Жанр: Детектив
Инспектор Линли 5. Ради елены
...дит кому-нибудь?
Адам Дженн весело рассмеялся:
- Доктор Уивер?
- Понятно. Когда состоятся выборы?
- Тут нечто странное. - Адам смахнул со лба тяжелую соломенную прядь. -
Победившего должны были назвать в прошлом июле, но комиссия все тянула с выборами и
стала всех проверять, словно искала какие-то тайны. Глупость.
- Возможно, простая осторожность. Мне дали понять, что быть главой этой кафедры
очень престижно.
- Это центр исторических исследований Кембриджа. Руководить им может лишь лучший
из лучших. - На щеках Адама появились две тонкие алые линии. Вне всякого сомнения, он
уже представлял себя руководителем кафедры в отдаленном будущем, когда Уивер выйдет на
пенсию.
Линли шагнул к столу, бегло взглянув на эссе, разбросанные по нему:
- Мне сказали, вы делите эти комнаты с доктором Уивером.
- Да, я почти каждый день провожу здесь несколько часов. Тут же я занимаюсь со
студентами.
- И сколько это уже продолжается?
- С начала триместра.
Линли кивнул:
- Уютная обстановка, намного приятнее, чем во время моей учебы в университете.
Адам оглядел разбросанные в беспорядке эссе, книги, мебель и оборудование. Очевидно,
"уютно" не было бы первым словом, пришедшим ему на ум, если бы его попросили оценить
комнату. Поэтому он соотнес замечание Линли с тем, что тот мог увидеть несколько минут
назад. Повернув голову к двери, Адам произнес:
- А, вы имеете в виду подсобку и спальню. Жена доктора Уивера обставила их прошлой
весной.
- В предвкушении избрания на важную должность? Важному профессору нужны
подобающие комнаты?
Адам уныло усмехнулся:
- Что-то в этом роде. Но сюда ей не удалось добраться. Доктор Уивер не позволил бы. -
Последнюю фразу он добавил словно для того, чтобы объяснить разницу между кабинетом и
соседними комнатами, а заключил слегка язвительно: - Вы ведь знаете, как это бывает, -
заговорщическим тоном, которым могут говорить двое мужчин и который ясно означает одно:
женские причуды приходится терпеть, и именно мужчины обладают поистине ангельским
терпением.
Линли сразу понял, что рука Джастин Уивер не коснулась кабинета. И хотя комната не
была двойником берлоги Уивера у него дома, некоторые родственные черты сразу же
бросались в глаза. Здесь царил тот же книжный беспорядок, та же атмосфера обитаемости,
которой отличалась комната на Адамс-роуд.
Все свидетельствовало о кипучей, идущей в разных направлениях работе. Сердцем
кабинета был большой сосновый письменный стол с компьютером, заваленный до предела.
Овальный стол был как бы центром конференц-зала, а оконная ниша служила местом для
чтения, так как прямо под окном стоял маленький книжный стеллаж, до которого можно было
спокойно дотянуться с любого из кресел. Даже электрический камин со светло-коричневыми
изразцами служил не только для обогрева: каминная полка использовалась для сортировки
почты, и вдоль нее лежали в ряд более дюжины конвертов с именем Энтони Уивера. В конце
этого ряда стояла двойная поздравительная открытка, и Линли взял ее: на ней оказалось веселое
поздравление с днем рождения с обращением "Папочка!" и подписью "Елена" округлым
почерком.
Линли поставил открытку на место и повернулся к Адаму Дженну, который по-прежнему
стоял у стола, сунув одну руку в карман, а другой облокотившись на спинку стула.
- Вы знали ее?
Адам выдвинул стул. Линли сел рядом с ним за стол, отодвинув в сторону два сочинения
и чашку с холодным чаем, на поверхности которого плавала тонкая неаппетитная пенка.
Лицо Адама стало серьезным.
- Я ее знал.
- Вы были в кабинете, когда она в воскресенье вечером звонила отцу?
Взгляд Адама переместился на текстофон, стоявший на маленьком дубовом столике у
камина.
- Она сюда не звонила. Или звонила после моего ухода.
- Когда вы ушли?
- Где-то в половине восьмого. - Адам взглянул на часы, словно для подтверждения. -
Мне нужно было встретиться с тремя людьми в университетском центре в восемь, но сначала я
зашел в свои комнаты.
- Комнаты?
- Около Литтл-Сент-Мери. Значит, это было где-то в половине восьмого. Но могло быть
и немного позже. Может, без четверти восемь.
- Когда вы уходили, доктор Уивер был здесь?
- Доктор Уивер? В воскресенье вечером его вообще не было. Он ненадолго заходил
днем, но потом ушел домой обедать и не возвращался.
- Ясно.
Линли задумался над этим сообщением, размышляя, почему Уивер солгал о своем
местонахождении вечером перед смертью дочери. Казалось, Адам сообразил, что эта
подробность была по какой-то причине важна для расследования, и серьезно добавил:
- Хотя он мог прийти позже. Неосмотрительно с моей стороны заявлять, что он не
возвращался вечером. Я мог просто его не встретить. Он уже около двух месяцев работает над
статьей о роли монастырей в экономике Средневековья, и он мог снова решить заняться ею.
Большая часть документов на латыни. Их сложно прочитать. Требуется уйма времени, чтобы во
всем разобраться. Думаю, именно этим он и занимался в воскресенье вечером. Он все время это
делает. Ему важно сверить все детали. Он хочет, чтобы все было безупречно. Поэтому если он
что-нибудь нашел, то, вероятно, решил вернуться. Я бы об этом не узнал, и он бы мне не стал
докладывать.
Только в пьесах Шекспира Линли встречались такие многословные оправдания.
- Значит, обычно он не ставит вас в известность, если вдруг решает вернуться?
- Дайте подумать. - Молодой человек сдвинул брови, но Линли прочел ответ в его
руках, которые он нервно прижимал к бедрам.
Линли произнес:
- Вы высоко цените доктора Уивера, так ведь? - "Достаточно, чтобы слепо защищать
его" осталось невысказанным, но, несомненно, Адам Дженн понял скрытый упрек в вопросе
Линли.
- Он великий человек. Он честен. В нем больше честности, чем в полудюжине других
старших научных сотрудников Сент-Стивенза или в ком-нибудь еще. - Адам указал на
конверты на каминной доске. - Все эти письма пришли после того, как все узнали о том, что
случилось с... о том, что случилось. Люди его любят. Он им небезразличен. Нельзя быть
подонком и завоевать такую любовь окружающих.
- И Елена любила отца?
Взгляд Адама скользнул по поздравительной открытке.
- Да. Его все любят. Он интересуется людьми. Он всегда поможет, если у кого-нибудь
проблема. С доктором Уивером можно поговорить. Он честен с людьми. Откровенен.
- А Елена?
- Он беспокоился о ней. Занимался с ней. Ободрял ее. Просматривал ее сочинения,
помогал в учебе и беседовал с ней о ее дальнейшей жизни.
- Ему было важно, чтобы она добилась успеха.
- Я знаю, о чем вы думаете, - сказал Адам. - Удачливый отец подразумевает
удачливую дочь. Но он не такой. Он не просто уделял время ей. Он уделял время всем. Он
помог мне с жильем. Он подыскивал мне студентов для занятий. Я решил вступить в научное
общество, он мне и в этом помогает. И когда у меня есть вопросы с работой, он всегда рядом и
готов помочь. У меня никогда не было чувства, что я отвлекаю его. Вы знаете, какое это ценное
качество в человеке? Такие люди на дороге не валяются.
Линли заинтересовал не панегирик в честь Уивера. То, что Адам Дженн так восхищается
человеком, который руководит его работой, кажется вполне естественным. Но за признаниями
Адама крылось нечто большее: ему удалось избежать ответов на вопросы, касающиеся Елены.
Ему даже удалось не называть ее имени.
С кладбища слабо донесся смех празднующей свадьбу компании. Кто-то крикнул:
"Поцелуй нас!" - а другой ответил: "И не мечтай!" - и резкий звон разбитого стекла
засвидетельствовал, что шампанское закончилось.
Линли спросил:
- Очевидно, вы довольно близки с доктором Уивером?
- Да.
- Как сын.
Адам еще больше покраснел. Но на его лице появилось выражение удовольствия.
- Как брат Елены.
Адам быстро провел большим пальцем по краю стола. Потом поднял руку и потер
подбородок. Линли сказал:
- Или не совсем как брат. В конце концов, она была привлекательной девушкой. Вы
должны были часто видеться. Здесь, в кабинете. Также в доме Уивера. И несомненно, время от
времени в профессорской комнате. Или на официальном обеде. И в ее комнате.
Адам ответил:
- Я никогда не заходил к ней. Просто провожал ее. Вот и все.
- Я так понимаю, вы часто приглашали ее куда-либо.
- На иностранные фильмы в Клуб искусств. Иногда мы вместе обедали. Один день
провели за городом.
- Ясно.
- Это не то, что вы думаете. Я этого не делал, потому что хотел, я хочу сказать, я бы не
мог... О черт!
- Доктор Уивер просил вас приглашать Елену?
- Если вам это так важно, да. Он думал, мы подходим друг другу.
- Так и было?
- Нет! - Эхо от этого слова, выкрикнутого с внезапной яростью, еще мгновение
дрожало в воздухе. Словно пытаясь смягчить резкость своего ответа, Адам добавил: -
Послушайте, я был словно сопровождающим. Больше ничего не происходило.
- А Елене был нужен сопровождающий? Адам собрал сочинения на столе.
- У меня слишком много работы. Занятия со студентами, мои собственные занятия.
Сейчас в моей жизни нет времени на женщин. Они вносят в жизнь проблемы, когда их меньше
всего ожидаешь, а я не могу позволить себе отвлекаться. Каждый день я часами занимаюсь
научной работой. Мне надо читать сочинения. Ходить на собрания.
- И все это было довольно трудно объяснить доктору Уиверу.
Адам вздохнул. Он положил ногу на ногу и потянул за шнурок своего спортивного
ботинка.
- Во второй выходной триместра он пригласил меня к себе домой. Он хотел, чтобы я
познакомился с ней. Что я мог сказать? Он стал заниматься со мной, когда я был студентом. Он
так стремился мне помочь. Как я мог взамен отказать ему в помощи?
- Каким образом вы помогали ему?
- Он не хотел, чтобы она виделась с этим парнем. Я должен был мешать их встречам. С
парнем из Куинз-Колледжа.
- Гаретом Рэндольфом.
-Точно. Она познакомилась с ним в "Обществе глухих студентов" в прошлом году.
Доктору Уиверу было неспокойно, когда они встречались. Думаю, он надеялся, что она могла...
понимаете...
- Предпочесть вас? Адам опустил ногу на пол.
- Ей в любом случае не очень нравился этот парень, Гарет. Она мне говорила. Я хочу
сказать, они везде ходили вместе, и у них были хорошие отношения, но все было не всерьез. И
она знала, о чем беспокоится ее отец.
- О чем же?
- Что все закончится... То есть что она выйдет замуж...
- За глухого, - добавил Линли. - Что, в конце концов, не так уж необычно, поскольку
она сама была глухой.
Адам резко поднялся со стула. Он подошел к окну и уставился на кладбище.
- Это сложно объяснить, - тихо произнес он в стекло. - Не знаю, как сказать вам. Но
если бы я даже и мог, то зачем? Что бы я ни сказал, это его скомпрометирует и нисколько не
прольет свет на то, что случилось с ней.
- А если и прольет, то компрометировать доктора Уивера никак нельзя, не так ли? Ведь
на волоске висит назначение главой Пенфордской кафедры.
- Дело не в этом!
- Тогда никому не повредит, если вы мне все расскажете.
Адам рассмеялся:
- Легко сказать! Вы лишь хотите найти убийцу и вернуться в Лондон. Вам все равно,
если чья-то жизнь порушится. Полиция в роли Эвменид . Это обвинение Линли слышал и
раньше. И хотя он частично признавал его справедливость - должна существовать
бесстрастная рука правосудия, иначе общество рухнет, - беззастенчивость утверждения на
мгновение неприятно удивила его. Оказавшись на самом краю пропасти, именуемой правдой,
люди всегда хватались за один и тот же способ протеста: скрывая правду, я защищаю кого-то от
вреда, от боли, от действительности, от подозрения. Это были различные виды одного и того же
протеста, который носил маску лицемерного благородства. Линли ответил:
- Это не какая-нибудь отвлеченная смерть, Адам. Она затрагивает всех, кто знал Елену.
Неуязвимых нет. Жизни уже и так разрушены. Вот что делает убийство. И если вы этого не
знаете, то пришло время узнать.
Молодой человек сглотнул. Линли услышал это из другого конца комнаты.
- Ее все это забавляло, - наконец сказал он. - Ее все забавляло.
- Что в данном случае?
- То, что отец беспокоился, как бы она не вышла замуж за Гарета Рэндольфа. Что он не
хотел, чтобы она слишком много общалась с другими глухими студентами. Но прежде всего,
что он... Думаю, что он так сильно ее любил и хотел, чтобы она так же любила его. Ее это
забавляло. Такая она была.
- Какие у них были отношения? - спросил Линли, зная, что Адам Дженн вряд ли скажет
что-нибудь против своего учителя.
Адам уставился на свои руки и большим пальцем принялся ковырять кожицу около
ногтей.
- Он носился с ней. Хотел участвовать в ее жизни. Но это всегда выглядело... - Адам
вновь сунул руки в карманы. - Не знаю, как объяснить.
Линли вспомнил описание дочери Уивером. Вспомнил, как отреагировала на это Джастин
Уивер.
- Неискренне?
- Как будто он считал, что должен изливать на нее любовь, все время показывать ей, как
она много для него значит, чтобы она когда-нибудь в это поверила.
- Возможно, он окружал ее особенной заботой, потому что она была глухой. Она
оказалась в новой обстановке. Он хотел, чтобы она добилась успеха. Ради себя. Ради него.
- Я знаю, на что вы намекаете. Вы снова о кафедре. Но это было нечто большее. Это
касалось не только ее занятий. И не только потому, что она была глухой. Мне кажется, он хотел
в чем-то оправдаться перед ней. Но он так к этому стремился, что даже не мог разглядеть ее
по-настоящему. Такой, какой она в действительности была.
Это описание прекрасно вязалось с горем Уивера прошлым вечером. К такому часто
приводят разводы. Один из супругов, страдающий от неудачного брака, оказывается меж двух
огней: интересами ребенка и своими собственными. Если он решает сохранить брак ради
ребенка, то ответом ему будет одобрение общества, но он погибнет. Но если он оставит семью
ради удовлетворения потребностей собственного "я", то пострадает ребенок. Остается только
искусно балансировать между этими двумя полюсами, пытаясь устроить новую жизнь, не
причиняя вреда и страданий детям.
Линли подумал, что это утопический идеал, совершенно невозможный, потому что, когда
распадается семья, всегда страдают чувства. Далее если развод был единственным способом
восстановить душевную гармонию, именно в этом порыве к душевной гармонии гнездились
самые злостные споры чувства вины. Большинство людей, и Линли вынужден был признать,
что является одним из них, строят свою жизнь в соответствии с иудейско-христианскими
традициями, согласно которым они не имеют права на личное счастье, не подчиненное счастью
их ближних. То, что мужчины и женщины на самом деле ведут жизнь, полную тихого отчаяния,
в конечном итоге совершенно не принимается во внимание. Поскольку, посвящая себя
ближним, они добиваются одобрения тех, кто, испытывая такое же тихое отчаяние, делает то
же самое.
Для Энтони Уивера ситуация сложилась еще хуже. Чтобы восстановить душевную
гармонию, к которой, по мнению общества, он вообще не имел права стремиться, он покончил с
браком. Чувство вины из-за развода усугублялось тем, что, убегая от несчастливой жизни, он не
просто оставлял маленького ребенка, который его любил и зависел от него. Он оставлял
ребенка-инвалида. Впрочем, он в любом случае проиграл бы. Сохрани он брак и посвяти свою
жизнь дочери, он бы чувствовал себя несчастным, но благородным. Попытавшись обрести
душевную гармонию, он получил взамен чувство вины; и сам считал себя себялюбивым и
ничтожным.
При близком рассмотрении чувство вины оказывалось основным катализатором
различных видов человеческой преданности. Линли задался вопросом, не оно ли крылось за
преданностью Уивера дочери. По его собственному мнению, он совершил грех. Против жены,
Елены и самого общества. Пятнадцать лет он ощущал свою вину. Забота о Елене, облегчение ее
жизни, стремление завоевать ее любовь были, очевидно, единственным способом искупления.
Линли почувствовал жгучую жалость при мысли о страстном стремлении человека получить
доказательство того, что он вновь отец своей дочери. Он не знал, собрался ли Уивер с духом и
нашел ли время спросить Елену, действительно ли для получения ее прощения необходимы
такие крайние меры и такие душевные муки.
- Не думаю, что он по-настоящему знал ее, - повторил Адам.
Линли подумал, что, возможно, Уивер даже не знал себя. Он поднялся.
- Когда вы ушли отсюда вчера вечером после звонка доктора Уивера?
- Вскоре после девяти.
- Вы заперли дверь?
- Конечно.
- А в воскресенье вечером? Вы всегда запираете?
- Да. - Адам кивнул на сосновый стол и оборудование на нем - компьютер, два
принтера, дискеты и документы. - Все это стоит целое состояние. Дверь кабинета на двойном
замке.
- А другие двери?
- Главная дверь запирается, а двери подсобки и спальни нет.
- Вы когда-нибудь пользовались текстофоном, чтобы связаться с Еленой в ее комнате?
Или в доме доктора Уивера?
- Иногда.
- Вы знали, что Елена бегала по утрам?
- С миссис Уивер. - Адам скорчил гримасу. - Доктор Уивер не разрешал ей бегать
одной. Она не любила, когда миссис Уивер тащилась за ней, но они брали собаку, и она с этим
мирилась. Она любила собаку. И любила бегать.
- Да, - задумчиво произнес Линли, - как и многие люди.
Он кивнул на прощание и вышел из комнаты. За дверью на лестнице, высоко подняв
коленки и склонившись над открытым учебником, сидели две девушки. Они даже не взглянули
на проходившего мимо Линли, но немедленно замолчали и заговорили вновь только тогда,
когда он спустился на первый этаж. Линли услышал голос Адама Дженна "Кэтрин, Кили,
можете заходить" и шагнул в прохладный осенний полдень.
Он бросил взгляд через Айви-корт на кладбище, вспоминая о своей встрече с Адамом
Дженном, размышляя, что значит оказаться между отцом и дочерью, недоумевая, что означало
резкое "Нет!", когда Линли спросил молодого человека, подходили ли они с Еленой друг другу.
Но он по-прежнему не узнал ничего нового о визите Сары Гордон в Айви-корт.
Линли взглянул на часы. Было начало третьего. Хейверс будет занята с кембриджской
полицией. У него достаточно времени, чтобы добраться до острова Крузо. Это даст ему хотя бы
минимальную информацию. И Линли отправился переодеться.
Глава 9
Энтони Уивер уставился на скромную табличку с именем на столе - П.Л. Бек, директор
похоронного бюро, и ощутил прилив искренней благодарности. Главный офис был совсем не
похож на похоронную контору, насколько это позволял хороший вкус, и хотя теплые осенние
тона и удобная мебель не давали Уиверу забыть об обстоятельствах, которые привели его сюда,
обстановка по крайней мере не усугубляла горя мрачными декорациями, записанной на
магнитофон органной музыкой и присутствием печальных служащих, одетых в черное.
Рядом с Уивером сидела Глин, сцепив руки на коленях, плотно прижав ступни к полу; ее
голова и плечи словно окаменели. Она не смотрела на него.
Вняв ее настойчивым просьбам в течение утра, Уивер отвел ее в полицейский участок,
где, несмотря на все его объяснения, она рассчитывала увидеть тело Елены. Когда ей сказали,
что тело отправили на вскрытие, Глин потребовала разрешить ей присутствовать на процедуре.
И когда с испугом и мольбой на лице, обращенном в сторону Энтони, дежурная
женщина-констебль, извиняясь, мягко объяснила, что это просто невозможно, что это не
разрешено, что в любом случае вскрытие производится в другом месте, а не в полицейском
участке, и даже если оно бы и производилось здесь, то члены семьи... -Глин закричала:
- Я ее мать! Она моя! Я хочу ее видеть!
Кембриджские полицейские не были бездушными людьми. Они быстро отвели Глин в
конференц-зал, где взволнованная молодая секретарша пыталась напоить ее минеральной
водой, от которой та отказалась. Вторая секретарша принесла чашку чаю. Дорожный инспектор
предложил аспирин. И пока в спешном порядке звонили полицейскому психологу и офицеру по
связям с общественностью, Глин продолжала просить показать ей Елену. Голос у нее был
напряженный и пронзительный. Лицо одеревенело. Когда ее просьбу не выполнили, она начала
кричать.
Будучи свидетелем всего этого, Энтони только испытывал все возрастающее чувство
стыда. Стыда за Глин, потому что она устраивала унизительную сцену на людях. Стыда за себя,
потому что он стыдился ее. Поэтому, когда Глин накинулась на него и принялась обвинять его
в том, что он из эгоизма не хочет опознать тело своей собственной дочери, как же им тогда
узнать, что это именно Елена Уивер, если матери не разрешают совершить опознание, матери,
которая дала ей жизнь, матери, которая любила ее, которая воспитала ее одна, - слышите
меня, подонки, одна: он не имел к нам никакого отношения после того, как ей исполнилось
пять, потому что он получил все, что хотел, свою бесценную свободу, поэтому дайте мне ее
увидеть, дайте мне увидеть ее! - Энтони подумал: я бесчувственное дерево. Ее слова не
трогают меня. Хотя его твердая решимость не обращать внимания на оскорбления удерживала
его от того, чтобы нанести ответный удар, она не могла удержать его мозг от путешествия во
времени, от перебирания в памяти событий в попытке вспомнить, если не понять, какие силы
когда-то свели его с этой женщиной.
Это должно было быть нечто большее, чем секс: взаимный интерес, возможно, пережитые
вместе события, сходный образ жизни, цели, идеалы. Если бы хоть что-нибудь из этого
присутствовало в их жизни, они могли бы выдержать испытания. Но в действительности была
пьяная вечеринка в элегантном доме у Трампингтон-роуд, где около тридцати выпускников,
принимавших участие в избрании на пост нового местного члена парламента, праздновали его
победу. Не зная, чем заняться вечером, Энтони пришел туда с другом. Глин Уэстомпсон
поступила так же. Их общее равнодушие к тайным махинациям кембриджской политики
породило иллюзию общности их интересов. Шампанское всколыхнуло кровь. Когда Энтони
предложил взять на террасу бутылку и наблюдать, как лунный свет серебрит деревья в саду, в
его мыслях были лишь обычные поцелуи, шанс погладить ее полную грудь, которую он видел
сквозь тонкую ткань блузки, и возможность наедине от всех скользнуть рукой по ее бедру.
Но терраса оказалась темной, ночь довольно теплой, а реакция Глин совсем не такой,
какую он ожидал. Ее ответ на поцелуй удивил его. Губы Глин жадно впились в его язык. Одной
рукой она расстегнула блузку и бюстгальтер, а другая в это время проникла в его брюки. Глин
застонала от возбуждения. Она оседлала его ногу и принялась вращать бедрами.
Здравый смысл оставил Энтони. Им овладело сильнейшее желание.
Они не говорили. Опорой для них стала каменная балюстрада террасы. Энтони приподнял
ее, она раздвинула ноги. Он все сильнее погружался в ее тело, задыхаясь от стремления довести
себя до полного возбуждения, пока кто-нибудь не вышел на террасу и не застал их, а Глин
кусала его шею, тяжело дышала и дергала его за волосы. Единственный раз в жизни, когда он
был с женщиной, ему на ум пришло слово "трахаться". И когда все закончилось, он даже не
мог вспомнить, как ее зовут.
Не успели они с Глин оторваться друг от друга, как из дома вышли пять или семь
студентов. Кто-то сказал "Ухты!", а кто-то "Ятоже этим займусь", все засмеялись и спустились
в сад. Именно эта насмешка заставила Энтони обнять Глин, поцеловать ее и хрипло прошептать
"Давай уйдем отсюда, ладно?". Потому что их совместный уход как бы облагораживал
произошедшее, делая их не просто двумя потными телами, одержимыми желанием
совокупиться.
Она пошла с ним в тесный дом на Хоуп-стрит, который он делил с тремя друзьями. Она
провела там ночь, а потом еще одну, чебултыхаясь с ним на тонком матраце, служившем
кроватью, изредка перекусывая, покуривая французские сигареты, попивая английский джин и
снова и снова направляясь в его спальню, ведя его к матрацу на полу. Глин переезжала к
Энтони постепенно, в течение двух недель - сначала оставляя что-то из одежды, потом книгу,
потом принеся лампу. Они никогда не говорили о любви. Они никогда не любили друг друга.
Они просто поженились, и этот брак стал высшей формой компенсации, полученной почти
незнакомой женщиной за бездумную половую близость. Дверь офиса отворилась. Вошел
мужчина, вероятно П.Л. Бек. Как и обстановка в офисе, его одежда говорила о тактичном
желании избежать всего того, что напоминало о смерти. На нем были мягкие серые брюки и
опрятный синий свитер. На шее идеальным узлом был завязан галстук Пембрук-Колледжа.
- Доктор Уивер? - произнес он. И, резко повернувшись на каблуках,-к Глин: - И
миссис Уивер? - Должно быть, он заранее подготовился. Это был искусный способ избежать
упоминания их имен вместе. Вместо того чтобы выражать фальшивые соболезнования по
поводу смерти девушки, которую он не знал, Бек сказал: - Полицейские сообщили, что вы
придете. Мне бы хотелось, чтобы все закончилось для вас как можно быстрее. Предложить вам
что-нибудь? Кофе или чай?
- Мне ничего, - ответил Энтони. Глин молчала. Мистер Бек не стал ждать ее ответа. Он
сел и произнес:
- Насколько я понимаю, тело все еще находится в полиции. Поэтому может пройти
несколько дней, прежде чем она окажется у нас. Они ведь вам говорили?
- Нет. Они просто говорили, что производят вскрытие.
- Понятно. - Бек задумчиво сложил шатром ладони и облокотился о стол. - Чтобы
провести все исследования, обычно требуется несколько дней. Они изучают внутренние
органы, ткани, проводят токсикологический анализ. Когда смерть скоропостижная, эта
процедура проходит относительно быстро, особенно если... - бросив быстрый участливый
взгляд в сторону Глин, - если покойный находился под наблюдением врача. Но в данном
случае...
- Мы понимаем, - ответил Энтони.
- Убийство, - сказала Глин. Она отвела взгляд от стены и уставилась на мистера Бека,
хотя ее тело ни на миллиметр не подвинулось на стуле. - Вы имеете в виду убийство.
Скажите. Не ходите вокруг да около. Она не умершая. Она жертва. Это убийство. Я еще к этому
не привыкла, но если я буду слышать это часто, то не сомневаюсь, что слово будет естественно
появляться в моей речи. Моя дочь жертва. Смерть моей дочери - убийство.
Мистер Бек взглянул на Энтони, вероят
...Закладка в соц.сетях
