Жанр: Детектив
Твердая рука
Дик ФРЭНСИС
Мне опять снилось, что я участвую в скачках.
Ничего странного. Такое случалось тысячу раз.
Были барьеры, которые нужно перепрыгнуть. Были лошади, жокеи в радужноярких
куртках и мили зеленой травы. Были
толпы зрителей с возбужденными радостными лицами. Эти лица казались
неразличимыми, когда я пригибался, стоя в
стременах, и мчался галопом, все быстрее и быстрее.
Люди кричали, и, хотя я не слышал ни звука, знал, что они подбадривали меня
и желали мне победы.
Победа значила для меня все. Для этого я скакал. Этого я хотел. Для этого я
родился.
Во сне я выиграл скачки. Радостные возгласы и веселье подняли меня на
крыльях, словно волна. Но главной для меня была
победа, а не радость болельщиков.
Я по обыкновению проснулся в темноте, в четыре часа утра. Вокруг царила
тишина. Никакого ликования. Но я по-прежнему
чувствовал, как скачу верхом на лошади, как напряжены мускулы наших тел, ставших
единой плотью. Ощущал сжавшиеся
икры, тяжесть железных стремян, обретенное равновесие, близость моей головы к
коричневой вытянутой шее. Лошадиная
грива, развеваясь, гладила меня по лицу, я вдыхал знакомый запах, а мои руки
сжимали поводья.
И тут я снова проснулся. На этот раз окончательно. Я сдвинулся с места,
открыл глаза и вспомнил, что пора скачек навсегда
осталась в прошлом. Я ощутил боль, как от свежей раны. Ну что же, всем людям
снятся сны.
Я очень часто видел во сне скачки. Черт побери, в этом нет никакого смысла.
Я стряхнул с себя наваждение, оделся и занялся
повседневными делами.
Я вынул подсевшую батарейку и полез в коробку за новой. Не успел я толком
осознать, что сделал, как через десять секунд
мои пальцы перестали работать.
Как странно, подумал я. Менять батарейку и совершать все нужные движения
настолько вошло у меня в привычку, что я
проделал это машинально, вроде как почистил зубы или причесался. Неужели мое
подсознание наконец-то смирилось с
мыслью о протезе из металла и пластика?
Я снял галстук и, не думая, швырнул его на пиджак, висевший на спинке
кожаного дивана. Потом растянулся и с
облегчением вздохнул, почувствовав себя дома. Прислушался к знакомой тишине в
квартире и ощутил желанный покой,
отделивший меня от жестокости и суеты внешнего мира.
Я воспринимал квартиру скорее как убежище, нежели как дом. Она казалась понастоящему
уютной, хотя в свое время я
подбирал мебель наспех и без особого старания. Зашел в магазин и присмотрел
подходящий гарнитур. Сказал: "Я возьму вот
это, это и это. Пожалуйста, пришлите все поскорее". Ансамбль получился более или
менее подобранным, но в нем не было
ничего, о чем бы я стал жалеть, сломайся оно или потеряйся. Если таков защитный
механизм подсознания, то, по крайней мере,
в нем я разобрался.
Я с довольным видом прошелся по комнате в рубашке с короткими рукавами и в
носках, включил настольные лампы с их
теплыми кругами света, ласково похлопал по телевизору, налил себе некрепкий
скотч и решил не стирать оставшееся с вечера
белье. Бифштекс лежал в холодильнике, деньги в банке, и больше мне в жизни
ничего не требовалось.
Теперь я приучился делать очень многое одной рукой. Так выходило быстрее.
Мой протез, работавший благодаря соленоидам, прикреплялся к остаткам
предплечья. Пальцы могли сжиматься и
разжиматься, словно когти Фреди Крюгера, но лишь с определенной скоростью.
Впрочем, протез выглядел как настоящая рука,
и люди нередко его не замечали. Оставаясь один, я старался пользоваться им как
можно реже, но, когда надевал, испытывал
откровенное удовольствие.
Я собирался провести этот вечер как и многие другие: устроиться на диване,
вытянуть усталые ноги, взять в руки большой
бокал и уткнуться в телевизор.
Неудивительно, что я рассердился, когда в середине вполне приличной комедии
раздался звонок в дверь.
Я нехотя поднялся, поставил бокал на столик, оделся, нащупал в кармане
пиджака брошенную туда новую батарейку и
вставил ее в протез. Потом опустил манжету рукава на запястье из пластика,
направился в небольшой холл и поглядел в
"глазок" двери.
Никаких причин для беспокойства не было, если не считать стоявшую на пороге
даму средних лет с синим шарфом на
голове. Я открыл дверь и вежливо сказал:
- Добрый вечер. Чем могу служить?
- Сид, - проговорила она. - Я могу войти?
Я посмотрел на нее и решил, что я с ней не знаком. Но многие люди, с
которыми я не знаком, зовут меня Сидом, и я всегда
считал это нормальным.
Из-под шарфа виднелись жесткие черные кудри, глаза были скрыты под темными
очками, и основное внимание
приковывали к себе губы, накрашенные ярко-красной помадой. Гостья держалась
нерешительно и, казалось, не в состоянии
была избавиться от нервной дрожи, которую не мог скрыть широкий желто-коричневый
плащ. Она все еще надеялась, что я ее
узнаю. Но лишь когда она с тревогой взглянула через плечо и я увидел на свету ее
профиль, то понял, кто это.
Но даже тогда я неуверенно, словно боясь ошибиться, произнес:
- Розмари?
- Знаешь, - начала она и стремительно ворвалась в квартиру, как только я
открыл дверь пошире. - Я непременно должна с
тобой поговорить.
- Хорошо... входите.
Пока я закрывал дверь, она остановилась у зеркала и стала снимать шарф.
- Господи, на кого я похожа!
Я обратил внимание, что у нее трясутся пальцы и она не в силах развязать
узел. Наконец она с негромким стоном вытянула
шею, схватила шарф и сорвала его с головы. Вместе с шарфом слетел и парик с
черными кудрями. Она тряхнула копной
каштановых волос и сразу превратилась в Розмари Каспар, звавшую меня Сидом
добрых пятнадцать лет.
- Боже мой, - повторила она, положила темные очки в сумку и достала
бумажную салфетку, чтобы стереть излишки помады.
- Мне нужно было прийти, мне нужно было прийти.
Я наблюдал за ее дрожащими руками и прислушивался к срывающемуся от
волнения голосу. Я подумал, что видел немало
людей в подобном состоянии с тех пор, как на меня обрушились невзгоды.
- Может быть, вы что-нибудь выпьете? - предложил я, зная, что она в этом
нуждается. Увы, мой спокойный вечер у
телевизора был загублен, и я мог только вздохнуть. - Виски или джин?
- Джин... тоник... что угодно.
Она не стала снимать плащ, проследовала за мной в гостиную и бессильно
рухнула на диван, словно ее перестали держать
ноги. Я поглядел ей в глаза, выключил звук у телевизора и налил полный бокал
джина.
- Прошу, - проговорил я, подав ей бокал. - Итак, в чем проблема?
- Проблема! - она вспыхнула от возмущения. - Это куда серьезней.
Я налил себе джина и уселся с бокалом в кресло напротив нее.
- Я видел вас издали сегодня на скачках, - сказал я. - Проблема связана
именно с этим?
Она отпила большой глоток.
- Да, черт возьми, связана. А иначе с какой стати я бы прокралась чуть ли
не ночью в твою проклятую квартиру, напялив
этот гнусный парик, если спокойно могла подойти на скачках?
- Ну, и почему же?
- Потому что я меньше всего на свете хотела, чтобы меня видели говорящей с
Сидом Холли.
В далеком прошлом я пару раз ездил на лошадях ее мужа. В те времена, когда
был жокеем: достаточно легким для скачек
флэт "Флэт - скачки по ровной поверхности (англ.)", но недостаточно опытным для
стипль-чеза "Стипль-чез скачки с
препятствиями". В те времена - еще до успехов, славы, падений, сломанных рук и
прочего - с жокеем Сидом Холли она всегда
могла заговорить на людях. Но к Сиду Холли, недавно ставшему чем-то вроде
частного детектива, она явилась в темноте,
дрожа от страха.
Наверное, ей сейчас сорок пять, предположил я, впервые задумавшись о
возрасте Розмари и поняв, что, хотя я был знаком с
ней много лет, никогда пристально не вглядывался в черты ее лица. Ее строгая
элегантность всегда производила на меня
сильное впечатление. Немного восточные линии бровей и век, маленький шрам на
подбородке, заметные морщины, сбегавшие
от крыльев носа, показались мне чем-то новым.
Внезапно она подняла голову, широко раскрыла глаза и принялась внимательно
изучать меня, словно тоже никогда раньше
не видела. Я догадался, что ей пришлось многое переосмыслить. Я больше не был
молодым парнем, которого она резким тоном
наставляла, как вести себя на скачках. Теперь она начала относиться ко мне как к
равному и пришла посоветоваться в трудной
ситуации. Я уже привык к тому, что на меня стали смотреть по-новому, считать
зрелым и деловым человеком. Иногда я
сожалел об этом, но сознавал, что пути назад нет.
- Все говорят, - неуверенно произнесла она, - я имею в виду... в прошлом
году я постоянно слышала... - она откашлялась, -
что ты в этих делах здорово разбираешься. Но я не знаю... Я пришла к тебе, и это
не имеет значения... Я хочу сказать... что ты
жокей.
- Бывший, - уточнил я.
Она бросила неопределенный взгляд на мою левую руку, но воздержалась от
комментариев. Ей было известно все.
- Почему вы не скажете мне, что вам нужно? - недоуменно проговорил я. Если
я не смогу помочь, то отвечу вам прямо.
Мысль о том, что я не смогу помочь, вновь вывела ее из душевного
равновесия, и ее нервная дрожь усилилась.
- Мне не к кому больше обратиться, - пояснила она. - Я никому не доверяю.
А ведь я должна верить... должна. Обещай мне, что сделаешь все, о чем тебя
попросят.
- Я не сверхчеловек, - возразил я. - Но выведать кое-что, наверное, смогу.
- Ладно. Боже мой. - Она допила джин, и бокал зазвенел, ударившись о ее
зубы. - Я надеюсь на Божью помощь...
- Снимите плащ, - предложил я. - Выпейте еще джина. И расскажите все по
порядку.
Она поднялась, словно в трансе, расстегнула пуговицы, сбросила плащ и снова
села.
- Не знаю, с чего начать.
Розмари взяла полный бокал, подняла его и прижала к щеке. Я обратил
внимание на ее кремовую шелковую блузку,
видневшуюся из-под кашемирового свитера цвета ржавчины, массивную золотую цепь и
хорошо сшитую черную юбку
наглядные свидетельства материального благополучия.
- Джорджа пригласили на обед, - сказала она. - Мы собираемся переночевать в
Лондоне. Он думает, что я пошла в кино.
Ее муж Джордж считался одним из трех лучших английских тренеров скаковых
лошадей и, вероятно, одним из десяти
лучших в мире. На всех ипподромах от Гонконга до Кентукки к нему относились как
к профессионалу высочайшего класса.
Он жил в Ньюмаркете, окруженный поистине королевскими почестями. Когда его
лошади выигрывали Дерби,
Триумфальную Арку, Вашингтон Интернэшнл, это никого не удивляло. Год за годом в
его конюшне собирались элитные
образцы мировых пород, и любой владелец гордился, когда его лошади удавалось
туда попасть. Еще бы, он сразу обретал
определенный статус. Ведь Джордж Каспар мог отказать всякой лошади и всякому
человеку. Ходили слухи, что с женщинами
он был сговорчивее, и если проблема Розмари состояла именно в этом, то я никак
не мог ей помочь.
- Он не должен знать, - нервно проговорила она. - Дай мне слово, что не
скажешь никому о моем приходе.
- Я могу обещать лишь на какое-то время, - откликнулся я.
- Этого недостаточно.
- Но так и будет.
- Пойми, - сказала она. - Ты только пойми почему... - Она отпила глоток. Он
до смерти встревожен.
- Кто... Джордж?
- Конечно, Джордж. Кто же еще? Не. будь таким дураком. Ради кого я рискнула
бы явиться сюда с этой проклятой
головоломкой? - Она внезапно оборвала себя. Потом несколько раз глубоко
вздохнула и продолжила:
- Что ты думаешь о Глинере?
- Э... э, - произнес я. - Очень неприятно.
- Черт побери, это настоящая катастрофа, - поправила меня она. - И ты это
знаешь.
- Одна из многих, - вновь уточнил я.
- Нет, не одна из многих, - заспорила она. - Речь идет о лучшем двухлетнем
жеребце. Таких у Джорджа еще не было. Он с
блеском выиграл три скачки для двухлеток. А всю эту зиму был фаворитом на
скачках в Гинеях и Дерби. Мне говорили, что он
мог бы стать абсолютным чемпионом. Он был просто великолепен.
- Да, я помню, - подтвердил я.
- А что затем? Прошлой весной он участвовал на скачках в Гинеях. И тут же
выдохся. Полный провал На скачки в Дерби его
даже не стали выставлять.
- Так бывает, - отозвался я. Она окинула меня нетерпеливым взглядом и
поджала губы.
- А Зингалу? - спросила она. - Тоже один из многих? Два лучших жеребца
страны, оба в два года в отличной форме и оба из
нашей конюшни. И вот в прошлом году никто из них не выиграл и пенни на скачках
для трехлеток. Они стояли в стойлах, так
гордо вскинув головы, и оказались совершенно никчемными на круге, черт бы их
побрал.
- Загадочная история, - не слишком уверенно согласился я. - Впрочем,
лошади, не оправдывающие ожиданий, такая же
норма, как дождь в воскресный день.
- Ну, а что случилось с Бетездой год тому назад? - Розмари окинула меня
сердитым взглядом. - Лучшая кобылица из
двухлеток. Месяцами была фавориткой на скачках в Одной Тысяче и Оаксе. Ужасно.
Она вышла на старт в Одной Тысяче и
выглядела на миллион долларов, а финишировала десятой. Десятой! Почему, я тебя
спрашиваю!
- Джордж должен был их всех проверить, - успокоительно заметил я.
- Конечно, он это сделал. Проклятые ветеринары неделями не вылезали из
конюшен. Тесты на наркотики. И все прочее. А
результаты - отрицательные. Три прекрасные лошади стали бесполезными. И никаких
объяснений, чтоб им провалиться.
Ничего!
Я слегка вздохнул. Мне казалось, что такое происходит в жизни большинства
тренеров и это не повод для
мелодраматических визитов в парике.
- А теперь, - она наконец перешла к делу, - речь идет о Три-Нитро.
Я вздохнул. Три-Нитро заполнял колонки всех газетных статей о скачках. Его
называли лучшим жеребцом десятилетия.
Прошлой осенью его карьера достигла своего апогея, он затмил соперников, и
победу на скачках будущим летом знатоки в
один голос отдавали ему. Я сам видел, как в сентябре он выиграл соревнования в
Миддл-Парке в Ньюмаркете, и Хорошо
запомнил его головокружительный галоп.
- Скачки состоятся через две недели, - сказала Розмари. - Да, ровно через
две недели. А вдруг что-нибудь случится, вдруг и
он не сможет победить и проиграет, как остальные?.. - Она опять задрожала, но,
когда я собрался ей ответить, торопливо и
нервно продолжила:
- Сегодня вечером у меня был один-единственный шанс... только сегодня я
могла сюда прийти... Джордж непременно
рассердится. Он говорит, что с лошадью ничего не случится, никто не тронет ТриНитро,
у нас отличная охрана. Но он боится, я
знаю, что он боится.
Он взвинчен. Напряжен до предела. Я предложила ему пригласить тебя охранять
лошадь, и он едва не рассвирепел. Сама не
понимаю почему. Я никогда не видела его в такой ярости.
- Розмари, - начал я, покачав головой.
- Послушай, - перебила она. - Ты должен убедиться, что с Три-Нитро до
скачек в Гинеях ничего не произойдет. Я очень хочу
этого. Вот и все.
- Все...
- Зачем желать чего-то большего и загадывать на будущее... Если кто-то чтото
задумал... Вот потому я тебя и прошу. Я не
могла это больше выносить. Я должна была прийти. Должна. Скажи мне, что ты
согласен. Скажи, сколько тебе надо, и я
заплачу.
- Дело не в деньгах, - откликнулся я. - Поймите, я не смогу проследить за
Три-Нитро так, чтобы об этом не узнал Джордж.
Это невозможно.
- Ты можешь это сделать. Я уверена, что тебе удастся. Ты и раньше делал то,
от чего другие отказывались. Я должна была
прийти. Я не могла это выдержать. И Джордж не мог... по крайней мере, не три
года подряд. Три-Нитро обязан выиграть. А
тебе нужно убедиться, что ничего не произойдет. Попытайся.
Ну, пожалуйста.
Она вдруг задрожала сильнее прежнего и, казалось, была близка к истерике.
Мне захотелось ее успокоить, однако я вовсе не собирался ей подчиняться.
- Ладно, Розмари. Я попытаюсь что-нибудь сделать, - пообещал я.
- Он обязан победить, - повторила она.
- Не вижу причин, почему бы нет, - примирительно проговорил я.
Она безошибочно уловила в моих интонациях скепсис, бессознательное желание
отнестись к ее требованию как к прихоти
взбалмошной женщины. Я и сам услышал эти нюансы и догадался по ее взгляду, что
она их почувствовала.
- Господи, зачем я к тебе явилась? Только время потеряла, - с горечью
воскликнула она и встала. - От всех мужчин никакого
толку. У вас в мозгах застой.
- Вы не правы. Я же сказал, что попытаюсь. Она со злобной усмешкой
произнесла "да", и я понял, что Розмари сейчас
взорвется и устроит скандал. И не ошибся. Она швырнула в меня пустой бокал, я не
успел его подхватить, он упал рядом со
столиком и разбился.
Розмари опустила глаза на сверкающие осколки и немного успокоилась.
- Прости, - буркнула она.
- Не имеет значения.
- Я перенапряглась.
- Забудем об этом.
- Мне пора идти. Я все-таки должна посмотреть этот фильм. А не то Джордж
спросит-- Она надела плащ и стремительно
двинулась к выходу, дрожа от волнения. - Мне незачем было сюда приходить. Но я
подумала...
- Розмари, - уныло произнес я. - Поверьте мне. Я слов на ветер не бросаю.
- Никто не знает, в чем тут суть.
Я проследовал за ней в холл, чувствуя, как глубоко она расстроена. Ее
отчаяние словно было разлито в воздухе. Розмари
взяла черный парик со столика в прихожей и спрятала под него свои каштановые
волосы. Ее движения были угловаты,
порывисты. Розмари ненавидела себя и меня, этот визит вызывал у нее отвращение.
Она не привыкла лгать Джорджу, и разговор со мной показался ей теперь
каким-то нелепым диким капризом. Она с
ненужной ожесточенностью подкрасила губы яркой помадой, торопливо завязала шарф
и вытащила из сумки темные очки.
- Я переоделась в уборной на станции метро, - пояснила она. - Все это так
возмутительно. Я не хочу, чтобы кто-нибудь
увидел, как я выхожу отсюда. Ведь что-то происходит. Я это знаю. И Джордж
напуган...
Она стояла у двери, ожидая, чтобы я ей открыл. Эта тонкая, элегантная дама
выглядела сейчас откровенно отталкивающей. Я
подумал, что ни одна женщина не станет уродовать себя без крайней необходимости,
и ощутил к ней какое-то странное
уважение. Я ничего не сделал, чтобы облегчить ее страдания, и не испытал
удовольствия, поняв их причину. Ведь я слишком
долго видел ее совсем в ином положении. Ей не нужно было особенно контролировать
и сдерживать себя, а я с шестнадцати лет
привык исполнять ее просьбы и угадывать желания. Если бы я дал ей возможность
выплакаться, говорил бы с ней тепло и
дружески, а может быть, и поцеловал, то оказал бы ей куда большую услугу. Но
внутренняя преграда была во мне самом, и ее
не так-то легко было убрать.
- Мне не надо было сюда приходить, - снова сказала она. - Теперь я это
понимаю.
- Вы хотите, чтобы я... сразу начал действовать?
Ее лицо исказилось в гримасе.
- О, Боже. Да, я хочу. Но я вела себя как последняя идиотка. Я все время
себя обманывала. В конце концов ты просто жокей.
Я открыл дверь - Хотел бы я им быть, - небрежно проговорил я.
Она окинула меня невидящим взглядом, думая лишь о том, как поедет в метро,
посмотрит фильм и расскажет о нем
Джорджу.
- Я не сумасшедшая, - сказала Розмари. Она резко повернулась и, не
оглядываясь, вышла. Я наблюдал, как она спустилась по
лестнице, открыла дверь и скрылась из виду. Потом вернулся в гостиную, продолжая
чувствовать, что держался не на высоте.
Мне показалось, что от присутствия Розмари в квартире изменился даже воздух. Он
стал каким-то спертым и тревожным.
Я нагнулся и подобрал с пола большие осколки разбитого бокала. Но среди них
были и маленькие, острые стеклышки, я
поленился их собирать и принес с кухни совок и тряпку.
Держать мусорное ведро можно и левой рукой;
Я по привычке попытался согнуть и поднять ее, забыв, что это протез.
Искусственные пальцы начали действовать и сжались в кулак. Если я отдавал
приказ опустить руку, они разжимались.
Всякий раз между моим мысленным приказом и реакцией протеза проходило примерно
две секунды, и я не скоро
приспособился к этому интервалу.
Конечно, пальцы не могли чувствовать, крепко ли они сжаты. Люди,
приладившие мне руку, говорили, что я достиг
настоящего успеха, когда стал брать ею яйца. На первых порах я расколошматил их
целую дюжину, если не две.
Рассеянность .До сих пор давала о себе знать, когда у меня взрывались в
руке электрические лампочки и рассыпались пачки
сигарет. Поэтому я не так часто пользовался чудесными достижениями современной
науки.
Я сложил осколки в мусорное ведро и вновь включил телевизор, но комедия уже
кончилась, теперь показывали боевик с
полицейскими и грабителями. Я со вздохом нажал на кнопку, приготовил бифштекс и,
кончив есть, позвонил Бобби Анвину,
журналисту, писавшему для "Дейли планет".
- Информация будет тебе кое-чего стоить, - предупредил он, услыхав мою
первую фразу.
- Чего же именно?
- Тариф - услуга за услугу.
- Ладно, - согласился я.
- Тогда говори, что тебе надо?
- М-м, - начал я. - Пару месяцев назад ты опубликовал в вашем цветном
субботнем выпуске большую статью о Джордже
Каспаре.
- Верно. Необычная статья с глубоким анализом успеха. Раз в месяц "Планет"
публикует очерки о птицах высокого полета -
магнатах, поп-звездах и прочих. Мы как бы рассматриваем их под микроскопом и
выставляем на всеобщее обозрение.
- Ты сейчас сидишь или лежишь? - спросил я. В наступившей тишине послышался
какой-то сдавленный девичий смешок -
Интуиция тебя до Сибири доведет, - проговорил Бобби. - Почему ты так подумал?
- Рискну сказать, от зависти. - На самом деле я хотел узнать, один ли он,
при этом не придавая вопросу больше никакого
значения. - Ты не подъедешь завтра в Кемптон?
- Постараюсь.
- Если ты прихватишь экземпляр вашего журнала, я куплю тебе бутылку по
твоему выбору.
- Ой, парень, парень. Ты опять что-то затеял. Он повесил трубку, не сказав
больше ни слова, а я провел остаток вечера,
перелистывая отчеты о недавних скачках. Мне хотелось проследить карьеру Бетезды,
Глинера, Зингалу и Три-Нитро.
В последнее время я привык завтракать по четвергам с моим тестем. Или,
точнее говоря, с моим бывшим тестем. Адмирал в
отставке Чарльз Роланд знал, сколько мук принес мне брак с его дочерью. Я обожал
ее, но наотрез отказывался уступить ее
единственной и постоянной просьбе - перестать участвовать в скачках. Мы были
женаты пять лет - из них два года прожили
счастливо, два в спорах, а последний стал для нас очень тяжелым. Теперь от всего
этого остались лишь ноющие полузажившие
раны. Да, только они и дружба с ее отцом. Я с большим трудом наладил с ним
отношения, но после долгих размышлений
понял, что наша связь - единственное сокровище, уцелевшее в житейском
водовороте.
Как правило, мы встречались в полдень в верхнем баре отеля "Кавендиш", где
на жестких, крахмальных салфетках уже
стояли бутылка с розовым джином для него и виски с водой для меня, а рядом с
ними - вазочка с арахисом.
- Дженни приедет в Эйнсфорд на этот уикэнд, - сообщил он.
Эйнсфорд - это его дом в Оксфордшире. В Лондоне он бывал по своим делам
каждый четверг. Туда и обратно он всегда
ездил в собственном "Роллсе".
- Буду рад, если ты к нам заглянешь, - сказал он.
Я посмотрел на его тонкое, приятное лицо и прислушался к протяжному и
какому-то неопределенному голосу. На редкость
обаятельный и безукоризненно вежливый человек, способный проникать в вас, словно
лазерный луч, когда чувствовал, что ему
это надо. Человек, которому я мог бы доверять даже у врат ада. Но в милосердии
которого сильно сомневался Я собрался с
силами и спокойно ответил:
- Нет, я не поеду. Не хочется, чтобы в меня стреляли.
- Она не возражала против твоего визита.
- Я в это не верю.
Он с подчеркнуто сосредоточенным видом уставился в свой бокал. Я знал по
долгому опыту - когда он хотел, чтобы я
поступил вопреки собственной воле (о чем он и сам знал), то избегал смотреть мне
в глаза. Обычно в такие минуты возникала
пауза, и он пытался как-нибудь разрядить ситуацию. Однако сейчас молчание
затянулось, и я сидел как на иголках. Наконец
Чарльз проговорил:
- Боюсь, что она попала в скверную историю. Я взглянул на него, но глаза
Чарльза были по-прежнему полузакрыты.
- Чарльз, - с отчаянием произнес я, - вы не можете. Вы не вправе меня
просить. Вы же знаете, как она со мной обращается.
- Но, по-моему, ты отлично держишься и воспринимаешь все как надо.
- Никто в здравом уме не полезет в клетку к тигру.
Он смерил меня быстрым взглядом и слегка скривил рот. Возможно, мне не
следовало говорить так о его красивой дочери.
- Я знаю, Сид, - сказал он, - что ты не раз заходил в клетки к тиграм.
- В данном случае к тигрице, - иронически уточнил я.
- Так, значит, ты приедешь, - обрадованно подхватил он.
- Нет... Честно признаться, для меня это слишком.
Он вздохнул, уселся поудобнее и посмотрел на меня сквозь бокал с джином. Я
не придал значения его невыразительному
взгляду, поняв, что он продолжает размышлять.
- Камбала в тесте? - неуверенно предложил он. - Я могу позвать официанта?
Нам надо поскорее перекусить, ты так не считаешь?
Он заказал камбалу для нас обоих, изменив своим привычкам и нарушив
сложившиеся правила. Теперь я мог вполне
нормально есть на людях, но этому предшествовал изнурительно долгий и
беспокойный период, когда моя поврежденная рука
нелепо болталась, ничего не способна была взять, и мне приходилось прятать ее в
карман. Не успела она зажить и прийти в
порядок, как снова оказалась сломана, и на этот раз я окончательно лишился ее.
Вы приобретаете и теряете, и, если вам удается сохранить что-нибудь из
разрушенного, пусть даже малую толику, у вас
хватит сил жить и действовать дальше.
Официант сообщил нам, что блюда подадут через десять минут, и неторопливо
удалился, прижав меню под мышкой. Чарльз
поглядел на часы, а затем окинул взглядом просторный, светлый, тихий зал, где
посетители сидели на стульях бежевого цвета и
что-то обсуждали.
- Ты поедешь в Кемптон сегодня днем? - задал он вопрос. Я кивнул.
- Первые скачки состоятся в половине третьего.
- У тебя сейчас есть работа? Для допроса он выбрал уж слишком вежливый тон.
- Все равно в Эйнсфорде меня не ждите, - откликнулся я. - Во всяком случае,
пока там Дженни.
Немного помолчав, он произнес:
- Я хотел бы видеть тебя в Эйнсфорде,
...Закладка в соц.сетях
