Жанр: Детектив
Черное платье на десерт
...ательстве, лжи, коварстве, изменах, деньгах и
любви, наконец! Но, пожалуйста, не воспринимай это как упрек. Больше того, это даже
своего рода комплимент, поскольку я бы рада была оказаться на твоем месте. И тогда у меня
было бы меньше морщин...
Мама рассеянно улыбнулась - сказать про морщины беременной женщине с
оранжевым от пигментных пятен лицом и выглядевшей лет на десять старше?! Здесь она
явно совершила тактическую ошибку, но тут же нашлась и добавила:
- ...И мне бы не пришлось тратить столько денег на косметику... Кстати, тебя очень
хорошо покрасили, волосы - просто блеск!
- Мама, тетя Изольда беременна... - сказала я, потому что никакой тайны моя тетя из
этого делать не собиралась и еще перед маминым возвращением мы договорились, что
скажем ей правду.
. - Что? Беременна?! Изольда, ты шутишь! Хотя... А я все гадаю, откуда у тебя на лице
эти отвратительные оранжевые пятна! Беременна, ну это же надо! И тебе не страшно?
- Мама, прекрати, тетя была у врача, и у нее все нормально. - Мне стало стыдно за
столь бесцеремонное поведение собственной родительницы, которой, наверное, и в голову
не пришло, что этими словами она лишний раз заставляет волноваться и без того запуганную
предстоящими родами Изольду.
- Изольда, а кто же отец ребенка? И когда роды?
- В конце февраля, - ответила я за тетушку.
- Жаль, что мы с Валентиной будем в это время далеко отсюда... Ну да ладно,
постараемся приехать, думаю, что Иванов нас отпустит... Как твой английский, доченька?
И мама начала ворковать, как сытая праздная птичка, случайно залетевшая в окно,
чтобы, убедившись в нашем убожестве, лишний раз порадоваться своему превосходству над
нами и, сверкнув ярким опереньем, снова упорхнуть, улететь туда, где существует совсем
другая, теплая и цветущая страна, имя которой СЧАСТЬЕ...
Глядя на обеих сестер, женщин, ближе которых у меня никого нет, я невольно - и уже в
который раз! - приняла сторону своей матери. Да, мне хотелось жить именно так, как живет
она, и радоваться каждому солнечному погожему дню, каждому распустившемуся цветку...
На фоне праздничного существования моей матери, купающейся в лучах собственной
красоты и безмятежности, жизнь Изольды представала в черно-белых тонах, и даже
беременность, вместо того чтобы придать ее облику более светлые и жизнеутверждающие
краски, сделала его, наоборот, более мрачным. К тому же ее личная жизнь в браке с
любвеобильным Варнавой представлялась мне более чем сомнительной в плане надежности
и счастья. Мужчина, страстно любивший Пунш, вряд ли будет счастлив с такой правильной
и суховатой особой, как моя тетушка.
Варнава, так и не дождавшись от Пунш денег, сначала запил, потом, взяв себя в руки,
вернулся ко мне, но я, показав ему фотографии мертвой Пунш, ставшей жертвой питона,
убедила его пойти к Изольде и рассказать ей все, в чем незадолго до смерти призналась ему
Пунш. "Иначе, - заявила я ему вполне серьезным тоном, тебя привлекут за соучастие..."
Ему ничего не оставалось, как согласиться со мной и, вернувшись к Изольде, попросить у
нее помощи. Таким образом и родилось ИХ ОБЩЕЕ МАЙСКОЕ АЛИБИ, так необходимое
им обоим.
Понятное дело, что, не будь Изольда Хлуднева следователем прокуратуры, навряд ли
поверили бы ей и ее любовнику, но человеческий фактор и здесь сыграл свою роль, в
результате чего их оставили в покое. А дело закрыли.
Вплоть до нашего отъезда в Африку мама почти ни разу не произнесла дома ни слова
по-русски - мы общались исключительно на английском. По утрам бегали в парке, вечером
совершали длительные велосипедные прогулки по городу, и все это время я была
совершенно счастлива. Я смотрела на свою мать и поражалась той энергии, которую она
излучала и демонстрировала мне каждую минуту своего пребывания рядом со мной. Мне
хотелось не только походить на нее, но и СТАТЬ ЕЮ! Мне нравилось в ней все, начиная от
манеры разговаривать и причесываться и кончая ее философией. Мы понимали друг друга
без слов и старались во всем найти что-то общее, что способствовало бы нашему
сближению.
Конечно, я рассказала ей о Варнаве, о моем неудавшемся романе, призналась и в том,
что пережила за недолгие часы безумного общения с Сосом.
Мама только пожала плечами: она не понимала, как я могла расстаться с ними, не
получив взамен хотя бы несколько тысяч долларов. У нее к мужчинам было чисто
потребительское отношение, но в этом вопросе ей не было равных, а мне до нее было ох как
далеко... Но я знала, что когда-нибудь и у меня появится мужчина, который тоже сделает
для меня что-то большое и важное, что обогатит мою жизнь не только в эмоциональном, но и
в материальном отношении.
Я так и не поняла, любила мама мужчин или презирала настолько сложное отношение
было у нее к ним.
Про Иванова она почти не говорила, хотя я слышала, как мама изредка звонит ему
поздно ночью, жалуется, что скучает без него.
Изольда стала заходить к нам чаще (я уже месяц жила у мамы) - она располнела,
раздобрела и выглядела уже не как прежняя Изольда Павловна Хлуднева - старший
следователь прокуратуры, а как женщина, которая наконец-то поняла, в чем заключается
женское счастье. Брак с Варнавой был зарегистрирован в конце августа. Варнава переехал к
ней, и, к нашему с мамой удивлению, они нормально жили и, судя по всему, ладили.
Конечно, произошли изменения и в их жизни. Варнава съездил в Сочи и продал там
недвижимость, а на эти деньги купил земельный участок и построил складские помещения,
организовав самую крупную в городе оптовую продуктовую базу. После бурного романа с
Пунш, закончившегося для него так позорно, он словно очнулся от летаргического сна и,
придя в себя, стал прежним Варнавой Мещаниновым, деятельным молодым человеком, для
которого процесс добывания денег был таким же естественным, как процесс дыхания.
Незадолго до нашего отъезда, когда маме позвонил Иванов, из разговора с которым я
поняла, что мы завтра летим в Триполи и должны быть в Москве уже в десять вечера, я вдруг
почувствовала себя очень плохо; проснулась в три часа ночи и так до утра и не уснула, думая
о своем. А в полдень, не сказав матери ни слова, спустилась в подвал нашего дома, где
хранились банки с вареньем, мясные и рыбные консервы, запас которых, благодаря моей
матери, никогда не истощался, и заперлась там изнутри.
В раннем детстве, когда мы жили еще с мамой Надей, доброй и мягкой женщиной,
образ которой у меня связывался с запахом свежевыглаженного белья, пирогов, молочных
сладких каш и рыбьего жира и уж никак не с атаманшей, промышлявшей убийствами и
разбоем, мы с ней довольно часто спускались в эту подвальную кладовку, чтобы взять
баночку-другую или навести здесь порядок.
Обычно я стояла в стороне и молча наблюдала, как мама Надя тряпочкой протирает
банку за банкой, наводя блеск, как бережно укладывает в сумку продукты, а потом долго и
тщательно запирает кладовку на три замка...
Теперь же, оказавшись в этой кладовке, я вдруг поняла, что пришла сюда не за
тушенкой или вареньем. Страх липкой и прохладной паутиной обволакивал меня те
несколько минут, в течение которых я смотрела на ряды банок с вареньем, пока руки мои
сами не, потянулись к ним и я не стала составлять их с полки на пол... Я знала, я
чувствовала, я видела внутренним зрением, что на этой стене, за этими банками я увижу
нечто, ради чего и спустилась сюда...
И я увидела и эту афишу, и эту прелестную девушку в сверкающем зеленом, словно
кожа ящерицы, платье с пятнистыми тигровыми черно-желтыми питонами на шее... И
узнала ее.
Забыв поставить банки обратно на место, я прихватила одну из них, на случай, если
меня спросят, что я' делала в подвале, после чего забежала домой, сказала матери, что мне
срочно надо в магазин, добежала до первого телефона-автомата и позвонила Изольде.
- Это я, - шептала я в трубку, глотая слезы, когда услышала ее голос. - Скажи мне, ты
знала, что это ОНА?
- О чем ты. Валя? - Голос Изольды был испуганным, и я вдруг поняла, что она ничего
не знает.
- Послушай, вы со Смоленской сказали, что в гробу, помимо останков питона, было
две книжки... Две? Скажи: две?
- Да, две... - ответила она совсем тихо.
- Первая - пособие по кройке и шитью с фасонами тех платьев, так?
- Так...
- И ты; молчала... Ты все это время молчала? Ты кому-нибудь сказала, как называется
ВТОРАЯ книга?
- Нет... - Я едва слышала ее голос.
- Ведь это же Гессе, "Степной волк", так? Я угадала? Сейчас я к тебе приеду...
Я повесила трубку, вышла на дорогу, остановила первую попавшуюся машину и
поехала к тетке.
Она была, к счастью, одна. И даже после нашего телефонного разговора мне еще не
верилось, что она понимает, зачем я к ней приехала и что собираюсь выяснить.
- Скажи, чем болела моя мать, пожалуйста, не скрывай, это очень важно...
Изольда, немного растрепанная, в розовом широком халате, сначала обняла меня и
повела на кухню, где на столе дымился только что вынутый из духовки пирог.
- Ты ешь, потом поговорим...
Но мне не хотелось есть. Мне было плохо в такой же степени, как еще совсем недавно
было хорошо. Мое несчастье грозило вылиться в истерику... Такой подлости или
предательства, предчувствие которых начало меня угнетать с того самого момента, когда я
впервые узнала из электронного письма Левина о существовании афиши "Елена Пунш и ее
ручной зоопарк", я не могла бы вынести...
- Так чем болела моя мать, прежде чем отправиться на поиски мужа или очередного
любовника еще тогда, давно, когда меня и в помине не было, а ей самой было лет
семнадцать?..
- Она была здоровая как лошадь... Но если ты пришла за правдой, то знай - она пила.
Сильно пила. И друзья прозвали ее "Нелли Шнапс".
- И все? Больше тебе нечего мне сказать? Разве тот факт, что в гробу Пунш нашли
томик Гессе, настольную книгу твоей непутевой сестры, с которой она не расставалась всю
свою жизнь, тебе ни о чем не сказал?
- Ну почему же... сказал, но только я не смогла это увязать с ней...
Мама Надя, Полетаев, роды, смерть моего ребенка... Мне сейчас трудно все это
вспоминать...
- А ты возьми и прочитай слово "Шнапс" наоборот.
- "Спанш"...
- "Спунш" - "Пунш"... Дальше. Имя "Нелли" - наоборот: "Иллен" - "Елена". Я
думаю, таким вот образом, в похмельных муках, и родился этот сценический псевдоним,
жизнь и развитие которому ради любви моей драгоценной мамочки дал лилипут Юрий
Лебедев... Ведь это он подобрал ее, когда ей было семнадцать и когда она одной ногой
стояла в могиле, а точнее - в бутылке...
Тебе же Максимов рассказывал, забыла? Лебедев вылечил ее, но не от обычной
болезни, не от рака или лейкоза, а от болезни более прозаической, но не менее опасной и
смертельной - алкоголизма! Взял ее к себе в труппу, женился на ней для порядка и начал
делать из нее звезду...
- Валя, ты соображаешь, что говоришь? Ты думаешь, что Неля и есть настоящая Елена
Пунш?
- Да ведь мы все видели эту афишу на стенке в кладовой, где твоя сестра в зеленом
платье обнимается с двумя огромными питонами... Это же картинка из моего детства! Ты
вспомни, сколько лет она прожила в С., а сколько моталась неизвестно где и с кем!.. Она
бросила Лебедева, обокрав его... затем...
Послышался шорох - в дверях возникла моя мать. Она вошла бесшумно и теперь
стояла и смотрела на нас своими спокойными красивыми, словно нарисованными глазами. И
только легкая улыбка освещала ее тонкое бледное лицо.
- Что же ты замолчала, доченька? - прошептала она, скрывая волнение. - Продолжай...
У нас же в запасе целых два дня до отъезда в Триполи...
- В Триполи! - вскричала я. - Ты думаешь, я поверила, что ты готовишь меня к
Триполи и что мы будем там снимать фильмы о животных? Что еще оригинального ты
выдумала, какие еще способы умерщвления людей пришли в твою больную голову, во что
ты собираешься втянуть и меня?.. Английский, камера оператора, Африка - это лишь
несколько пунктов твоего очередного плана?..
- А ты не так глупа, как это могло показаться...
- А Юрий Лебедев... Значит, он был твоим мужем? - упорствовала я.
- Забудь об этом. Юра был, может, и хорошим мужем, да только не для меня. К тому
же после того, как я его бросила, он грозился убить меня...
- Не правда! Он не такой! - вскричала я. - Он никого не собирался убить, он просто
любил тебя, а ты... я поняла, ты придумала всю эту историю со своими похоронами и с
могилой на Воскресенском кладбище тогда, когда Юра пригрозил маме Наде, что разоблачит
ее... Он знал про вас все, вот ты и испугалась, распустила слух, что умерла... Вы с мамой
Надей просто залегли на дно...
Изольда смотрела на мою мать широко раскрытыми глазами и не знала, что сказать.
Чудовищность правды лишила ее дара речи.
- Неужели ты думаешь, что мама Надя была способна на что-то, кроме стирки?.. Она
была бесталанна и бестолкова на редкость, и единственное, за что я держала ее при себе все
эти годы, это ее преданность. Она любила меня, боготворила, она даже подарила мне своего
возлюбленного мужа, Полетаева, который обрюхатил и меня, и тебя, Изольда! - Мать
повернулась к безмолвно застывшей сестре. - Лена была твоей дочерью и сестрой вот этого
ребенка... - Она подошла и потрепала меня по щеке. - Но ты. Валя, росла ленивой и
изнеженной, в тебя я вкладывала лишь свою любовь, нежность и деньги, в то время как в
Лену я вколачивала свои знания и опыт, полученные мною в цирке... Она оказалась
способной ученицей и с малолетства начала дрессировать питонов. Она чуть ли не спала с
ними в аквариуме, кормила, разговаривала, любила... Она хотела быть моим продолжением,
как эти две малышки саксофонистки, последовавшие по стопам Розы и Кати... Ты, моя
девочка, - улыбнулась она мне неестественно-нежно, - думаешь, что мы жили на деньги
моих любовников? И ты, Изольда, всегда была того же мнения? Какие же вы близорукие и
глупые, мои дорогие... Я воспитывала тебя, Валя, в комфорте и достатке, ты никогда ни в
чем не нуждалась, у тебя было все, что ты хотела, и я была счастлива, что нашла способ
зарабатывания денег, не зависящий ни от кого... Мы с Юрой Лебедевым достаточно
поколесили по стране, чтобы я успела обрасти необходимыми связями и знакомствами,
которые впоследствии помогли в моих делах... Лена с шестилетнего возраста лазила в
форточки и открывала квартиры, которые мы с Надей чистили...
Это было так романтично, опасно и приносило столько острых ощущений, что вам и не
снилось... Я уезжала, возвращалась, делая вид, что меня интересуют лишь мужчины, а ты,
Иза, ничего не замечала...
- Но ведь и ты не заметила тогда, много лет назад, мою беременность...
- Ее трудно было не заметить, больше того - мы ждали, когда же ты разрешишься от
бремени, чтобы забрать ребенка, в чьих жилах текла кровь одного из самых сильных и
мужественных мужчин из числа тех, с кем мне довелось встречаться... В Лене текла
полетаевская кровь, воровская кровь, и даже твои гены не смогли нейтрализовать ее - Лена с
легкостью перешагнула грань, за которой жила и охотилась за эфемерными преступниками
ты, Иза, ее мать... Ты заботилась об Иване Лопатине, прекрасно зная, что за розовой маской
скрываются дорогие тебе черты твоего единственного и любимого мужчины. Ты скрывала от
меня свою страсть, свое горе, когда он, раненый, оказался на твоей даче, ты лечила его,
приносила ему еду, кормила с ложечки, согревала своим телом, любила его, но не думала о
том, на чьи деньги были куплены для него дорогие лекарства и продукты, даже новые
льняные простыни и полотенца! Ты вообще жила, не замечая денег, ты не интересовалась
ими, ты презирала их, а я их ЛЮБИЛА! Я и сейчас люблю. И они у меня есть. И плевать я
хотела на вас, на несчастных чистоплюек, живущих за мой счет и меня же еще осуждающих!
Она подошла к окну, достала сигарету и закурила. Стройная, красивая женщина, моя
мать, которую я любила и боготворила и которая на самом деле была настоящим оборотнем,
сейчас как бы предлагала нам с Изольдой сделать выбор: принять ли ее, со всем ее кровавым
прошлым, настоящим и будущим, или оттолкнуть, выдать, отдать на растерзание
правосудию.
- Так это с твоей подачи МЕНЯ так жестоко подставили? - спросила вдруг Изольда. -
Это ты украла мою золотую зажигалку, рюмки с отпечатками моих пальцев, чтобы
подбросить... - Она задыхалась от гнева. - Но как же ты могла?
Ведь я - твоя родная сестра! Зачем тебе было так подставлять меня? За что?
- Ни за что, - ответила моя мать, не поворачивая головы. - Просто я знала, что ты
выкрутишься, но на это понадобится время, так необходимое мне и Лене, чтобы собраться и
уехать. У нас был план, и твой арест - лишь одна из деталей этого плана.
- Ты - сумасшедшая! Я всегда говорила тебе, что алкоголь разрушает мозг, и я была
права! Ты, безумная, воспитала свою копию, с помощью которой набивала сундуки
долларами, зная, что рано или поздно эта девочка, эта Лена, у которой была явно тяжелая
форма шизофрении, попадется, причем попадется нелепо, что и ее не минует участь ваших
жертв...
- Я хотела и вас увезти отсюда, я бы и увезла, если бы вы поняли меня... А ты, Валя,
что же ты молчишь? Разве тебе нечего сказать своей дорогой мамочке?
В ее руке появился пистолет, направленный мне в голову.
- Пойми, Валентина, мне нечего терять. Ты теперь все знаешь, ты, на которую я
потратила столько сил и времени и на которую я рассчитывала, предаешь меня и
отказываешься ехать со мной в Триполи, а ведь там нас ждут... Нас ждет человек, который
заменил мне Полетаева, а тебе, Валя, отца, и только с помощью Иванова мы могли бы
получить три миллиона долларов, чтобы обеспечить себя на всю жизнь...
- Иванов... - Я пыталась понять, какую роль моя мать отвела ему, и слабая догадка
осенила мое затуманенное душевным хаосом и паникой сознание. - Так вот откуда ветер
дует?! И эти сто килограммов героина...
- Эх ты, дурочка, "эти сто килограммов героина...", - гримасничая, передразнила она
меня. - Да знала бы ты, какие деньжищи скрываются за граммами, я уж не говорю
КИЛОГРАММАМИ этого волшебного, нежного порошка...
- Значит, этот героин, который якобы случайно оказался в аэропорту Адлера, - тоже
часть вашего плана, часть работы Иванова, больше-то ведь некому...
- Разумеется, ведь Иванов - не чета нам всем, он птица высокого полета, работает
по-крупному и курсирует преимущественно внутри "золотого треугольника", если это вам о
чем-нибудь говорит...
Я взглянула на Изольду - ее лицо побелело, а глаза наполнились слезами.
- Что она такое говорит, о каком "золотом треугольнике" идет речь?
- схватила я ее за руку и принялась трясти, чтобы привести тетку в чувство. - Я ничего
не понимаю...
- "Золотой треугольник", детка, - ласково объяснила мне мать, - это три крупнейшие
наркоточки на карте мира: Таиланд, Бирма и Непал... Так вот, последняя партия, которую
Иванову удалось переправить в Москву, была из Бирмы; это был первоклассный,
доставшийся ему почти даром героин, и Князев провел большую работу, прежде чем он
оказался в Адлере, у Пунш... Иванов - талантливый человек, он многое умеет, образован,
знает несколько языков, вот только применения своим способностям не мог найти здесь в
нашей стране. Сначала был нефтегеофизиком, а когда понял, что все вокруг разваливается,
подался в Сирию, где в восьмидесятых проработал три года, хотел устроиться там
специалистом на нефтяных разработках, но не успел оформить документы, как познакомился
с одним человеком, который и привез его в Бирму. Ты, Валя, может, и не поймешь ничего, но
твоя обожаемая тетя все прекрасно поняла... Бирма - своего рода Клондайк, место, где
можно как озолотиться в одночасье, так и потерять все, даже жизнь...
- Изольда, это правда? - спросила я, чувствуя, как легкая тошнота волнения
подкатывает к горлу: мне все еще не верилось, что моя мама - подружка наркоторговца
международного класса, Иванова, мужчины, который за несколько минут нашей нервозной
беседы с матерью из тихого и интеллигентного человека превратился в величайшего
аферюгу, преступника уровня Интерпола.
- У меня в кабинете висит международная наркосхема: мне привезли ее из Парижа, -
прошептала дрожащими губами Изольда. - "Золотой треугольник", господи, неужели мне
все это не снится?.. Неля, опомнись, что ты такое несешь?..
- Иза, да о чем ты вообще говоришь? Я бы лично на твоем месте молчала в тряпочку...
"Важняк", следователь прокуратуры... Вы всегда напоминали мне слепых котят, которые
ничего не видят и не замечают вокруг себя...
Она уже не разбирала, где я, ее дочь, а где сестра, - все обобщала, зло, жестко, будто
бы хлестала нас по щекам...
- Вы - жалкие и никчемные люди, ничего не понимающие в жизни! - захлебываясь
своей правдой, выдавала на-гора моя мать, нисколько не заботясь о последствиях. -
Валентина! Вот скажи мне, где были твои органы чувств, когда ты, вернувшись с юга, вошла
в мою квартиру?! Ты что, не заметила запаха мыла и духов, не поняла, что автоответчик мог
быть включен лишь мной, не поняла, что сообщение, оставленное на мое имя, было
произнесено голосом мамы Нади, женщины, которая воспитывала тебя, учила, как держать
ложку в руке и чистить по утрам зубы?! А второе сообщение было чистой провокацией, и
голос принадлежал Пунш! Я придумала историю о видеосъемках животных в Африке ИЗ
ВОЗДУХА! А вы, дурочки, купились... Как же можно быть такими доверчивыми? Я только
и могла, что сделать ксерокопии фотографий африканских животных... Да и что это такое
вообще - Африка, когда я ни разу не назвала вам ни одного африканского города, не
поделилась впечатлениями о самолете, на котором летела, о ее жителях, неграх. Я не
рассказывала тебе... ни о чем! Но вернемся к тому, ради чего я все это затеяла... Уши?! Пять
лет назад на Черноморском побережье Кавказа произошел ряд разбойных нападений,
ограблений, убийств, и в котле с кипящим маслом нашли отрезанные уши убитых... Лена и в
этот раз отрезала уши. Мухамедьярову и Аскерову. Как сказала она: за жестокое отношение
к ней как к женщине. Отомстила как могла, бросила уши в казан с маслом на пляже, а вы
даже не удосужились провести параллель... И после этого ТЫ, Иза, смеешь утверждать, что
у меня разрушенные мозги? Ты, которая по уши вляпалась в дерьмо! Да если бы не помощь
твоей лучшей подруги Смоленской, ты бы сейчас гнила в тюрьме, сидела бы возле параши и
считала минуты между побоями и насилием... и уж давно бы скинула ребенка...
- Это правда, что Полетаев - мой отец? - спросила я, хотя в тот момент мне было уже
совершенно безразлично, чья кровь течет в моих жилах, мне просто хотелось умереть.
- Если бы я знала, кто твой отец... - усмехнулась родительница. - Может, и он, мне
было как-то все равно...
- Убери пистолет, - спокойно сказала Изольда. - Ты ведь можешь убить ее... И о каких
деньгах идет речь?
- А я и убью, если она не скажет мне, где деньги, которые ей дал цыган.
Она украла их у нас... Лена мне все рассказала. И я знаю, что деньги у тебя, что цыган,
этот близорукий болван, спутал тебя с ней и отдал тебе кейс с деньгами. Где он, отвечай?!
Изольда повернула голову в мою сторону, и я почувствовала на лице ее пронзительный
взгляд. Ну конечно, что она могла подумать обо мне, услышав ТАКОЕ от моей матери.
Только то, что яблоко от яблони недалеко падает, что и во мне тоже течет если не
полетаевская, то уж, безусловно, воровская кровь, которая бурлит и ищет выхода... Кейс с
деньгами! Да, разумеется, без этих денег моя мамочка в Триполи не полетит. Без этих денег
ей там будет скучно, тем более что все награбленные ею с Лебедевой и Леной драгоценности
и деньги из домика в Сочи уже конфискованы...
- Я отдам тебе эти деньги, но с тобой не поеду... Это говорила не я, а кто-то, кто сидел
во мне и дергал марионеточные ниточки, приводя в движение несвойственные мне чувства и
мысли, потому что всем своим существом я все равно была с матерью, с этой невозможной
Еленой Пунш, которая, даже похоронив свои реликвии - сдохшего от старости питона и две
дорогие сердцу, но мешающие жить и лишающие внутренней свободы книжки, -
продолжала жить и дышать, дерзко мечтать и творить свои гнусные и грязные дела. Она
хотела умереть лишь для своего бывшего мужа и придумала легенду о своей смерти от
воспаления легких, чтобы он наконец забыл ее и оставил в покое.
- Валентина, это правда, что их деньги у тебя? - спросила Изольда.
- Да:
- Но почему же ты мне ничего не сказала об этом? "Я тоже хотела быть богатой..." -
такое разве произнесешь вслух?!
- Хватит болтать! - прикрикнула на нас моя мать, продолжая держать пистолет в
вытянутой руке. - Где деньги? У меня самолет через два часа.
- Я поеду только вместе с Изольдой, - сказала я твердо.
- Идите к выходу, там меня ждет такси... Если попробуете поднять шум - уложу всех,
и тебя, Иза, не пожалею вместе с ребенком в животе... Ты меня еще просто не знаешь...
Я смутно помню, как мы домчались до вокзала; моя мать сопровождала нас с Изольдой
вплоть до самой ячейки камеры хранения, где я пристроила деньги Пунш. ИХ ДЕНЬГИ.
И я отдала матери сумку.
- Я улетаю в Москву, оттуда в Триполи. Валя, у тебя есть одна минута на
размышление: ты летишь со мной или остаешься здесь, в этом вонючем болоте?
- Ты действительно летишь в Триполи? - занервничала я, потому что слишком уж
велико было искушение и так мало времени отводилось мне на раздумья, а ведь я должна
была принять решение на всю жизнь. К тому же мне необходимо было сообразить, ТУ ли
сумку я извлекла из ячейки. И как мне вообще жить дальше?
- Да! Вот, смотри, у меня есть два билета! - Она почти кричала, доставая билеты,
нервничая и дрожа всем телом.
Мы стояли на центральной площади вокзала, откуда моя мать на такси собралась
добираться до аэропорта. Поднявшийся ветер трепал наши волосы и нервы, смешивая
понятия и судьбы, взлохмачивая мои представления о жизни, о добре, зле, богатстве,
бедности, предательстве, любви...
Сердце мое разрывалось от любви и ненависти к женщине, которая еще пару часов
назад являлась моей матерью, а теперь, после того, как из-за денег она была готова
прострелить мне голову, могла вызывать лишь жив
Закладка в соц.сетях
