Жанр: Детектив
Последствия неустранимы
...варительной договоренностью.
— Почему бы не выдавать им деньги в кассе? Каждому, персонально...
— После первой же подобной выдачи развалится вся бригада. Тут весь
секрет заключается в чистоплотности бригадира. У нас есть стабильные
наемные бригады, работающие добросовестно на протяжении многих лет, но
попадают и хапуги типа Алексаняна.
Антон поинтересовался, когда и какую сумму получал последний раз в
ПМК бригадир Алексанян. Приглашенная Русаковым кассир — худенькая, похожая
на школьницу смуглянка — заявила, что на основании частично закрытого
аккордного наряда в прошлую пятницу Алексаняну было выдано на бригаду пять
тысяч рублей. По просьбе Антона она даже вспомнила, что большую часть этой
суммы составляли сторублевые купюры, совершенно новенькие. В этот же день,
по словам кассира, около трехсот пятидесяти рублей отпускных получил и
Головчанский.
— Они вместе получали? — спросил Антон.
Кассир чуть задумалась:
— Нет. Александр Васильевич получил отпускные утром, как только я из
банка приехала, а Хачик Алексанян — поздно вечером, перед самым концом
рабочего дня.
Поблагодарив кассира за информацию, Бирюков заканчивал разговор с
Русаковым наедине. После, так сказать, деловой части Антон поинтересовался
у Глеба Гавриловича поведением Головчанского в быту и семейными
отношениями. Русаков ничего определенного об этом не знал.
5. Хачик Алексанян нервничает
Он был из тех темпераментных южных мужчин, которые нередко добиваются
успеха в жизни не столько умом, сколько неудержимой энергией и
безрассудной смелостью. Густая шапка черных волос. Загоревшее горбоносое
лицо. Плечи — косая сажень, талия — словно у гимнаста. Глаза — диковатые,
со жгучим взглядом из-под густых широких бровей. Голос — резкий,
гортанный, но почти без акцента.
По паспорту он значился Хачиком Геворковичем Алексаняном — тридцати
лет от роду, однако выглядел несколько старше своего возраста. Уже с
первых минут разговора Антон Бирюков понял, что с таким собеседником надо
держаться настороже. Ответив на предварительные вопросы, Алексанян
уставился Бирюкову в глаза и нагловато спросил:
— Кушать хочешь, начальник? Настоящий шашлык из молодого барашка, как
на Кавказе, организую...
— Спасибо. Оставим кушанье до лучших времен.
— Теперь плохое время, да?..
Разговор состоялся возле строящегося дома, где работала наемная
бригада. Антон огляделся. Увидел в стороне, под ветвистой старой березой,
два пустых ящика, перевернутых кверху дном, и предложил Алексаняну сесть.
Когда уселись, сказал:
— Время хорошее, но пришел я к вам не ради шашлыков. Давайте
разберемся в ваших отношениях с Головчанским. Где и когда встречались с
ним последний раз?
— Не помню, — быстро ответил Алексанян.
— Придется напомнить... — Бирюков сделал паузу. — В пятницу вечером
были на даче Головчанского?
— Вся бригада там была.
— Из-за чего поссорились с Александром Васильевичем?
Алексанян улыбнулся:
— Ссориться с начальством — все равно, что тигра за хвост дергать: и
удовольствия мало, и страшновато... Мы не ссорились.
— Но встречу эту помните?
— Помню.
— Почему сразу не вспомнили?
— Потому что забыл. — Алексанян опять уперся взглядом Антону в
глаза. — Нет, ну давай шашлычок приготовим! Разве нельзя по-человечески
поговорить?
Антон прищурился:
— Вы ведь, по существу, взятку мне предлагаете...
Алексанян расхохотался:
— Шутки не понимаешь, да?..
— Всякая шутка хороша ко времени и один раз. Сколько денег отдали
Головчанскому в пятницу?
На лице Алексаняна промелькнула сначала растерянность, затем
возмущение, но ответил он спокойно, будто речь шла о сущем пустяке:
— Три тысячи... — И, вроде полюбовавшись произведенным эффектом, с
усмешкой добавил: — В долг попросил Головчанский, чтобы с девочками
отдохнуть на юге.
— Не многовато ли для месячного отдыха?
— По русской пословице... хозяин — барин.
— Вам известно, что этого
барина
уже нет в живых?
— Жалко, конечно, человека.
— А деньги?..
— Чего деньги жалеть... — Алексанян указательным пальцем постучал
себя по лбу. — Будет башка на плечах — будут деньги.
— А за какие
шутки на Кавказе башку отрывают
? — внезапно спросил
Бирюков. Заметив в жгучих глазах Алексаняна мелькнувшее недоумение, быстро
продолжил: — Дело, Хачик Геворкович, складывается печально. Головчанский
умер, как принято говорить в народе, не своей смертью...
— Я убивал его, да?! — выкрикнул Алексанян.
— Вы оказались в числе подозреваемых. Если будете отделываться
шутками и вилять в показаниях...
— Ну, пошутил я с Головчанским насчет башки. Понимаешь, да?.. Честно,
пошутил... Зачем мне его башка? Я добросовестно зарабатываю свои деньги,
вместе с бригадой кручусь белкой в колесе...
— И три тысячи швыряете ни за понюшку табака? Не верю, дорогой
товарищ, что можно с такой легкостью разбрасывать заработанное трудом.
Алексанян промолчал. По его напряженному лицу было заметно, что он
ищет убедительный ответ и не может найти.
— Поймите, Хачик Геворкович, стечением обстоятельств вы попали в
очень сложную ситуацию, — сделав ударение на слове
очень
, снова
заговорил Бирюков. — Ведь, если уголовному розыску известно о вашем
конфликте с Головчанским, значит, есть свидетели этого конфликта...
— Кто?
— Это не имеет значения.
Алексанян, заметно нервничая, прикурил дорогую сигарету, раз за разом
сделал несколько затяжек. Потом исподлобья посмотрел на Бирюкова и сердито
бросил:
— Три тысячи — доля Головчанского. Понимаешь, да?..
— Рассказывайте по порядку.
— Чего рассказывать?.. Договор заключил Головчанский со мной на
тридцать тысяч, из них пять запросил себе, на лапу. В пятницу, видишь,
какой-то начальник из областного Сельстроя приехал, урезал зарплату до
двадцати пяти. Двадцать две тысячи надо выплатить рабочим. Остается всего
три. Головчанский за них уцепился. Говорит:
Давай! Не отдашь — вообще
рассчитаю по голым расценкам, без всяких премиальных. И ни один прокурор
тебе не поможет, потому что прежний договор был завышен, незаконный
. Я не
баран, понимаю: по одним лишь расценкам, без премиальных, получится не
больше восемнадцати тысяч. Еще четыре тысячи теряю... А у меня в бригаде
Володя Сафарян и Асатур Хачатрян — каменщики шестого разряда, Миша Элоян —
маляр-художник с высшим образованием, Рафик Вартанян — штукатур-плиточник
по высшему разряду. Всем надо платить самую высокую тарифную ставку. Не
смешная шутка получается: мне — бригадиру — на лимонад не остается.
Понимаешь, да?..
— Проще говоря, вы с Головчанским по предварительному сговору украли
из кассы ПМК деньги и разделили между собой похищенное...
— Почему украли?! Я законно у кассира по ведомости получил!
Головчанский это подстроил! Для меня лучше потерять три тысячи, чем семь.
— Вот такие действия квалифицируются как хищение, а не взятка.
— Почему не взятка?! Головчанский вымогал у меня деньги! Понимаешь,
вымогал!..
— Не надо, Хачик Геворкович, оправдываться. Я не собираюсь читать вам
популярную лекцию о разнице между хищением и взяткой. Неужели опыт
прошлого вас еще не научил? Вы ведь уже побывали в суде. Каким образом
удалось тогда доказать свою невиновность?
Алексанян нервно затянулся сигаретой. Выпустив густое облако дыма,
хмыкнул, помолчал:
— Тот начальник ПМК — большой дурак. Шашлык уважал, коньяку море мог
выпить — только наливай! За столом болтал о деле, магнитофон слушал. Я
беду чуял... Поэтому, когда надо, не ту клавишу магнитофона нажимал.
Следователь магнитофонную запись послушал, судьи послушали — всем стало
понятно, какие условия навязывал мне начальник перед заключением договора.
— Какие же там были условия?
— Он сразу мне заявил:
Хочешь получить выгодную работу — клади на
бочку семь тысяч
. Пришлось выложить из собственного кармана...
— Вот видите: там вы рассчитались из собственного кармана, а с
Головчанским — из государственного...
— Какая разница?
— Большая. Разговор с Александром Васильевичем тоже на магнитофоне
записан?
— Нет... Этот хитрый, собака, был. Один на один беседовал, без
магнитофона.
В показаниях Алексаняна имелась доля несомненной истины: три тысячи
сторублевыми купюрами перекочевали от Хачика к Головчанскому, конечно же,
не без согласия последнего.
Выяснилась и причина, почему Головчанский не уехал в Новосибирск с
вечерней электричкой. Оказывается, еще утром в пятницу он предупредил
Алексаняна, чтобы тот принес деньги на вокзал. Алексанян обещал это
сделать, но, когда узнал от бухгалтера, что прежний договор с ним
расторгнут, решил деньги не отдавать и на вокзал не пошел. Видимо, не
дождавшись до отправления электропоезда обещанных денег, Головчанский
поставил чемодан в камеру хранения и заявился на дачу, чтобы
выяснить
отношения
с бригадиром.
— Здесь вы и передали ему три тысячи? — спросил Бирюков Алексаняна.
— Здесь и передал.
— Свидетелей, понятно, не было?
— Головчанский не баран, чтобы при свидетелях такие куски брать.
— Сделку не
обмыли
?
— Предлагал он бутылку
Плиски
открыть. Только зачем мне это надо
было, чтобы в лицо ему плюнуть, да?.. Собрал бригаду — ушел с дачи. Больше
Головчанского не видел.
— Кстати, сколько бригада заработала на строительстве его дачного
дворца?
Алексанян сплюнул:
— Дырку от калача заработали! Обещал полторы тысячи — теперь кушай с
маслом то обещание.
Бирюкову оставалось сделать последнее, установить алиби Алексаняна, и
он спросил:
— Где, Хачик Геворкович, провели ночь с пятницы на субботу?
— Где хотел, там провел... В гостинице, конечно, ночевал. Там мы
живем, понимаешь, да?..
— Понимаю, — сказал Антон и попрощался.
Районная гостиница занимала двухэтажный небольшой особнячок. В
пустующем вестибюле за полированным барьерчиком с табличкой
Дежурный
администратор
седая старушка скучающе рассматривала иллюстрации в
Огоньке
. Она обрадовалась неожиданному собеседнику и, когда Бирюков
поинтересовался предыдущим ее дежурством, не задумываясь, ответила, что
дежурила всю пятницу до девяти часов субботнего утра, поскольку, мол,
сегодня понедельник, а дежурят администраторы в гостинице по суткам через
двое суток отгульных.
— Строители у вас живут? — спросил Антон.
— Из армянев которые?.. — уточнила старушка. — Это давние наши
постояльцы. Считай, третий год с мартовской оттепели до зимних заморозков
здесь проживают.
— Ну и как они?
— Смирные, трудовые ребята. Занимают пятиместную комнату,
расплачиваются всегда за месяц вперед. Не хулиганят, спиртные напитки не
распивают, подружек не приводят. Они зарабатывать в Сибирь приезжают. Чуть
свет забрезжит — уходят на стройку, возвертаются потемну. Дармовых денег,
сынок, государство платить не станет, а зарабатывают армяне шибко даже
хорошо. По четыреста-пятьсот рубликов ежемесячно семьям отправляют, да еще
сотни по две на пропитание здесь остается.
— Алексаняна знаете? — опять спросил Антон.
— Фамилии-то у них на один манер, несподручно запоминаются, а по
именам да в лицо каждого знаю. Примелькались уже за три года.
— Хачиком его зовут.
— Здоровый молодой мужчина? Знаю Хачика, за старшего у них.
— Не помните, с пятницы на субботу он ночевал в гостинице?
Старушка наморщила узенький лобик и неторопливо принялась
перечислять:
— Асатур допоздна беседовал со мной про семейные дела, после спать
отправился. Володя ходил в кино, возвернулся в гостиницу близко к
одиннадцати. Рафик с Мишей, считай, до часу ночи за шахматами сидели.
Хачик в пятницу вечером пришел с работы вместе со всеми, сердитым здорово
был... Вскорости принарядился и... Нет, Хачик в гостинице в ту ночь не
ночевал. Субботним утром раненько заявился, в самый ливень.
Что и требовалось доказать
, — невесело подумал Бирюков, а вслух
спросил:
— Где он загулял до утра?
— Такой же вот вопрос ему задала, а Хачик... — Старушка внезапно
осеклась... — Ой, чего-то я путаю...
— Что именно?
— Склероз проклятый... Это в другой раз Хачик не ночевал в гостинице,
а с пятницы на субботу здесь был, здесь!..
— Вы, пожалуйста, не обманывайте меня, — попросил Бирюков.
— Зачем мне тебя обманывать...
Старушка отвела глаза в сторону и приложила сухонькую ладонь к седому
виску, словно хотела стыдливо прикрыться от взгляда Бирюкова. Пришлось
Антону проявить дипломатические способности, и он все-таки узнал, что
Хачик убедительно просил старушку никому не говорить об его отсутствии в
ту ночь, а она вот — по старческой забывчивости — ляпнула правду и теперь
опасается, как бы Хачик не сделал ей чего плохого.
— Трезвым пришел? — спросил Антон.
— Хачика, сынок, в жизнь не определишь, когда тверезый, когда
выпивши. Крепкий мужчина, такой ума не пропьет. — Старушка сокрушенно
вздохнула: — Вот мой подвенечный супруг Григорий Ерофеич, земля ему пухом,
противоположностью Хачику являлся. Глотнет, бывало, водочки на гривенник,
а звону учинит на полный рубль. Ох, любил покуражиться в подпитом виде...
Хачик — другая натура. Понятно, вспыльчивости в нем хоть отбавляй, но
водочкой с пути его не собьешь...
— Так он и не сказал, где был в ту ночь?
— Нет, не сказал. Я-то, признаться, шибко и не допытывалась. Мужчина
молодой — дело ясное...
— О нашем разговоре ему не рассказывайте.
— Упаси господи! Сам гляди, сынок, не проговорись Хачику, что
проболталась перед тобой.
Размышляя, Бирюков вышел на тихую улочку. У ларька с вывеской
Прием
стеклопосуды
невысокий старичок в железнодорожной фуражке выставлял из
рюкзака на узкий прилавок перед окном пустые бутылки. Антон пригляделся и
узнал Максима Марковича Пятенкова. Подошел к нему и поздоровался. Пятенков
показал на выстроенные рядком по прилавку бутылки:
— Пушнинку для сдачи принес...
Антон улыбнулся:
— Вроде как охотник, добычу сдаете?
— Разбрасывают люди стеклотару где попало, природу загрязняют — спасу
нет. А зачем добру пропадать? Приходится и обществу пользу делать, и себе
выгоду иметь. Для примера, прошелся сегодня по кооперативной местности —
почти на пять рублей стекла набрал. Не каждый охотник при нынешней
живности в лесу такую прибыль поимеет.
— Что, Максим Маркович, в кооперативе нового?
— Нуль новостей. Люди продолжают точить лясы насчет Сан Силича, да
угадать, от чего помер, не могут. Вот на нашей улице — это, значит, на
Луговской, где я постоянно проживаю у сына, новость имеется. Иван Стрункин
женку свою, Тоську, чуть насмерть не заколол столовой вилкой. Тоська
теперь непонятно куда скрылась из дому, а Иван третий день подряд гудит
напропалую, судьбу свою за бутылкой оплакивает.
— Серьезно?..
— Ей-богу, не вру.
— С чего он так?
— По моим наблюдениям, у Ивана с Тоськой — нашла коса на камень.
Тоська — шустрая коза-дереза, а Иван — пентюх пентюхом. Работает
проводником рефрижераторов. Так по-нашенски, по-железнодорожному,
холодильные вагоны зовутся. И, представляешь, в последнее время завел
такую моду: только-только заявится домой из поездки, чекалдыкнет стакан
сивухи и начинает Тоське мозги вправлять. Навроде удовольствие от такого
грубого занятия получает. — Максим Маркович быстренько огляделся, словно
хотел убедиться, не подслушивает ли кто. — К чему сей разговор веду,
товарищ, так это к тому, что Иван Стрункин плакался вчера под пьяную руку
мужикам с нашей улицы, будто Сан Силича Головчанского застал в своем
собственном доме с блудницей Тоськой в ту самую ночь, когда, по моим
подсчетам, Сан Силич помер...
Узнав от Пятенкова, что Тоська работает нормировщицей в ПМК
Сельстрой, Бирюков уточнил адрес Стрункиных и попросил Максима Марковича,
если он еще что-то услышит о Головчанском, сразу сообщить в милицию.
Пятенков гордо приосанился:
— Немедля сообщу! Я человек наблюдательный.
6. Загадочная телеграмма
Прежде чем подняться в свой кабинет на второй этаж, Антон зашел в
дежурную часть — никаких сигналов о драке между супругами Стрункиными с
улицы Луговской в милицию не поступало. После этого заглянул к старшему
оперуполномоченному Голубеву и попросил его съездить на Луговскую,
обстоятельно переговорить с Иваном Стрункиным.
— Если рассказанное Пятенковым подтвердится, любыми путями найди
Тоську и в рамках допустимого выясни у нее подробности.
— Бу сделано, товарищ начальник! — молодцевато отчеканил Голубев. —
Знаешь, Игнатыч, когда я разыскивал чемодан Головчанского, дежурный по
вокзалу говорил мне, что в пятницу, уже после ухода вечерней электрички,
вроде бы видел Александра Васильевича на перроне с какой-то молодой
женщиной. Может, как раз это и была Тоська?
— Может быть.
— Имею светлую мысль! Сказать?.. Испугавшись, что Стрункин поднимет
шум вплоть до райкома, Александр Васильевич собственноручно решил испить
чашу с ядом...
— Давай не будем гадать.
— Ну а если я правым окажусь?..
— Благодарность в письменном виде объявлю, — улыбнулся Бирюков.
— Ловлю на слове! Сам-то что думаешь?
— Думаю не откладывая повидаться с женой Головчанского.
Голубев поморщился:
— Мрачная женщина, скажу тебе.
— Знаешь ее?
— Вчера чемодан опознавала. Как египетская мумия. А еще как-то видел
Софью Георгиевну в универмаге. Покупала перстень с бриллиантиками за
полторы тысячи, но такая постная физиономия была, вроде как у моей
дражайшей супруги, когда я восьмирублевые сережки ей на день рождения
подкинул.
Придя наконец в свой кабинет, Бирюков взял телефонный справочник.
Нашел номер контрольно-семенной станции, где работала жена Головчанского,
и позвонил. Ответила заведующая. Она сказала, что в связи с острым
сердечным приступом после известия о смерти мужа Софья Георгиевна на
работу не вышла и, вероятно, находится дома. Без того неважное настроение
Бирюкова стало еще хуже — предстоящий разговор с больной женщиной ничего
доброго не сулил.
Головчанские жили в двухэтажном коттедже недалеко от железнодорожного
вокзала. Наряду со строительством многоквартирных домов такие коттеджи в
последнее время с чьей-то легкой руки стали расти в райцентре как грибы
после теплого дождя, и селились в них большей частью руководители
предприятий, финансировавших строительство.
Дверь открыл худенький загоревший мальчик в новой школьной форме.
Поздоровавшись, он пристально оглядел милицейскую одежду Бирюкова,
обернулся в коридор и по-взрослому громко сказал:
— Мама! К нам пришел товарищ из милиции. — После этого предложил
Антону: — Проходите наверх. Мама там.
Из коридора на второй этаж вела устеленная ковровой дорожкой лестница
с красивыми, отделанными под дуб перилами. На лестнице стояла Софья
Георгиевна Головчанская. Ее нарядный желтый халат без пояса походил на
парчовую ризу, украшенную замысловатой вышивкой, а продолговатое
аскетическое лицо со скорбным взглядом было точь-в-точь как у монахини.
В просторной, обставленной импортной мебелью комнате Головчанская
предложила Бирюкову сесть в кресло у низкого столика, заложенного
журналами мод. Затем села сама с противоположной стороны. Дрогнувшим
голосом проговорила:
— Можете рассказывать всю правду, какой бы горькой она ни оказалась.
Я не настолько больная, чтобы избегать откровенного разговора.
Антон снял фуражку и положил ее к себе на колени.
— Признаться, рассчитываю на вашу откровенность, чтобы выяснить
обстоятельства смерти Александра Васильевича.
Смуглое сухощавое лицо Головчанской болезненно покривилось:
— Утаивать мне совершенно нечего. Не могу понять, что за загадка
случилась. В субботу Олег Туманов рассказал по телефону о смерти Саши, а в
воскресенье утром принесли телеграмму... — Софья Георгиевна выдвинула
из-под журнального столика небольшой ящик и подала Бирюкову телеграфный
бланк. — Это же телеграмма... с того света. Мистика какая-то, честное
слово...
Антон прежде всего обратил внимание на телеграфные данные. Телеграмма
номер 245 была отправлена из Николаевки Крымской области в субботу, в 18
часов 10 минут по московскому времени. В ней сообщалось:
Долетел
благополучно целую Саша
.
— Николаевка — это поселок на берегу моря. Кажется, в сорока
километрах от Симферополя, как говорил Саша. Там есть пансионат
Солнечный
, куда у Саши была путевка, — пояснила Головчанская. — И вот...
по совершенно непонятной для меня причине Саша вместо Крыма оказался на
даче Туманова...
— Попробуем это выяснить, — предложил Антон. — Что вам известно о
Тумановых?
Головчанская опустила глаза, задумалась:
— Олег прекрасный человек. Саша постоянно восторгался им. Говорил,
что такого золотого шофера трудно найти. Да и мне самой часто приходилось
ездить с Олегом. Иногда даже неловко было обременять его, но Олег ни разу
не высказал ни малейшего намека на неудовольствие. Бывало, извинюсь, а он
только рукой махнет:
Пустяки!
Жену его, Надю, знаю меньше. Но и она,
по-моему, очень милая женщина...
— Мог Александр Васильевич заночевать на даче Тумановых без их
разрешения, если дверь домика, скажем, по каким-то причинам оказалась не
заперта?
Софья Георгиевна едва заметно пожала худенькими плечами:
— Разумеется... Но зачем это? Проще прийти домой, чем тащиться с
вокзала в кооператив.
— Допустим, что Александру Васильевичу идти домой не хотелось...
— Почему?
— Ну, скажем, он поругался с вами перед отъездом.
Головчанская кинула на Антона короткий взгляд:
— Мы с Сашей никогда не ругались. И вообще не могу понять... почему
Саша в пятницу вечером не уехал в Новосибирск, остался ночевать здесь.
— Сколько он взял с собою денег на дорогу?
— Не знаю. Саша никогда не отчитывался.
— В таком случае, сколько оставил вам?
— Точно не помню... Что-то около трехсот пятидесяти рублей.
— То есть все свои отпускные. На какие же средства он рассчитывал
проводить отпуск?
— Н-не знаю.
— Может, со сберкнижки взял?
— Смешно сказать, но мы с Сашей не пользовались услугами сберкассы. —
Софья Георгиевна как-то неестественно улыбнулась и опустила глаза. —
Стыдно сознаться, большинство вещей нами куплено в кредит и на деньги,
занятые у родственников.
Ответ показался Антону неискренним, однако он не подал виду. Какое-то
время Софья Георгиевна сидела молча, нахохлившись, словно замерзающая
птица. Потом слово за словом разговорилась.
Биографии Софьи Георгиевны и Александра Васильевича оказались
схожими. Выросли в крестьянских семьях. Закончили сельские школы, затем —
институты. Она училась в сельскохозяйственном со специализацией
ученого-агронома, он — в строительном. Правда, Александр Васильевич между
школой и институтом отслужил в армии. Познакомились уже после ученья
здесь, в райцентре. Быстро поженились. Через год родился сын — Руслан,
который нынче начинает первый в своей жизни учебный год.
Упомянув о сыне, Софья Георгиевна достала из пришитого к халату
кармана стеклянную пробирочку с нитроглицерином. На ее глазах навернулись
слезы, и она дрогнувшей рукой судорожно бросила в рот маленькую белую
таблетку.
Антон Бирюков не мог переносить женских слез и сейчас в душе желал
одного, чтобы Головчанская не разрыдалась. Мало-помалу Софья Георгиевна
пришла в себя. Она даже скривила посиневшие губы в вымученной улыбке, тихо
вздохнула:
— Вот, собственно, и вся жизнь кончилась...
Бирюков мимолетно скользнул взглядом по ярким обложкам лежащих на
столике журналов. Собираясь с мыслями, сделал затяжную паузу.
— Врачи установили, от чего умер Саша? — вдруг спросила Софья
Георгиевна.
Антон раздумывал одно мгновение:
— От гранозана.
— Что?.. Не может быть...
Головчанская, словно удерживая рвущийся наружу крик, зажала ладонью
рот. Бирюков посмотрел в ее расширившиеся, как от ужаса, глаза и
заговорил:
— Понимаю, вам очень нелегко, но для раскрытия преступления, если оно
в действительности имело место, дорог буквально каждый час. Поэтому я и
пришел к вам, чтобы...
— Сашу отравили!!! — не дав договорить, истерично выкрикнула Софья
Ге
...Закладка в соц.сетях
