Жанр: Детектив
Фаворит
...она выдохлась.
В дверях показалась Мэриголд - она шла на обеденный перерыв, затем группа
из четырех мужчин. Никто не входил.
Я выпил свой кофе, без сожаления расстался с соседской по столу и решил,
что на сегодня хватит. Я вернулся из Брайтона обычным путем.
В Лондоне пришлось задержаться в конторе, и домой я добирался в часы пик. Я
поймал себя на том, что у светофоров и всяких объездов думаю не о Билле, а
о тайне Джо Нантвича.
Я размышлял об этих его трюках, когда он "придерживал" лошадей, о его
вражде с Сэнди Мэйсоном, о немилости к нему Тюдора, об угрожающих записках.
Я думал о порядках у нас в весовой, о том, что ведь в раздевалку
допускаются только слуги, жокеи и служащие; тренеры и собственники лошадей
туда не вхожи, а прессе и публике даже в весовую путь заказан.
Если верить этой записке насчет Болингброка, то ничего больше Джо Нантвичу
все равно не грозит, потому Что неделя прошла и он отделался взбучкой,
полученной от Тюдора. Тем более я увижу его в Бристоле на следующий день
живым и невредимым, пусть не в лучшем расположении духа. А мне надо было
его видеть, потому что еще в автомобиле по дороге домой я уже знал, что
могу сказать ему, кто писал эти записки, хотя и не был уверен, что скажу.
Во сне случается самым странным образом находить решение загадок. Я лег в
среду с мыслью, что совершенно бесплодно провел утро в Брайтоне. А в
четверг утром проснулся, повторяя про себя одно и то же имя и точно зная,
откуда оно пришло на память. Я спустился в халате в кабинет Билла и вынул
из стола билетики со ставками, которые он хранил для Генри. Я пересмотрел
их и нашел то, что искал. На трех из них стояло имя Л. С. Перта.
На обратной стороне Билл записал карандашом имя лошади, сумму своей ставки
и дату. Он всегда был методичен. Я унес билетики в свою комнату и проверил
по справочнику даты скачек. Я припомнил обрывки разговоров, случайные
фразы, и очень многое мне стало ясно.
Хотя не все, далеко не все.
11
В Бристоле шли ливни, и холодная, упорная, безжалостная сырость портила все
удовольствие от скачек.
Кэт известила меня, что не приедет из-за погоды, это было непохоже на нее,
и я пытался представить себе, какого рода давление оказала на нее тетушка
Дэб, чтобы оставить дома.
Главной темой сплетен в весовой был Джо Нантвич. Администрация расследовала
его поведение во время последних скачек и, согласно официальной версии,
"строго предупредила на будущее". Все считали, что ему здорово повезло и
что, принимая во внимание его прошлые проступки он дешево отделался.
Сам Джо петушился почти так же, как прежде. На его круглом розовом лице не
было и тени страха, ни малейших следов тупого пьянства,; которое в
Челтенхэме превратило его в тряпку, А между там говорили, что прошлую
пятницу, субботу и часть воскресенья он провел в турецких банях, не зная,
куда деваться от страха. Накануне он напился до бесчувствия и весь конец
недели выпаривал из себя хмель, со слезами уверяя банщиков, что чувствует
себя в безопасности только у них, отказывался одеться и идти домой.
Рассказывал эту историю, наслаждаясь и всячески ее расписывая, Сэнди. По
его словам, он в воскресенье утром зашел в турецкие бани, чтобы сбросить к
понедельнику, дню скачек, несколько фунтов, и видел все это собственными
глазами.
Я застал Джо за чтением объявлений. Он насвистывал какой-то мотивчик.
- Что тебя так веселит? - спросил я.
- Все.
Он усмехнулся. Я разглядел легкие морщинки у него вокруг рта и слегка
воспаленные глаза, других следов пережитых волнений не было.
- Меня не дисквалифицировали. И я получил деньги за то, что проиграл эту
скачку.
- Что?! - воскликнул я.
- Мне заплатили. Ты же знаешь, я говорил тебе. Пакет с деньгами. Пришел
сегодня утром. Сто фунтов. Я уставился на него.
- А что? Я просто сделал, что мне велели, и все! - сказал он заносчиво.
- Должно быть,- промямлил я.
- - И еще, насчет этих угрожающих записок. Я надул их, понимаешь. Я весь
конец недели проторчал в турецких банях, они не могли до меня добраться. Я
им всем утер нос! - закончил он торжествующе, как будто на будущей неделе
они не смогут с ним рассчитаться, если захотят. Он явно не понимал, что его
уже наказали и что, кроме физических страданий, на свете есть кое-что
похуже. Он целую неделю переживал острую тревогу, последние три дня - дикий
страх, а ему казалось, что он вышел сухим из воды и всем утер нос.
- Блажен, кто верует,- сказал я кротко. - Джо, ответь мне на один вопрос. У
этого человека, который звонит тебе, ну, когда ты должен "придержать"
лошадь, какой у него голос?
- Ну, так не определишь, по голосу. Это может быть кто угодно. Мягкий такой
голос, вроде сиплый или приглушенный. Иногда почти шепотом говорит, будто
боится человек, что его подслушают. А какая мне разница? Лишь бы
подбрасывал на горючее, а там пусть хоть квакает, как лягушка. Мне
наплевать.
- Ты что, хочешь сказать, что "придержишь" любую лошадь, если он тебя
попросит?
- Может, "придержу". А может, и нет,- сказал Джо, сообразив, видно, что
очень уж он разоткровенничался со мной. Он бросил на меня искоса хитрый
взгляд и ретировался в раздевалку. Его увертливость была просто
фантастична.
Пит и Дэн обсуждали распорядок дня, и я подошел к ним. Пит проклинал погоду
и говорил, что она испортит нам, к черту, всю обедню на скачках, во что
Палиндрому и это не помеха.
- Бери голову сначала от полкруга, и точка. Это все дерьмовые ездоки.
Насколько я понимаю, твое дело верняк.
- Ладно,- ответил я механически и вдруг мысленно вздрогнул, вспомнив, что
Адмирал тоже был верняк в Мейденхеде.
Дэн спросил меня, хорошо ли я провел время с Кэт, и был не слишком
обрадован моим восторженным ответом.
- Будь ты проклят, дружище, если ты отбил у меня Кэт,- сказал он
шутливо-свирепым тоном, но у меня осталось такое ощущение, что он говорит
это всерьез. Может идти речь о дружбе между мужчинами, влюбленными в одну
девушку? Я усомнился, потому что увидел мелькнувшее на лице Дэна незнакомое
выражение вражды. Я стоял в замешательстве, как будто утес на моих глазах
вдруг превратился в сыпучий песок.
Я пошел искать Сэнди.
Он стоял в раздевалке у окна, глядя сквозь завесу дождя, струившегося по
стеклу. Он оделся в цвета своей первой скачки и смотрел на паддок, где
конюхи в плащах водили двух лошадей. И лошади и конюхи выглядели жалко.:-
- Не мешало бы нам сегодня поставить дворнички на скаковые очки,- заметил
он, не теряя хорошего расположения духа,- Кто-нибудь хочет получить
грязевую ванну? Ну и льет, чтоб мне провалиться, вот уж в такую погодку ни
один гусь сухим из воды не выйдет.
- Ну, как тебе понравилось в турецких банях в воскресенье? - спросил я,
улыбаясь.
- А, так ты слышал об этом!
- Земля слухом полнится,- сказал я.
- Так и надо этому ублюдку,- сказал Сэнди, широко улыбаясь.
- А как ты разузнал, где его искать? - поинтересовался я.
- У маменьки спросил... - Сэнди вдруг осекся на полуслове, и весь его вид
говорил, что он сморозил какую-то глупость. -
- Так,- сказал я. - Значит, это ты посылал ему угрожающие записки насчет
Болингброка?
- Откуда ты знаешь? - спросил Сэнди добродушно.
- Ты любишь грубые шутки и не любишь Джо,- сказал я. - -Первую записку,
которую он получил, ему сунули в пиджак, в раздевалке в Пламптоне, ее мог
подложить или жокей, или служащий ипподрома, или прислуга. Это не мог быть
ни букмекер, ни тренер, ни владелец лошади или кто-либо из публики. Вот я и
подумал, что человек, который положил записку в Карман Джо, и тот, кто
платит ему за нечестную игру,- разные люди. Тот человек, как это ни
странно, не отомстил Джо. Я спросил себя, кто же тогда заинтересован в том,
чтобы мучить Джо Нантвича. И подумал о тебе. Ты знал, что он должен
проиграть. Когда он выиграл, ты сказал ему, что потерял на этом кучу денег
и что рассчитаешься с ним. Ты ходил за ним по пятам, чтобы насладиться
видом его страданий.
- Месть сладка и так далее? Ну что ж, ты поймал меня с поличным,- сказал
Сэнди. - Одного в толк не возьму, откуда ты знаешь обо мне такую уйму
вещей?
- В основном от самого Джо,- сказал я.
- Вот болтун! Когда-нибудь язык доведет его до беды.
- Безусловно,- сказал я, вспомнив пьяную болтовню Джо.
- Ты ему сказал, что я посылал эти записки? - спросил Сэнди, впервые
проявляя тревогу.
- Нет. Это только бы осложнило дело,- сказал я.
- Ну, хоть на этом спасибо!
- В награду за эту маленькую услугу, Сэнди, скажи мне, откуда ты знал, что
Болингброк не должен выиграть?
Он широко улыбнулся, покачиваясь на носках, но не ответил.
- Давай говори,- сказал я. - Я ведь немногого прошу, и это, может быть,
даст мне ключик к другой загадке - насчет Билла Дэвидсона.
Сэнди покачал годовой.
- Это тебе не поможет. Мне Джо сказал.
- Что?! - воскликнул я.
- Он мне сам сказал, в душевой, когда мы переодевались перед скачкой. Ты же
знаешь, он должен побахвалиться. Ему хотелось хвастнуть, а я был под рукой.
Кроме того, он знал, что я, случалось, сам "придерживал" лошадей.
- Что он тебе сказал? - спросил я.
- Он сказал, что, если я хочу поучиться у умных людей, как измотать лошадь,
я могу понаблюдать, как он пойдет на Болингброке. Ну что Жу Сэнди Мэйсон
умеет понимать с полуслова. Я нашел игрока, который поставил пятьдесят
соверенов на Лейка, тот по моим расчетам должен был выиграть, если Джо
"придушит" Болингброка. И знаешь, что произошло? Этот дурень не выдержал и
обошел Лейка на два корпуса. Я готов был сам задушить его. Пятьдесят фунтов
- это, брат, для меня не маленькие деньги.
- А почему ты выжидал целых десять дней, прежде чем послать ему первую
записку? - спросил я.
- Да просто раньше не додумался,- чистосердечно признался он. - Но ведь
отплатил-то я ему что надо, верно? У него чуть не отняли права в
Челтенхэме, он после этого и напился до чертиков, три дня потел в турецких
банях и все по милости вашего покорного слуги - Сэнди просто сиял. - Эх,
видел бы ты его в этих турецких банях! Мокрая курица, тряпка, дерьмо. Он
обливался слезами и умолял меня спасти его. Меня! Вот умора-то! Я чуть не
лопнул от смеха. Просто мировая получилась месть!
- И через канат в Пламптоне тоже ты его перебросил? - спросил я.
- Ничего подобного! - сказал Сэнди с негодованием. - Это он тебе сказал?
Вот врун проклятый! Он сам упал, я видел. Ну, я еще нагоню на него страху.
- Его рыжие волосы торчали щетиной, темные глаза сверкали. - Подожди, брат,
я еще не такое придумаю! Спешить некуда. Я ему дам жизни, он еще у меня
покрутится, муравьев ему в штаны. Ну, да ты не думай, я что-нибудь самое
безобидное придумаю. - И Сэнди принялся хохотать, а потом добавил: -
Скажи-ка, раз ты уж такой знаменитый сыщик, а как насчет того, другого
дела? Продвинулось что-нибудь?
- Да не особенно,- сказал я. - Хотя я знает гораздо больше, чем на прошлой
неделе, и надежды не теряю. А ты ничего нового не слышал?
- Ни звука. Не сдаешься, значит? .
- Нет,- сказал я.
- Ну что ж, желаю успеха! - сказал Сэнди ухмыляясь.
Служитель просунул голову в дверь.
- Жокеи, выходите,- сказал он. Приближалось время первой скачки. Сэнди
надел шлем и затянул завязки. Потом он вынул вставные зубы - два средних
резца верхней челюсти,- завернул их в платок и сунул в карман пиджака на
вешалке. Он, как большинство жокеев, никогда не вел скачку со вставными
зубами, боясь потерять их или проглотить в момент падения. Он улыбнулся мне
беззубой, улыбкой, сделал прощальный жест рукой и выскочил под дождь.
Дождь продолжал лить и через час, когда я вышел скакать на Палиндррме. Пит
ждал меня в паддоке. Вода стекала ручьями с полей его шляпы.
- Ну, разве не чертов день? - сказал он. - Одно утешение, что тебе
приходится мокнуть, а не мне. Я уже наглотался воды по горло, пока скакал.
Надеюсь, ты хорошо плаваешь?
- А что? - спросил я, не поняв. /
- А то что, если ты пловец, ты умеешь держать глаза открытыми под водой.
Я думал, что это одна из его неумных шуток, но Пнт был серьезен. Он показал
на очки, висевшие у меня на шее.
- Это тебе не понадобится сегодня. Такая грязища из-под копыт, моментально
заляпает.
- Тогда я их опущу.
- Сними их совсем. Они только мешают,- сказал он.
Я снял очки и, поворачивая голову, чтобы перекинуть резинку через шлем,
увидел человека, проходящего по ту сторону ограды паддока. Народу там почти
не было из-за дождя, и я ясно разглядел его. Это был Берт, тот самый,
который прогуливал лошадь возле фургона в Мейденхедском лесу. Один из
шоферов фирмы "Такси Маркони".
Он не смотрел на меня, но его вид вызвал у меня неприятное чувство, что-то
вроде шока от удара электричеством. Что его сюда принесло? Может быть, он
проехал все эти сто сорок миль только для того, чтобы насладиться вечерней
скачкой под дождем. А может быть и нет.
Я посмотрел на Палиндрома, медленно плетущегося по кругу под своей
непромокаемой попоной.
Фаворит... Верняк!
Я вздрогнул.
Я знал, что уже несколько продвинулся по пути к своей жертве - к человеку,
виновному в смерти Билла, пусть он сам, как и прежде, оставался мне
неизвестным. Я пренебрег его настойчивыми предупреждениями и опасался, что
оставил слишком заметный след и мог из охотника сам стать жертвой. Я нутром
чувствовал, что Берт в Бристоле не один и что меня в третий раз
предупреждают.
Но бывают минуты, когда приходится презреть интуицию, и это была одна из
таких минут. Палиндром - фаворит... Что было сделано однажды, может быть
повторено, и где-нибудь на залитой дождем скаковой дорожке меня, быть
может, уже ждет новый моток проволоки... Я был уверен в этом, что бы там ни
подсказывала логика.
Было слишком поздно отказываться. Палиндром был фаворит, на которого уже
сделаны ставки, и он был в отличной форме - ни хромоты, ни кровотечения из
носу, ни одного весомого предлога, для того чтобы в последнюю минуту можно
было снять его со скачки. А если б я сам внезапно заболел и не смог
скакать, мне бы тут же нашли замену. Я не мог послать другого человека в
своем камзоле, чтобы он пережил падение, предназначенное мне.
Если бы я просто так, без всяких объяснений, отказался дать Палиндрома для
участия в скачках, у меня были бы отняты жокейские права и я никогда больше
не был бы допущен на ипподром.
Если бы я сказал распорядителям, что кто-то хочет с помощью проволоки
подстроить падение Палиндрома, они, может быть, послали бы служащего на
скаковую дорожку осмотреть препятствия, но он не нашел бы там ничего. Я был
убежден, что если проволока будет натянута, то это произойдет в последний
момент, как и в случае с Биллом.
Если я буду участвовать в скачке, но стану держать Палиндрома и не полезу
вперед, проволоку могут не натянуть вообще. Но у меня упало сердце, когда я
поглядел на лица уже скакавших сегодня жокеев, надо было видеть, в каком
состоянии они вернулись с предыдущей скачки. Лица, камзолы. - все было
заляпано грязью так, что невозможно было различить их цвета даже в двух
шагах. Мои собственные цвета - кофейный и кремовый - были бы и вовсе
неразличимы. Человек, ждавший с проволокой в руках, де смог бы с
уверенностью сказать, какая лошадь идет первой, но он, несомненно, ждал бы
меня и действовал соответственно.
Я взглянул на других жокеев в паддоке, неохотно снимавших плащи и
садившихся на лошадей. Их- было около десятка. Это были люди, которые
многому меня научили и считали меня своим человеком, люди, общением и
дружбой с которыми я наслаждался не меньше, чем самой скачкой. Если бы я
подставил кого-нибудь из них под удар вместо себя, я больше не смог бы
смотреть людям в глаза.
Ничто не могло мне помочь. Придется скакать на Палиндроме впереди всех и
надеяться на лучшее. Я вспомнил слова Кэт: "Если предстоит что-нибудь
действительно серьезное, плевать на опасность".
Плевать на опасность! В конце концов, я могу упасть в любой день и без
всякой проволоки. Если я упаду сегодня с ее помощью - плохо дело. Но помочь
ничем нельзя. И ведь я мог ошибиться: никто ее не видел, эту проволоку.
- Что с тобой? - спросил Пит. - Привидение померещилось?
- Ничего, все в порядке,- ответил я, снимая пиджак. Палиндром стоял рядом,
и я похлопал его по спине, любуясь его великолепной, умной мордой. Теперь
меня больше всего тревожил Палиндром - пусть хотя бы для него эти десять
минут не окажутся последними.
Я вскочил в седло и, посмотрев на Пита сверху, сказал:
- Если... если Палиндром упадет во время этой скачки, пожалуйста, позвони
инспектору Лоджу в Мейденхед-ский полицейский участок и расскажи.
- Какого черта?.. - начал Пит.
- Обещай мне,- сказал я.
- Ладно. Но я не могу понять... Ты же сам можешь сказать ему, если хочешь!
Ничего с тобой не случится.
- Может быть, и нет,- согласился я.
- Я тебя встречу на почетном кругу для победителей,- сказал он и похлопал
Палиндрома по крупу, когда мы тронулись.
Дождь хлестал нам в лицо, когда мы выстраивались на старте перед трибунами.
Нам предстояло сделать два круга. Старт был дан, и мы полетели.
Две или три лошади взяли первый барьер раньше меня, но после этого я пустил
Палиндрома вперед и повел скачку. Он был в отличной форме и прыгал с
изящной плавностью стиплера высшего класса. В любой другой день я, чувствуя
под собой это мощное и легкое тело, испытывал бы наслаждение, которое
трудно выразить словами. Теперь же я почти ничего не замечал.
Вспоминая падение Билла, я все ждал, что вот мелькнет человек за забором,
разворачивая проволоку, поднимая ее, прикрепляя... Тогда я намеревался
послать Палиндрома в прыжок раньше, чтобы он не налетел на проволоку на
взлете, а навалился грудью, когда на исходе прыжка уже минует высоту, на
которой она натянута. Тогда, я надеялся, он сможет своей тяжестью порвать
или стянуть проволоку вниз и приземлиться на ноги, а если и не удержится на
йогах, это не будет сокрушительным падением, как случилось о Адмиралом. Но
легче планировать действие, чем выполнить его, и я сомневался, смогу ли я
заставить такого прирожденного прыгуна, как Палиндром, сбиться с темпа и
подняться в воздух хоть на долю секунды раньше времени.
Мы закончили первый круг без происшествий, хлюпая по мокрому полю.
Оставалось пройти еще примерно милю, когда уже на противоположной прямой я
услышал за собой удары копыт. И я обернулся. Большинство всадников шло
плотной группой далеко позади, по двое нагоняли меня с большим упорством, и
теперь они почти поравнялись с Палиндромом.
Я подбодрил его, и он отозвался немедленно, так что мы легко оторвались от
преследователей примерно на пять корпусов.
Никто не перешел дорожку за препятствием.
Я не видел никакой проволоки.
И все-таки Палиндром задел ее.
Если б не эти двое, нагонявшие нас, я не стал бы подбадривать Палиндрома. Я
почувствовал, как что-то рывком ударил? по ногам Палиндрома, когда мы
поднялись над последним барьером на противоположной прямой, и я вылетел из
седла, как пуля. Пока я катился по земле, другие лошади взяли препятствие.
Они, конечно, не налетели бы на человека, лежащего па земле, если б могли
избежать этого, но в данном случае, как мне потом рассказывали, они должны
были обогнуть Палиндрома, пытавшегося подняться на ноги, и я оказался на
пути.
Подковы лошадей били по моему телу. Один удар пришелся мне по голове, шлем
треснул и слетел. Миновали шесть секунд бьющего, терзающего хаоса, в
течение которых я не мог ни думать, ни двигаться - я мог только
чувствовать.
Потом все кончилось. Я лежал на мокрой траве, бессильный и онемевший, не
способный не только приподняться, но даже пошевелить рукой. Я лежал на
спине, ногами к препятствию. Дождь бил мне в лицо и стекал по волосам, и
капки так сильно ударяли по векам, что было трудно открыть глаза, будто на
веки навалили тяжесть. И все-таки сквозь приоткрытые с трудом веки я увидел
человека у препятствия.
Он не шел ко мне на помощь. Он лихорадочно быстро сматывал кусок проволоки,
двигаясь с поля на бровку. Когда, он дошел до столба у бровки, он сунул
руку в карман плаща, вытащил какой-то инструмент и перекусил проволоку в
месте, где она была прикреплена - на восемнадцать дюймов выше препятствия.
На этот раз он не забыл свои кусачки! Окончив работу, он надел моток
проволоки на руку и повернулся ко мне.
Я узнал его.
Это был шофер лошадиного фургона.
Все краски вдруг померкли. Мир стал серым, как плохо отснятый фильм. Серой
была зеленая трава, серым было и лицо шофера...
Серым был и ещ¬ один человек у препятствия, который теперь двинулся по
направлению ко мне. Его я тоже знал, и это был не шофер такси. Я так
обрадовался, что теперь я не один в борьбе против водителя фургона, что
чуть не заплакал от облегчения. Я пытался обратить его внимание на
проволоку - на этот раз у меня был свидетель. Но слова, проносившиеся в
моем мозгу, никак не шли с языка. И гортань и язык были точно скованы.
Он подошел ближе, остановился надо мной и наклонился. Я хотел улыбнуться и
сказать "хелло", но ни один мускул лица не двигался. Человек снова
выпрямился.
Обернувшись, он через плечо крикнул шоферу:
- Он без сознания! - и снова повернулся ко мне. - Любопытный ублюдок! -
сказал он и ударил меня ногой. Я слышал, как треснули ребра, и почувствовал
острую боль в боку. - Может быть, это научит его не совать нос в чужие
дела! - Он ударил еще раз. Мой серый мир потемнел. Я почти потерял
сознание, но даже в этот страшный миг какая-то часть мозга продолжала
работать, и я понял, почему служитель не пересек скаковую дорожку, когда
натягивал проволоку: ему этого не нужно было делать. Он и его сообщник
стояли на противоположных сторонах дорожки и натянули ее с двух концов.
Я увидел, как нога поднялась в третий раз. Мне, при моем расщепленном
сознании, показалось, что прошли часы, пока она опускалась к моим глазам,
становясь все больше и больше, пока не заслонила от меня весь остальной
мир.
Сначала вернулся слух. Он вернулся внезапно, как будто кто-то повернул
выключатель. Секунду тому назад никакие впечатления из внешнего мира не
могли проникнуть сквозь кипевшие в моем мозгу разрозненные обрывки слов,
которые, должно быть, очень давно крутились в голове, а в следующее
мгновение я лежал в тихом мраке и каждый звук остро и ясно отдавался у меня
в ушах.
Женский голос сказал:
- Он все еще без сознания.
Я хотел ответить, что это неправда, и не мог.
Я слышал звуки. Свисты, шорохи, треск, бормотание отдаленных голосов,
рокочущий грохот спущенной воды и как она, мерно журча, снова набирается в
бачок. Я прислушивался к ним, просто чтобы слышать.
Через какое-то время я понял, что лежу на спине. Руки и ноги, когда я начал
ощущать их, были словно свинцовые и тупо болели, а на веках лежали гири в
несколько тонн весом.
Я стал размышлять, где я. А немного погодя - кто я. Я не мог ничего
вспомнить. Это оказалось мне не под силу, и под конец я заснул.
Когда я снова очнулся, я увидел, что лежу в полумраке в комнате, туманные
очертания ее стали постепенно проясняться. В углу стоял умывальник, рядом -
столик, накрытый белой салфеткой, и кресло с деревянными ручками, справа
было окно, а прямо передо мной - дверь. Голая, казенная комната.
Дверь открылась, и вошла сиделка. Она посмотрела на меня с веселым
удивлением и улыбнулась. У нее были красивые зубы.
- Хелло! - сказала она. - Ожили? Как вы себя чувствуете?
- Отлично,- сказал я, но получился какой-то слабый шепот, и то, что я
сказал, было явной неправдой.
- Вам удобно лежать? - спросила она, взяв мою руку и щупая пульс.
- Нет,- сказал я, перестав притворяться.
- Я пойду и скажу доктору Митчему, что вы пришли в себя. Он, наверно,
захочет осмотреть вас. Я сию минуту.
Она записала что-то на карточке, лежавшей на столе, еще раз широко
улыбнулась мне и исчезла за дверью.
Значит, я в больнице. Но я все еще не имел ни малейшего представления о
том, что случилось. Может быть, меня переехал паровой каток? Или растоптало
стадо слонов?
Доктор Митчем разрешил только воловину загадки.
- Почему я здесь? - спросил я его хриплым шепотом.
- Вы упали с лошади,- сказал од.
- А кто я такой?
Услышав этот вопрос, он постучал по зубам кончиком карандаша и несколько
секунд пристально смотрел на меня. Это был еще молодой человек с
грубоватыми чертами лица, пушистыми, уже редеющими белокурыми волосами и
умным, ясным взглядом светло-голубых глаз..
- Думаю, что будет лучше, если вы вспомните это сами. Убежден, что это вам
вскоре удастся. Не тревожьтесь об этом. Не тревожьтесь вообще ни о чем.
Просто отдыхайте, и память вернется. Если и не сразу - этого ожидать
трудно,- то постепенно, по крохам вы вспомните все, кроме, может быть,
самого падения.
- А что со мной, в сущности? - прохрипел я.
- У вас сотрясение мозга. Что же касается остального... - Он окинул меня
взглядом с головы до ног. - Сломана ключица. Надтреснуты четыре ребра,
очень много ушибов.
- Слава богу, ничего серьезного,- с трудом выдавил я.
Он разинул рот от изумления, но тут же. расхохотался.
- Конечно, ничего серьезного! Такой уж вы народ, все одинаковые. Совсем
сумасшедший народ!
- Кто "мы"? - спросил я.
- Неважно, скоро вы все вспомните,- сказал он. - Усните, если сможете, а
когда проснетесь, вы будете знать гораздо больше.
Я последовал его совету, закрыл глаза и погрузился в сон. Мне снилось, что
я слышу хриплый голос, исходящий из вазы с красными и желтыми крокусами,
который шептал какие-то угрозы и довел меня до того, что мне захотелось
заорать и ринуться куда-нибудь от него, но я тут же понял, что это мой
собственный шепот, и крокусы превратились в густые зеленые леса с алыми
птицами, мелькающими в тенистом полумраке. Потом мне показалось, что я
где-то высоко в воздухе и, силясь что-то разглядеть, все больше и больше
наклоняюсь и наконец падаю...
На этот раз я произнес вполне осмысленные слова:
"Я упал с дерева". Я знал, что со мной это случилось в детстве.
Теперь я явственно услышал голос и открыл глаза. Рядом стоял доктор Митчем.
- С какого дерева? - спросил он.
- В лесу,- сказал я. - Я ударился головой, а когда очнулся, отец стоял, на
коленях, возл
...Закладка в соц.сетях
