Жанр: Детектив
Вам - задание
... же не
тринадцатый век, а двадцатый! Как это можно! Как он мог?"
Я, конечно, тоже разволновался от этого крика, тоже кричу: "Что - двадцатый
век? Сам знаю, что двадцатый! Чего кричите? Объясните, что случилось?" А они мне,
словно я глухой, хором поясняют: "Ваш сын десятиклассницу украл!" А я хочу
уточнить у них, какой сын, их у меня четверо, и трое из них тогда в школе учились:
один в пятом, а двое - близнецы - в четвертом. Зачем, думаю, им десятиклассницу
воровать. А директор и учителя, мешая друг другу, на смешанном русско-грузинском
языке поясняют: "Нет, до этих ваших детей, слава богу, очередь не дошла еще.
Десятиклассницу украл ваш старший сын - Гиви!" Я тут, конечно, успокоился и
говорю им: "Замолчите и не кричите на хозяина дома, у которого вы в гостях
находитесь. Скажите-ка лучше мне, красива эта десятиклассница и как ее имя?"
С их слов понял, что красивая. Тогда я снова сел на свой диван и спокойно говорю:
"Не пойму, чего вы беспокоитесь. Если такой красавец, как мой Гиви, и украл
красавицу, так, знаете, какая красивая семья будет?"
Сразу замолчали все, вылупили на меня глаза, открытыми ртами воздух хватают,
словно его в моем большом и светлом доме меньше стало. Пробормотали они мне чтото
о прокуроре, повернулись и ушли. А я сижу и голову ломаю, что мне делать и как
этого сорванца поймать, чтобы не дать ему слишком далеко с этой красавицей зайти.
Вдруг почтальон приходит, телеграмму вручает. Смотрю, а меня на почту для
междугородного телефонного разговора приглашают. Собрался и пошел. Отметился на
почте у телефонистки, сижу, жду, когда меня позовут. Слышу, мою фамилию
называют, но, что за чудо, еще чью-то называют и приглашают нас в одну и ту же
кабину. Сталкиваюсь у входа в кабину с мужчиной и женщиной. Друг другу дорогу
уступаем, раскланиваемся, а сами даже не подозреваем, что мы родственники уже.
Оказалось, что они - родители этой десятиклассницы. Гиви с невестой в Кутаиси
удрали, а оттуда вызвали родителей на переговоры. Вот таким образом и нас между
собой перезнакомили.
- Ну и чем дело кончилось? - спросил Мочалов.
- Свадьбой.
- Так вы его поэтому инициативным называете?
- Конечно. Я ему тайком невесту присматривал, а он сам инициативу проявил и
в девятнадцать лет женился, совсем еще ребенком был.
- Подождите, подождите, - улыбнулся Мочалов, - судя по вашему возрасту,
вы тоже не очень-то с женитьбой тянули. Сколько вам было лет, когда женились?
Кикнадзе хитро улыбнулся:
- Девятнадцать, но я таким ребенком не был. А он совсем маленький у меня был.
Но все старался отца опередить. Вот и Героя раньше меня получил. Скажите, товарищ
капитан, разве это справедливо?
- Конечно, нет. Но вы не волнуйтесь, будем надеяться, что и вы от своего сына
не отстанете.
- Не горюй, солдат, - вмешался в разговор Кислицкий, - мы тебе всем
взводом помогать будем. Я теперь каждый танк, подбитый мной, буду на твой счет
записывать.
- Э, нет, дорогой, спасибо, я чужих побед присваивать не хочу. Да ты меня пока
плохо знаешь, я и сам еще кое-что могу...
С хорошим настроением покинул позиции батальона Мочалов, направляясь в свой
штаб...
К вечеру его неожиданно вызвал к себе командир полка. Петр Петрович был
уверен, что разговор пойдет о предстоящем бое. В блиндаже, кроме Гридина находился
незнакомый Мочалову капитан. Подполковник суховато сказал:
- Знакомься, Петр Петрович, капитан Журавлев. Сегодня же передашь ему
командование батальоном, а сам выезжай в Москву. Тебя отзывают.
- Меня? В Москву? Зачем?
- Не знаю, но, поскольку тебе надо явиться в Управление кадров Наркомата
внутренних дел, чую, что получишь новое задание. Времени мало. Иди, сдавай дела и
через два часа будь у меня. Я соберу командиров батальонов, простимся с тобой.
Голос у Гридина был грустным.
Мочалов ожидал чего угодно, но только не этого. Дальше все пошло, как в
калейдоскопе: сдача дел новому командиру, прощанье с боевыми друзьями, душный
вагон, Москва.
В Управлении кадров Наркомата внутренних дел его сразу же пригласили в какойто
кабинет. Лет пятидесяти пяти генерал с усталым и одутловатым лицом сразу же
перешел к делу:
- Вы отозваны с фронта для того, чтобы вылететь самолетом к партизанам,
подобрать там людей и выбыть в один из городов, расположенных на западе
Белоруссии. Там вы, в ожидании подхода наших войск, ознакомитесь с обстановкой и,
когда территория области будет освобождена, приступите к руководству отделом по
борьбе с бандитизмом. Мы знаем, что это дело вам знакомо, ведь вам уже приходилось
бороться с бандитами. Это, а также опыт работы в милиции и, конечно, фронтовой
опыт вам пригодятся.
Генерал встал из-за стола и, не торопясь, прохаживаясь по кабинету, продолжал:
- Мы уверены, что на освобожденной нами территории, что была под панской
Польшей, из числа предателей, уголовников, а также не успевших уйти с
отступающими гитлеровскими войсками полицаев будут создаваться банды. Они будут
не только грабить и убивать, запугивать и терроризировать местное население, но и
чинить вред новой власти, нападать на партийных и советских руководителей,
активистов, также на отдельные воинские автомашины, военнослужащих. - Генерал
сел напротив Мочалова и улыбнулся усталыми, воспаленными глазами. - А басмачи
на юге чем-то другим занимались?
- Тем, конечно. Бандиты, товарищ генерал, они везде - бандиты.
- Правильно. Понимая это, мы и отзываем с фронта людей, способных быстро и
решительно покончить с этим отребьем, ну, а с фашистами и без вас на фронте
покончат.
- В партизанский отряд я один полечу?
- Дадим вам еще двух человек в помощь, а сейчас устраивайтесь в гостиницу,
номер вам заказан. Завтра явитесь сюда, получите необходимые документы, оружие,
пройдете инструктаж, познакомитесь со своими помощниками и в путь...
Несмотря на сильную усталость, Петр Петрович уснуть никак не мог. Мысли о
будущем и непривычная тишина тревожили его.
Утром он направился в Наркомат, затем написал письма Купрейчику и
Василевской. А еще через сутки тяжелый самолет взмыл в небо. Впервые в жизни Петр
летел на самолете. Натужно и мощно гудели моторы. Их рев свободно проникал через
ребристые борта, и разговаривать можно было только наклонившись к уху
собеседника. В салопе самолета, кроме Мочалова и его двух новых товарищей -
старшего лейтенанта Булацкого и лейтенанта Швецова, - никого не было. Это был
транспортный самолет с длинными скамейками вдоль бортов. Посередине салона
вдоль скамеек лежал груз. По форме ящиков и маркировке на них Петр понял, что в
них оружие и боеприпасы. Его откровенно волновала предстоящая встреча с
партизанами. Сможет ли он подобрать нужных людей и довести их по вражескому
тылу к намеченному месту? С надеждой поглядывал капитан на спокойное лицо
Булацкого. Он кадровик и должен оказаться очень полезным при подборе людей.
Лейтенант Швецов, лет двадцати трех, с большими голубыми глазами, густыми
черными бровями, учился в школе милиции, но, после того как началась война,
оказался на фронте. Был тяжело ранен. После выздоровления работал в Москве
оперуполномоченным уголовного розыска.
Мочалову мешал парашют, прикрепленный за спиной. Он долго возился, пока
уселся, и сейчас пытался сосредоточиться. А тут еще этот чертов парашют. Перед
вылетом показали, как надо им пользоваться. Собственно, это и так ясно, когда
полетишь вниз, то надо дернуть за кольцо. Правда, прыгать придется только в крайнем
случае. Самолет должен приземлиться на партизанском аэродроме, доставить оружие и
боеприпасы, а обратно забрать раненых.
Далеко внизу стали видны беленькие огоньки ракет, а между ними запульсировали
красноватые точки. Они летели вдоль земли навстречу друг другу. "Фронт", -
догадался Петр Петрович и еще плотнее прижался к прохладному стеклу. Кто-то
тронул его за плечо. Обернувшись, Мочалов увидел бортстрелка. Он наклонился еще
ниже и прокричал:
- Проходим линию фронта, нас могут обстрелять. Проверьте парашюты!
"Кто в такую темень попадет в наш самолет?" - подумал Петр, наблюдая, как
стрелок занимает свое место вверху салона, там, где был установлен на турели пулемет.
Проверил, как пристегнуты лямки парашюта, и прокричал рядом сидящим Швецову и
Булацкому, чтобы они тоже проверили свои парашюты. После этого он опять приник к
иллюминатору, но внизу и вокруг уже было темно. Фронт позади.
За годы войны он привык видеть врага перед собой или даже вокруг, но от того,
что враг под ним, что сейчас, может, действительно, как и предполагал стрелок,
немецкие зенитки наводят на звук самолета свои длинные, словно хоботы слонов,
стволы, чтобы уничтожить их, стало не по себе, захотелось пересесть поближе к
дверям. Но проходили одна за другой томительные минуты, а самолет, по-прежнему,
мощно и ровно гудя моторами, шел своим курсом. Незаметно для себя Мочалов
задремал и даже увидел какой-то сон. Потом настороженный слух уловил в уже
ставшем привычном шуме моторов какие-то новые звуки - короткие сухие хлопки.
Петр Петрович открыл глаза, в этот момент самолет сильно качнуло, и он,
инстинктивно хватаясь за сиденье руками, не мог понять, что же произошло. Ему
показалось, что в салоне самолета вспыхнул свет. А непонятные хлопки за бортом
стали еще более частыми. "Так это же нас обстреливают, - догадался Мочалов, - а
в кабине стало светло от прожекторов, которые разыскали нас в небе". Но вот внутри
салона стало темно, самолет сразу же выровнялся и, не уменьшая газ, начал
горизонтальный полет.
"Неужели ушли?" - еще не веря в это, подумал Мочалов и тут же услышал над
ухом радостный крик Булацкого:
- Молодцы летчики! Все-таки вырвались из этого пекла!
Через несколько минут моторы начали работать спокойнее.
Из кабины вышел второй нилот. Подсвечивая себе фонариком, подошел к
пассажирам и наклонился к Мочалову:
- Повезло нам, капитан, вырвались.
- Далеко еще?
- Что?
- Я спрашиваю, долго еще лететь?
- Около тридцати минут. - Пилот хотел еще что-то сказать, но не успел.
Внутри самолета снова стало светло от прожекторов, которые опять вцепились в него.
Летчик бросился к кабине.
Вокруг самолета вовсю начали рваться снаряды. Летчики применили
противозенитный маневр: то змейкой самолет поведут, то резко рванут в сторону, то
бросят самолет по наклонной к земле, но все было напрасным. На серебристых
плоскостях скрестились лучи трех или четырех прожекторов. Вцепились крепко, давая
возможность зенитчикам вести прицельный огонь. Даже через надрывный вой моторов
было слышно, как густо рвутся снаряды. Впереди стала сплошная стена разрывов, и
самолет резко повернул вправо.
"Эх, продержаться бы еще пару минут, и мы выйдем из зоны огня!" - подумал
Мочалов.
Его плечо сильно сжала рука Булацкого. Через рев моторов и гул очередной серии
разрывов Мочалов с трудом разобрал слова:
- Правое крыло горит!
Мочалов почувствовал запах дыма, который проник в салон. Петр Петрович хотел
подойти к противоположному борту, но самолет словно наткнулся на невидимую
стену, вздрогнул и клюнул носом. Тут же оглушительно заревела сирена. Стрелок,
свалившийся сверху, прокричал в лицо Мочалову:
- За мной! К дверям, будете прыгать! Самолет горит!
Мочалов потянул за руки своих товарищей и двинулся вслед за стрелком. Тот
открыл тяжелую дверь, в самолет вместе с ревом моторов и грохотом разрывов
ворвалось пламя. Стрелок что-то прокричал Мочалову и вытолкнул его первым.
Мощный поток воздуха сразу же отбросил его от самолета и несколько раз перевернул.
Мочалов посчитал до пяти и дернул за кольцо. Тут же последовал довольно сильный
рывок - это раскрылся парашют, и сразу же наступила тишина. Мочалову
показалось, что он оглох, но увидев, как далеко слева скользит к земле объятый
пламенем самолет, понял, что зенитки прекратили огонь.
"Успели ли летчики выпрыгнуть? Передали ли нашим о случившемся?" -
подумал капитан и увидел, как в этот миг самолет врезался в землю. Даже отсюда, с
большой высоты, было видно огромное пламя, взметнувшееся на месте падения. В этот
момент Мочалов не знал, что летчики ценой своей жизни успели спасти их, своих
пассажиров, и сообщить по радио о том, что самолет подбит.
Раскачиваясь под куполом, капитан все время вертел головой, пытаясь отыскать в
небе своих, но вокруг была только темень, и тогда он посмотрел вниз, туда, где
разворачивалась и ширилась, становилась все ближе и ближе черная, пугающая своей
неизвестностью, занятая врагом земля.
38
ВЛАДИМИР СЛАВИН
Бригада, в которой воевал Славин, переживала напряженные дни. По данным
разведки, через сравнительно небольшой участок, на котором она располагалась,
противник намеревался отвести на запад крупное воинское подразделение.
Всю ночь и весь следующий день партизаны рыли траншеи, строили дзоты. И
когда доложили о приближении вражеских сил, бригада уже была готова к отражению
атаки.
Славин командовал группой бойцов, засевших в дзоте на стыке двух траншей.
Впереди открывался обширный сектор обстрела. У партизан было три пулемета.
"Максим" мог держать под прицельным огнем большое поле, где волновались колосья
созревающей ржи, а два ручных пулемета прикрывали фланги и подступы к траншеям.
Владимир тщательно проинструктировал свой "гарнизон", вместе с Белоусом
осмотрел, как замаскирован дзот.
Подбежал связной:
- Славин, к командиру!
В блиндаже комбрига собралось много людей. Лицо Глазкова было хмурым. Он
озабоченно оглядел присутствующих:
- Товарищи! Должен сказать прямо: перед нами стоит нелегкая задача, - он
подошел к большой карте, развешенной на стене. - Наш левый фланг упирается в
одну реку, правый - в другую. Получается, что самые проходимые для танков места
находятся в этом междуречье. Вполне вероятно, что немцы попытаются провести всю
технику здесь, то есть через наши позиции. Орудий у нас мало - всего лишь три.
Значит, выход один - заминировать подходы. Однако нам придется столкнуться с
одной сложностью. Дело в том, что минирование необходимо провести на полях, где
колосятся озимые. Стало быть, саперы противника могут незаметно снять наши мины.
Наступила пауза. Все представляли опасность, которая может возникнуть, если
начнется танковая атака. Неожиданно для всех и даже для самого себя Владимир
выпалил:
- А что, если "кукушек" на деревья посадить? Сверху хорошо будет видно, если
фрицы во ржи появятся.
В блиндаже послышался смешок. Тем не менее Глазков воскликнул:
- А что? Это мысль! - Он повернулся к начальнику штаба. - Отберите во
всех ротах самых метких стрелков. Вооружите их винтовками. Поручите командирам
рот оборудовать гнезда на деревьях. Подумайте, как их замаскировать.
Рядом со Славиным сидел Крайнюк. От ткнул друга в бок:
- Молодец! Идея стоящая.
Чтобы обеспечить прочную оборону и, прежде всего, отразить атаку танков, было
решено разместить в окопах бойцов с противотанковыми ружьями с таким расчетом,
чтобы они имели возможность вести перекрестный огонь. Артиллеристы получили
указание поставить пушки на самых опасных направлениях.
- Товарищи командиры! Сейчас главное для нас - как можно быстрее
подготовиться к бою. Помните, если фашисты прорвут оборону и уйдут в лес, то
советская авиация для них будет нестрашна. Следовательно, они смогут свободно
подойти к речке и беспрепятственно форсировать ее. А ведь нам дан приказ не
выпускать врага из-под ударов Красной Армии. Какие есть вопросы?
Вопросов не было, и Глазков отпустил командиров.
Все расходились по своим подразделениям с тревожным чувством. Еще бы!
Впереди - бой, причем необычный бой. Предстояла встреча с врагом, вооруженным
мощной техникой. Как поведут себя партизаны при виде танков? Не дрогнут ли, когда
появятся развернутые к атаке колонны гитлеровцев?
В бригаде прошли экстренные партийные и комсомольские собрания. Владимир
Славин внимательно слушал выступления товарищей. Все говорили коротко, горячо.
Чувствовалось, что надвигающиеся события как никогда волновали каждого бойца.
Владимир не привык выступать, но вдруг не удержался, поднял руку. Секретарь
комсомольской организации предоставил ему слово.
- Товарищи! Ребята! Скоро, совсем скоро сюда придет Красная Армия. Но
фашисты, как вы слышали, появятся гораздо раньше... Конечно, нам никогда еще не
приходилось участвовать в большом сражении. Но я считаю, что никто из нас не
должен дрогнуть... Нужно выстоять. И победить. Это факт. Лично я буду мстить
фашистам за их зверства, за людей, сожженных живьем во многих деревнях, за своих
погибших друзей - Сергея Панченкова, его отца - Алексея Ивановича, за тех, с
кем начинал свой боевой путь... Я клянусь, что не отступлю ни шагу назад...
Владимир прошел к своему месту, взглянул еще раз на сосредоточенные лица
товарищей и сел.
На рассвете разведка донесла, что по единственной проселочной дороге
продвигается большая колонна гитлеровцев, в основном пехотинцев. Было замечено
четыре танка, десятка два - два с половиной грузовых и легковых автомобилей,
несколько тягачей.
Партизаны заняли свои позиции. Деловито возились возле орудий артиллеристы.
Снайперы взобрались на деревья. Славин еще раз осмотрел через прорези щитка
"максима" сектор обстрела. Вышел наружу, взглянул, как готовятся к бою партизаны в
окопах. И только теперь он заметил, что вокруг стоит какая-то непривычная тишина.
Ни разговоров, ни лязга металла. Будто каждый боец боялся нарушить общее
спокойствие и безмолвие, а возможно, даже таил где-то в глубине души надежду, что
немцы не появятся на позициях бригады, пройдут стороной.
Но вот послышался шум. Он постепенно нарастал. Двигалась колонна. Немцы
торопились. Они не предполагали, что путь прегражден, и даже не выслали вперед
разведку. Впереди шли не танки, а легковые машины. Дорога тянулась посреди поля, а
дальше уходила в лес, куда немцы хотели во что бы то ни стало войти побыстрее.
Пока колонна двигалась в стороне от дзота, где был Владимир Славин. Но он
понимал, что с первыми же выстрелами она развернется во фронт. И тогда дзот
окажется в самом центре обороны. Владимир взглянул в левую амбразуру. Метрах в
тридцати у замаскированной противотанковой пушки замерли артиллеристы. Справа, в
окопах, на расстоянии двадцати метров друг от друга засели бойцы с двумя
противотанковыми ружьями. Если немцы попробуют с помощью танков подавить
пулеметы в дзоте и пробить брешь в обороне, то пушка и противотанковые ружья в
этот момент сыграют свою роль. Но враг может быстро обнаружить орудие и
уничтожить его. Здесь очень важно преждевременно не выдать себя.
Несколько оторвавшись от колонны, три легковые машины остановились,
пропуская вперед четыре танка.
Вдруг под первым танком, который уже обогнал легковушки, громыхнул взрыв.
Бронированная махина на какой-то момент скрылась в облаке черного дыма. Тут же
над позициями, занятыми партизанами, взвилась в небо красная ракета. Почти залпом
ударили по врагу пушки, застрекотали пулеметы, автоматы. Фашистская колонна
рассыпалась на глазах и расползлась, как муравейник. Один за другим вспыхнули
грузовики, задымился еще один танк. Славин припал к пулемету, косил неприятеля
длинными очередями. Справа и слева поддерживали его меткой стрельбой товарищи.
Удачно действовали фланговые пулеметы, взяв колонну под перекрестный огонь.
Однако ситуация начала быстро меняться. Уже чувствовалось, что немецкое
командование пришло в себя от неожиданного удара. Фашисты повели ответный
огонь. И он становился все более интенсивным, организованным. Гитлеровские
солдаты быстро выводили из-под обстрела машины, лошадей, перетаскивали в
безопасные места раненых.
Танки, очевидно, получили приказ по радиостанции прикрыть колонну. Поэтому
они двинулись на большой скорости вдоль дороги, беспрерывно ведя огонь из пушек и
пулеметов. За танками показались цепи автоматчиков. Фашисты теперь не считались
ни с какими потерями, надеясь всей мощью сокрушить партизанские укрепления. Им
надо было, чего бы это ни стоило, прорваться к лесу.
Партизаны вели прицельный огонь, и цепи наступающих залегли. Немцы успели
установить на небольшой возвышенности три артиллерийские орудия, открыли
мощный огонь. Вздрогнул и наполнился дымом дзот. "Прямое, - подумал Владимир
и перестал стрелять, выжидая, пока рассеется дым. - Чего же ждут пушкари? Почему
не бьют по батарее?"
А немцы вели обстрел партизанских укреплений с большой точностью. В траншеях
появились убитые и раненые. Кое-где запаниковали молодые необстрелянные бойцы.
Некоторые из них выскакивали из окопов, бежали в лес. Тяжело было партизанам, не
привыкшим противостоять танкам и артиллерии. Понимал это и Глазков. Он быстро
разослал связных, чтобы те отдали приказ артиллеристам бить по танкам, а снайперам
- по подносчикам снарядов к вражеским орудиям.
Гитлеровцы снова рванулись в атаку, но плотный заградительный огонь опять
заставил их залечь. Глазкова волновало и то, что вражеские автоматчики не откатились
обратно, а просто залегли. Было понятно, что они пытаются максимально сократить
расстояние, чтобы одним броском пробить брешь в партизанской обороне. Он
подозвал начальника штаба:
- Возьми взвод бойцов с автоматами и пару ручных пулеметов, лесом пройдите к
реке, переправьтесь, обойдите с фланга и ударьте по батарее. Видишь, она практически
остается без прикрытия с флангов.
Через несколько минут отряд бойцов скрылся в лесу. А жестокая схватка
вспыхнула с новой силой. Фашистам удалось вывести из строя две партизанские
пушки, которые вели огонь по танкам. Оставалось только одно орудие. Критическое
положение не наступило лишь благодаря тому, что немецкие танкисты, остерегаясь
мин, не рисковали идти через поле, заросшее озимыми. Но Глазков понимал, что так
долго продолжаться не может, выскочил из блиндажа и по траншее бросился на левый
фланг. Он успел заметить, какой урон нанесли немецкие пушки партизанам. Комбриг
на какой-то момент останавливался, подбадривал бойцов и снова, почти не пригибаясь,
мчался дальше. Заскочив в дзот, где находилась группа Славина, приказал:
- Не давайте им оторваться от земли!
Увидев бронебойщика, махнул рукой, чтобы тот следовал за ним. Наконец комбриг
достиг цели. У действующего орудия возились только три бойца.
- Где остальные? - крикнул он и тут же осекся, увидев изувеченные трупы. -
Жми во весь дух к тем орудиям! - Глазков показал связному на разбитые пушки. -
Найди уцелевших артиллеристов и быстрей веди сюда.
Подносчик снарядов - высокий молодой боец с окровавленной повязкой на
голове - крикнул:
- Если остались снаряды, тащите!
Комбриг добавил:
- Подберите все до единого.
В этот момент в нескольких шагах разорвался снаряд. Взрывная волна бросила
Глазкова на землю. Подбежал наводчик:
- Живы, товарищ командир?
- Жив-жив, - отозвался комбриг, с трудом подымаясь на ноги. - Давай к
орудию! Бери на прицел левый танк. Видишь - бок подставляет. Где бронебойщик?
Наводчик, не говоря ни слова, повернул голову вправо. Комбриг увидел мертвого
бронебойщика. А в это время приближалось подкрепление. Глазков всмотрелся, узнал
командира роты Тамкова, трех своих связных, Белоуса, который в одной руке держал
противотанковое ружье, в другой - сумку с патронами. Следом за ним спешила еще
группа людей. Они несли тяжелые ящики со снарядами.
Гитлеровцы, горланя во всю глотку что-то воинственное, снова поднялись в атаку.
Забили гулкой дробью партизанские пулеметы. В грохоте боя смешались автоматные
очереди, частые винтовочные выстрелы. Огонь по-прежнему был плотным, и
противник повернул вспять. Он откатился даже дальше от того места, откуда только
что начинал атаку. Глазков через связного передал приказ по цепи экономить патроны.
Кто знает, сколько еще придется держать оборону!
Оба танка сконцентрировали огонь на партизанском орудии. Особенно был опасен
тот, что укрылся в небольшом углублении. Его корпус оказался надежно закрытым. Изза
бугра торчал только ствол пушки. К Глазкову подбежал Белоус, он показал на танк:
- Товарищ командир! Разрешите - попробую сковырнуть.
Иного выхода не было. Глазков согласился:
- Давай, браток. Только будь осторожен!
Белоус, пригибаясь, вскочил в траншею, скрылся в ней и показался метрах в
семидесяти правее. Он полз полем, обходя танк. "Правильно!" - одобрил действия
бойца комбриг.
Белоус быстро приближался к цели. Теперь он думал лишь об одном: "Не
нарваться бы только на свою мину! Нужно как можно скорее увидеть бок танка,
сделать меткий выстрел". Бронебойщик на секунду приостановился, протянул руку к
поясу. Все три гранаты были на месте. Он еще быстрее устремился вперед. Сейчас
партизан находился между двух огней: били со всех точек свои, остервенело
отстреливались немцы. "Только бы доползти, только бы взять на мушку!" О том, что
будет дальше, Белоус не думал. Перед ним чуть левее все более четко вырастал
пятнистый, грязно-зеленый корпус танка...
Глазков нетерпеливо поглядывал на часы. Подозвал одного из связных:
- Давай - на правый фланг! Скажи снайперам, пусть усилят огонь по
подносчикам снарядов. Надо во что бы то ни стало заткнуть орудиям глотку!
Связной бросился к лесу, исчез в зарослях. Комбриг посмотрел вперед и тут же
чуть не вскрикнул от радости. Наконец-то отличились пушкари. Их выстрел был
точным: танк, который выскочил на открытую местность, загорелся.
Глазков тут же перевел бинокль правее, где укрывался последний танк. "Как там
Белоус? - подумал он. - Жив ли?" Теперь вся надежда была только на него. А танк
посылал снаряд за снарядом, методично разбивал дзот, что находился на левом фланге
партизанской обороны. Пулеметы, установленные в дзоте, уже молчали, и Глазков
направил туда связного, чтобы тот отдал приказ бойцам на время покинуть
укрепление, ждать новой вражеской атаки, а пока укрываться в траншее. В бинокль
комбриг увидел, что фашисты сосредоточили большие силы как раз напротив дзота.
Их замысел был ясен: под прикрытием танкового орудия и пушек попытаться смя
...Закладка в соц.сетях
