял и следил за мной. Секунды показались мне бесконечными.
Никто не проронил ни слова. Я ждал и готовился к худшему.
Потом он глубоко вздохнул и произнес:
- Как видите, я мог бы прострелить вам руку. Работа нехитрая. Но, наверное,
я этого не сделаю.
Не сегодня.
Он немного помолчал и осведомился:
- Вы меня слушаете?
Я чуть заметно кивнул. В глазах у меня двоились и троились ружейные дула.
Он заговорил спокойнее, серьезнее, тщательно взвешивая каждое слово.
- Обещайте мне, что отцепитесь и прекратите совать нос в мои дела. Что вы
больше не встанете на моем пути. Завтра утром
вы вылетите во Францию и пробудете там до скачек в Гинеях. После этого можете
делать все, что угодно. Но если вы нарушите
обещание, то я вас отыщу, а от вашей правой руки и обрубка не останется. Уж
поверьте, я знаю, что говорю. Рано или поздно,
но я свое слово сдержу. Вы от меня никуда не скроетесь. Поняли?
Я снова кивнул. Я чувствовал ружье, словно оно было раскаленным. Не дай ему
это сделать, Боже, взмолился я. Не дай ему
это сделать.
- Обещайте мне. Скажите. Я сглотнул. В горле запершило. Смогу ли я
выговорить хоть одно слово? Я сипло произнес:
- Обещаю.
- Что вы от меня отцепитесь?
- Да.
- Что вы больше не будете меня преследовать?
- Нет, не буду.
- Что вы вылетите во Францию и останетесь там до скачек в Гинеях?
- Да.
Он замолчал. Очередная пауза тянулась, как мне представлялось, сотню лет.
Я оперся на здоровое запястье, приподнялся и поглядел на его идеально
вычищенные ботинки.
Наконец он убрал от меня ружье. Разрядил его. Вынул патроны. Я опять ощутил
дурноту.
Динсгейт присел на корточки, расправив отглаженные брюки, и пристально
всмотрелся в мое застывшее лицо и ничего не
выражавшие глаза. Я почувствовал, как по моей щеке скатились капельки пота. Он с
мрачным удовлетворением кивнул.
- Я знал, что вы этого не выдержите. Да и никто бы не смог. Мне незачем вас
убивать.
Он вновь поднялся и выпрямился, словно стряхнул с себя тяжелый груз. Потом
сунул руки в карманы и начал что-то искать.
- Вот ваши ключи. Ваш паспорт. Чековая книжка и кредитные карточки. - Он
швырнул их на сноп соломы и приказал
подручным:
- Развяжите его и отвезите в аэропорт. В Хитроу.
Я вылетел в Париж и остановился в отеле аэропорта. Там я и провел все
время. У меня не хватало ни сил, ни желания искать
себе другое пристанище. Я просидел в номере пять дней и с утра до вечера глядел
в окно, наблюдая за прилетающими и
улетающими самолетами.
Я был в шоке. Я чувствовал себя больным, сбившимся с пути, опрокинутым
навзничь, оторванным от собственных корней.
Я погрузился в глубокую депрессию и презирал себя за это. Я знал, что на сей раз
действительно струсил и сбежал.
Я убеждал себя, что у меня не оставалось иного выбора и я должен был дать
обещание Динсгейту, когда он выдвинул свои
ультиматум. В противном случае он бы, не колеблясь, меня прикончил. Я мог бы
сказать себе, как постоянно делал, что
подчиниться его требованиям меня заставил здравый смысл. Но когда его подручные
отвезли меня в Хитроу и сразу уехали, я
уже добровольно купил билет, дождался рейса и проследовал к трапу вместе с
другими пассажирами.
Там не было вооруженной охраны, и мне никто не угрожал. Да, Динсгейт сказал
правду - я бы не смог жить, лишившись
второй руки. Ставка оказалась непомерно высокой, и я бы не решился рисковать. От
одной мысли об этом меня бросало в пот.
Время шло, но чувство полной опустошенности и омертвения не ослабевало, а,
напротив, усугублялось.
Какая-то часть моего существа продолжала по привычке действовать: я ходил,
разговаривал, заказывал кофе, мылся в
ванной. Но в другой его части господствовали боль и смятение Я ощущал, что за
несколько роковых минут, проведенных в
амбаре, во мне что-то непоправимо сломалось.
К сожалению, я слишком хорошо понимал причину собственной слабости. Знал,
что, не будь я столь горд, пережитое не
смогло бы нанести мне такой сокрушительный удар.
Я был вынужден признать, что оценивал себя неверно. Это открытие
перевернуло все мои представления и сделалось чем-то
вроде психологического землетрясения. Неудивительно, что я почувствовал, как
разваливаюсь на куски.
Я не знал, удастся ли мне это выдержать.
Мне хотелось лишь одного - забыться сном и немного успокоиться.
В среду утром я подумал о Ньюмаркете и о надеждах на успех скачек в Гинеях.
Я подумал о Джордже Каспаре, который устроил проверку для Три-Нитро и с
гордостью продемонстрировал лошадь в
блестящей форме, а потом клялся, что на этот раз неприятные сюрпризы полностью
исключены. Подумал о Розмари с ее
взвинченными нервами, желавшей, чтобы лошадь непременно победила, и знавшей, что
этому не бывать. Подумал о Треворе
Динсгейте, которого никто не подозревает, о том, как он упорно пытается
погубить, наверное, лучшую лошадь в королевстве.
Я мог бы остановить его, если бы постарался.
Среда стала для меня поистине черным днем, когда я понял, что такое
отчаяние, одиночество и чувство вины.
На шестой день, утром в четверг, я спустился в холл и купил английскую
газету.
Лошади участвовали в юбилейных, двухтысячных скачках в Гинеях, как и было
условлено.
Три-Нитро, бесспорный фаворит этих скачек, начал забег... и пришел к финишу
последним.
Я расплатился по счетам и отправился в аэропорт. Самолеты летали по всем
маршрутам, в любые концы света, и мне не
составило бы труда скрыться. Честно признаться, я мечтал о побеге. Но от себя
никуда не убежишь, проблемы останутся с
тобой - это старая и проверенная истина. В конце концов я просто должен был
вернуться.
И если я вернусь вот таким "раздвоенным", то мне постоянно придется
существовать в двух измерениях. Я стану вести себя
как ни в чем не бывало, чего от меня и ждут: думать, водить машину, говорить и
продолжать свою жизнь. Ведь возвращение
подразумевает именно это.
Оно также подразумевает, что я сумею справиться с собой. Иными словами, я
докажу, что по-прежнему могу действовать,
хотя в душе у меня полный хаос.
Я подумал, что мне еще повезло и при другом исходе событий я лишился бы не
только руки Для руки так или иначе
найдется замена - протез, способный брать предметы и не пугать окружающих. Но
если разрушена твоя душа, то сделать уже
ничего нельзя.
Если я вернусь, то попытаюсь.
А если не сумею добиться, чего хочу, то зачем мне возвращаться?
Я долго размышлял, покупать ли мне бил
...Закладка в соц.сетях
