Жанр: Детектив
Неоновый дождь
... что ты снова пьешь. Говорю это только потому, что меня это не
волнует. У каждого свои недостатки. Это делает нас людьми.
- Сегодня не пью. Поставь туда.
- Сегодня перерыв? Эх, мне бы так. А меня все время беспокоят дела, которые не
попадают под мой контроль.
Поразительно, подумал я, как моментально срабатывают индикаторы правды,
когда твой социальный статус меняется. Диди Джи уже не утруждал себя
почтительным "лейтенант", обращаясь ко мне, а его прихлебатели сидели и ели так
спокойно, как будто меня вообще здесь не было.
- Все время думаю об операции, которую мне нужно сделать, - вздохнул он. -
Чем дольше я тяну, тем больше у меня вырежут из задницы. Но я просто не могу
повернуться к этой проблеме лицом. Есть такие вещи, которые просто не можешь
принять. Это же противоестественно - справлять нужду в мешок, привязанный к
боку. Смотри, как мне теперь приходится сидеть. Не слишком-то удобно.
Он приподнялся на стуле, и я увидел круглую резиновую подушку в форме сиденья
для унитаза из общественного туалета.
- У меня планы съездить в Бэйлорскую больницу в Хьюстоне, посмотрим, что там
скажут. Все лучшие хирурги в Новом Орлеане - евреи. Как только парень моих
габаритов войдет к ним в кабинет, они уставятся на мои ляжки, как будто на них
наклеены ценники на мясо.
- Может, есть другой способ помочь тебе, Диди.
- Верно. Я, может, найду нормальных врачей в Хьюстоне и просто отдохну там.
Мой брат оставил мне после себя офисное здание в Сан-Антонио в трех кварталах от
этого местечка. Там теперь парк развлечений, кажется?
- Там исторический...
- Потому что я, хоть и родился, и вырос в Новом Орлеане, устал от людей,
которые капают мне на мозги, и от этих неподкупных федералов, которые очень
стараются сделать себе имя, отрезав мне член.
Он неожиданно повысил голос на последней фразе, как будто в топке поддали
жару, и все за столом тут же замолчали, тихонько положив ножи и вилки на тарелки.
- Что-то я не очень понимаю, о чем это мы, - заметил я.
- Мне тут повестка из Верховного суда пришла. Мне и еще нескольким людям, с
которыми у меня есть связи.
- Не знал об этом.
- Бизнес, который я веду тридцать лет, почему-то начал кому-то надоедать. Они
стали морщить свои носики, как будто в воздухе вдруг чем-то завоняло. Я говорю о
тех, кто работает в баптистских школах, где мои дети учатся, о тех, кто всегда во время
выборов крутится неподалеку в ожидании подачек. Я неожиданно превратился в
эдакий нарыв для общества.
- Ты же профессионал, Диди. Это приходит с опытом.
- Это уже не шуточки. Я повестку получил прямо из кабинета прокурора. Хотят
меня в тюрягу упечь.
- Как ты сам сказал, может, как раз появится время передохнуть.
- Они на этом не остановятся. Это значит, что мне придется ломать свои правила
игры. Придется делать то, что не нравится.
В его темных глазах блеснула черная вспышка.
- Надеюсь, что не стану следующим.
И я в самом деле не хотел последовать за ним. Этот разговор уже устарел. Меня не
заботили его проблемы с Верховным судом, а смутные намеки на нарушение его
этической системы казались мне в этот момент очередной манифестацией
напыщенного величия, что вообще было для него характерно.
- Ты прав. Это личное дело, - согласился он.
Его взгляд скользнул от меня по людям вкруг стола. Они снова начали есть и
болтать.
- Ты хочешь поймать этого Филипа Мерфи?
Постучав пальцами по стакану с водой, я отвернулся.
- Не надо игр, дружище, - сказал я.
- По-твоему, я играю? Человек, который уже разводил весь округ Орлеан и
половину Сент-Бернарда, когда ты еще в школу бегал? По-твоему, я вытащил тебя
сюда ради игр?
- Откуда у тебя ниточка к этому парню?
- Он наркоман. В один прекрасный день наркоман в любом случае откинет
копыта. Раньше он баловался маком, а теперь стал законченным торчком, которому по
две дозы в день нужно. Хочешь достать его - начни с этого ресторана, - сказал он,
бросив картонку со спичками на скатерть. На этикетке была нарисована пальма и шла
надпись: "Побережье Залива. Отличная кухня. Билокси, Миссисипи". - Он связан с
парнем, который служит на автостоянке у ресторана.
- А почему тебя так беспокоит Филип Мерфи, Диди?
- На то у меня свои причины, может, даже целая связка причин.
- Он играет на другом поле. Он тебе не соперник.
- Он закручивает кое-кому гайки в Форт-Лодердейле. И кое-кто из тех мест хочет
убрать его.
- Я знаю этого парня. Он не твоего круга.
- Да, верно. Но он все время влезает не в свое дело. Чего ты никак не можешь
понять: южная Флорида - это не Новый Орлеан. Майами и Форт-Лодердейл -
открытые города. Никто там не замыкается на своей деятельности, никто из себя
крутого ковбоя не изображает. И это всегда ценилось. А теперь везде цветные,
кубинцы и колумбийцы. Они же грязные животные. Они пришьют тебя за пятьдесят
баксов, друг у друга детей убивают. А потом приходят такие парни, как Мерфи, и
начинают проворачивать с ними политические делишки: интриги против Кастро или
вот эта ерунда, которая в Центральной Америке творится. Эти недочеловеки, которые
людоедством занимаются, которые на птицефермах родились, - кончают работой на
правительство. А в это самое время ребята вроде меня должны являться пред светлые
очи Верховного суда.
Я взял картонку со спичками и сунул в карман рубашки.
- Спасибо за информацию, Диди. Надеюсь, в Бэйлоре все для тебя обернется
наилучшим образом, - пожелал я.
- Ты же не поел. Тебе не нравится итальянская еда?
- Знаешь ведь, какие мы, старые пьяницы, у нас шрамы на животе и все такое.
- Может, тебе не нравится быть моим гостем, а?
- Я ценю твое гостеприимство. Ты всегда был щедрым человеком. Увидимся,
Диди.
- Да, обязательно. Всегда буду рад. Но запомни одну вещь. Я в тюряге никогда не
сидел. Ни разу за тридцать лет. Можешь сказать это любому из тех бездельников, кто
работает у прокурора.
Вода в озере просто кипела, когда я вернулся домой. Высокие волны долетали до
крыши, и каждый дюйм металла и дерева на палубе раскалился, как сковородка. Я
надел плавки, маску с трубкой и нырнул в озеро. У поверхности вода прогрелась, но я
чувствовал, что ниже - слой холодной воды, и чем дальше от берега, тем она была
холоднее. Впереди, на мертвой зыби воды, покачивались три пеликана, их мокрые
клювы раздулись от рыбы, а я все старался понять, к чему клонил Диди Джи. Я не
поверил его разглагольствованиям о том, что Мерфи осложняет жизнь группировкам в
южной Флориде, а его недовольство тем, что правительство поддерживает кубинскую
политическую мафию, казалось, возникло прямо в момент разговора. Но кто ему про
это наплел? В переводе на язык закона южная Флорида была землей смоляных ям ЛаБреа.
Настоящей проблемой было то, что никто, кроме самого Диди Джи, не ведал, что
творится в голове Диди Джи. Большинство копов делят преступников на простаков и
дегенератов, или же предполагают, что умные преступники рассуждают так же, как
они. Но правда заключается в том, что ни один человек в мире не знает, что
происходит в мозгу психопата. Диди Джи был порочным, но чувствительным
толстяком, способным с одинаковой легкостью дать официантке на чай пятьдесят
долларов и воткнуть острую пику для колки льда в живот ее мужу. Когда он помогал
собирать дань с ростовщиков в Алжире , символом его появления стала
окровавленная бейсбольная бита, которую он хранил для подтверждения собственных
требований на заднем сиденье кабриолета.
Но каким-то образом у него и его семейства находились свои защитники.
Журналисты зачастую обращались к ним как к почетным людям города, живущим по
тайным, частным законам морали; по телевизору показывали подробные
документальные фильмы о его многочисленных родственниках, о том, как они ходят
на воскресную службу, о том, какие они патриоты, вскользь упоминая об их связях с
полулегальными формами организованной преступности, такими как бизнес на
номерах машин и доходы с профсоюзов. Они были просто бизнесменами, не более
аморальными, чем крупные корпорации.
Возможно, так оно и было. Но я видел их жертв: владельцев маленьких
продуктовых магазинчиков и дворников, которые брали у них в долг, а потом
становились служащими в собственных магазинах; работников ночных клубов,
розничных торговцев пивом и мясом, жокеев, которые не могли выехать из города без
их разрешения; наркоторговцев, которым требовалось все больше "мулов" для
перевозки их груза; и тех, кто становился живым уроком и чья голова взрывалась на
тысячи кусочков от крупной картечи, выпущенной из двустволки, залепляя мозгами
ветровое стекло машины.
И, может, еще более серьезной проблемой было то, что такие, как Диди Джи,
понимали нас, а мы не могли их раскусить. Была ли их порочность наследственной или
они творили зло по личному выбору? Я сделал вдох через трубку и, нырнув в глубину,
заскользил над серым волнистым песчаным дном, разгоняя маленьких рыбешек,
которые суетливо уносились прочь, переливаясь в зеленовато-желтом свете. В соленой
воде озера покоились останки людей, представлявших собой крайности человеческого
поведения. Они были сотворены тем же Создателем, что и другие люди. Но на этом
сходство заканчивалось.
Три года назад маленький самолет из Тампы с семьей на борту столкнулся над
заливом с сильнейшим встречным ветром. За время борьбы с ним вышло все топливо,
и люди на парашютах спустились в озеро в десяти милях отсюда. Они выбросились,
имея при себе всего один баллон с кислородом. Отец и мать отлично плавали и могли
бы доплыть до берега или до дамбы, но они остались со своими тремя детьми,
поддерживая их на плаву в течение двух дней. Потом один за другим родители и
старшие дети погрузились под воду. Выжил лишь самый младший ребенок, потому что
отец прицепил ему на спину баллон, а на голову повязал свою рубашку, чтобы не
напекло солнце.
В нескольких милях к западу, прямо у южного побережья города Морган лежал
разбитый, весь покрытый морскими тварями корпус германской подлодки,
потопленной американским эсминцем в 1942 году, когда нацистские субмарины имели
привычку залегать на дно в ожидании танкеров с нефтью, шедших с очистительных
заводов в Батон-Руж и Новый Орлеан. Ловцы креветок из Нью-Иберия рассказывали,
что поздними вечерами весь горизонт на юге освещался оранжевым пламенем, а они
потом частенько вытаскивали в своих сетях обугленные тела. Трудно было распознать
среди них нацистов, но я представлял их одетыми в черную форму, узкоглазыми
существами, живущими под водой, которые всегда готовы сжечь или убить людей.
Много лет спустя, учась в колледже, я как-то нырнул с баллоном кислорода и
водолазным поясом на дно к остову лодки. Она лежала на боку, на глубине
шестидесяти футов, на капитанской рубке еще виднелись нарисованные краской
идентификационные номера. Корма накренилась над уступом, где дно уходило ниже, и
мне показалось, что возле гребных винтов вертятся песчаные акулы. Сердце забилось у
меня в груди, я часто задышал, быстро расходуя кислород, и почувствовал, что вспотел
в своей маске. Поняв, что так и не избавился от своих детских страхов, я поплыл
дальше, к черной массивной рубке, и постучал по стальной обшивке рукоятью своего
охотничьего ножа.
А потом, когда я стал подниматься на поверхность, случилось самое странное из
всего, что произошло в моей жизни. Я почувствовал, что попал в струю холодного
течения, поднявшегося волной из темноты, лежавшей под гребными винтами, а от
корпуса полетели вверх пузырьки воздуха. Я услышал, как металлические пласты
обшивки скрежещут по дну, затем раздался какой-то треск, в воду поднялось грязное
облако мха с песком, и неожиданно лодка задрожала и, встав почти вертикально,
начала соскальзывать вниз с континентального шельфа. Я в ужасе наблюдал за ней,
пока она не скрылась в черной пустоте. Песчаные акулы засуетились, как темные тени,
увлекаемые невидимым потоком.
Позже я узнал, что лодка дрейфовала вдоль Луизианского побережья, и так
совпало, что я стал свидетелем того, как сильное течение увлекает подобный вес. И все
же я так и не смог выбросить из головы образы потонувших нацистов, которые все еще
плавали на своей лодке: их пустые глазницы и оскалы поросли водорослями, и даже
под тихой изумрудной гладью залива они продолжали строить дьявольские планы.
Миноносец пробил брешь в обшивке их судна глубоководным снарядом в 1942 году.
Но я был уверен, что все то зло, что они олицетворяли, с лихвой окупила та семья, что
пожертвовала жизнью ради самого младшего ребенка.
Когда я поднялся наверх по веревочной лестнице, на палубе звонил телефон. Сев в
душную тень под зонт от солнца, я поднес трубку к уху, вытирая лицо полотенцем. Это
был капитан Гидри.
- Дейв, это ты? - спросил он.
- Да.
- Где ты пропадаешь? Я тебе уже два часа звоню.
- А в чем дело?
- Ненавижу сообщать плохие новости. Это насчет твоего брата, Джимми. Кто-то
выстрелил в него дважды, когда он был в общественном туалете рядом с Французским
рынком.
Прижав руку ко лбу, я смотрел на колыхавшийся от жары воздух над озером.
- Насколько все плохо? - выдавил я.
- Не буду тебя обманывать. Положение опасное. Похоже, убийца выпустил две
пули 22-го калибра, которые попали в голову сбоку. Но Джимми парень крепкий. Если
кто-то говорит, что может что-то сделать, то Джимми просто это делает. Хочешь,
пришлю машину за тобой?
- Нет, я взял в прокате. Где он?
- Я тут с ним в "Отель-Дыо-Систерз". Езжай осторожно, слышишь?
Всю дорогу движение было ужасным. Прошло полчаса, пока я ехал до больницы и
искал место припарковаться. Я спешно прошел по тенистой дорожке к зданию,
сандалии застучали по кафелю, незаправленная рубашка, которую я не успел
застегнуть, промокла от пота и развевалась от быстрого шага. Пришлось некоторое
время восстанавливать дыхание, прежде чем я смог спросить в регистратуре, в какой
палате лежит Джимми. Повернувшись, я увидел позади себя капитана Гидри.
- Он в палате, где проводят восстановительный курс, на пятом этаже, Дейв. Пули
уже вытащили, - сообщил он.
- Как он?
- Лучше, чем когда я с тобой по телефону говорил. Пойдем к лифту.
- Так что же произошло?
- Сейчас расскажу все, что нам известно. Но ты пока что расслабься. За ним
смотрят действительно хорошие врачи. Мы вытащим его отсюда.
- Рассказывай, что случилось.
Двери лифта открылись, и медсестра выкатила оттуда инвалидную коляску, в
которой сидела женщина в розовом халате. Она улыбалась, на коленях лежал букет
цветов. Мы шагнули внутрь, и двери лифта бесшумно закрылись за нами.
- Он отправился к кафе "Дю Монд" за булочками и зашел в туалет поблизости.
Тот, что под набережной. Один черный пацаненок, который справлял малую нужду
там в писсуар, сказал, что Джимми зашел в одну из кабинок и закрыл дверь. А через
минуту появился какой-то парень, вышиб ногой дверь и дважды выстрелил,
горизонтально. Этот пацан сказал, что к стволу у парня было что-то прикреплено,
издавало такой треск. По звуку напоминает профессиональное оружие.
- А как тот парень выглядел?
- Мальчишка до смерти перепугался. И до сих пор трясется от страха. Мы его
взяли в участок, чтобы порыться в фотоархиве, но многого не ждем.
Я сжал и разжал кулаки. Лифт ехал медленно, останавливаясь на этажах, где его
никто не вызывал.
- Может, я не вовремя это говорю, но кое-кто опять вспомнил в связи с этим твою
историю, - сказал капитан.
- А какая связь?
- Может, его приняли за тебя. Вы с Джимми - как близнецы. Может, и другое
объяснение есть, но местный гений сообразительности склоняется к версии насчет
пушек и взрывных устройств, которые в машины подкладывают.
- Небольшое утешение для меня.
- Люди есть люди. Им только палец дай.
- Я не собираюсь такой благотворительностью заниматься. Это вся моя семья,
больше у меня никого нет.
- Не могу тебя осуждать. Но чего бы это ни стоило, мы тут повсюду людей в
форме расставим. И его никто не достанет.
- Если он не выкарабкается, можете арестовать меня, капитан.
- Ненавижу, когда ты так начинаешь говорить, Дейв. Я сразу начинаю
беспокоиться, - сказал он.
Джимми пролежал еще три часа в этой палате, пока его не повезли на интенсивную
терапию. Я хотел войти вслед за ним, но хирург не позволил. Он сказал, что обе пули
вошли в голову под углом, и это единственное, что спасло ему жизнь. Одна отскочила
от черепа, лишь ободрав кожу на затылке, но вот другая раздробила кость, и осколки
свинца и кости попали в ткани мозга. Хирург беспокоился, что это может привести к
параличу, а также к частичной потере зрения.
Капитан Гидри уже уехал в офис, а я провел остаток дня в одиночестве в комнате
ожидания. Листал журналы, выпивал одну за другой чашки кофе из автомата и
смотрел, как тускнеет свет за окном и тени дубов падают на мощенную кирпичом
улицу. В восемь я спустился вниз и съел сандвич в кафетерии. Хотел позвонить Энни,
но подумал, что уже и так доставил ей немало неприятных минут, и решил поберечь ее
от этой новости. Снова поднявшись наверх, поговорил с медсестрами, свел дружбу с
пожилой дамой-каджункой из Тибодо, которая плохо знала английский и все боялась
за своего мужа, который лежал в хирургической, под конец посмотрел последние
новости по телевизору и отправился спать на коротенькую кушетку, где пришлось
свернуться калачиком.
Утром меня разбудила сестра из прихода местной католической церкви, подав мне
стакан апельсинового сока. Она сообщила, что все в порядке, и я смогу через
несколько минут увидеть брата. Голова у Джимми была плотно обмотана бинтом и
походила на гипсовый слепок. Лицо было бледным и осунувшимся, вокруг запавших
глаз были темные круги, как будто его избили. На правой руке в вену была вставлена
игла от капельницы, к носу тянулись трубочки от баллона с кислородом, на голой
груди причудливо извивались электронные провода. Взгляд был такой, будто из него
через трубочку высосали всю жизненную силу и у окружавших его приборов с
лампочками больше надежды на выживание и на будущее, чем у него.
Интересно, что бы подумал насчет этого мой отец. Папаша частенько ввязывался в
драки в барах, но лишь сгоряча и никогда не испытывал недобрых чувств к кому-либо.
Он бы ни под каким предлогом не стал носить оружие, даже когда играл bouree с
профессиональными картежниками, известными своей жестокостью. Но то был другой
мир, мир Ныо-Иберия 40-х годов. А здесь люди, у которых нравственное чувство не
больше, чем у пираньи, могут выпустить пару пуль в голову незнакомому человеку, а
деньги за убийство потратить на кокаин и на шлюх.
Глаза Джимми слабо блеснули, когда он посмотрел на меня. Веки у него стали
похожими на бумагу с фиолетовыми пятнами.
- Как дела, старик? - спросил я, дотрагиваясь до его руки и сжимая ладонь.
Такая же безжизненная рука была у Джонни Массины, когда мы прощались в ночь его
казни. - Ты видел, кто стрелял?
Он сглотнул, и на нижней губе мелкими пузырьками выступила слюна.
- Это был Филип Мерфи? - спросил я. - Такой брюзга на вид, средних лет, в
очках? Похожий на продавца похабных открыток, который крутится на школьном
дворе?
Он отвел взгляд, веки у него задрожали.
- А может, такой маленький, смуглый?
Джимми начал что-то говорить, но тут же поперхнулся, в горле послышалось
влажное клокотание.
- Ладно, забудь об этом пока что, - сказал я. - Здесь ты в безопасности. С тобой
останутся трое полицейских, а я буду все время приходить. Но пока ты будешь
поправляться, я разыщу того, кто это сделал с нами. Помнишь, как говорил наш
старик: "Тяни аллигатора за хвост, когда он собирается отгрызть тебе коленки".
Я улыбнулся ему и заметил, как в его глазах мелькнуло настойчивое желание чтото
сказать. Он открыл рот и сухо щелкнул языком.
- Не сейчас, Джим. Будет время попозже, - стал отговаривать я.
Подняв руку с кровати, он потянулся к моей груди. Пальцы начали чертить
невидимые линии по коже, но он был настолько слаб, что невнятный узор,
составленный им, напоминал паутинку. Я кивнул, как будто понял, и вернул его руку
на кровать. Истратив на это усилие все свои немногие силы, он уставился в потолок с
выражением человека, неожиданно оказавшегося перед большой и непонятной
проблемой.
- Я тебя слишком долго напрягаю. Ты совсем устал. Лучше я приду немного
попозже, - сказал я.
Но он уже отключился. Я тихо вышел из комнаты со смешанным чувством вины и
облегчения, которое мы всегда испытываем, когда нам позволяют отойти от кровати
человека, напоминающего нам о смертности.
Двое полицейских, стоявшие у дверей, кивнули мне. В конце коридора я увидел
капитана Гидри, который направлялся ко мне с горшком герани в руках, обернутым
серебристо-зеленой фольгой. Имплантированные волосы у него на голове уже отросли,
и сейчас было похоже, что на него нацепили плохо сделанный парик.
- Я хочу оставить это на посту медперсонала. Как он там? - спросил он.
- Братишка держится.
- Ты ужасно выглядишь. Поезжай домой, выспись немного.
- Да я нормально поспал тут на кушетке прошлой ночью. Мне нужно только душ
принять и переодеться.
Капитан Гидри посмотрел мне прямо в глаза.
- Что он тебе там говорил?
- Ничего.
- Не надо водить меня за нос, Дейв.
- Да он ничего не сказал.
- Я с тобой давно работаю. У тебя плохо выходит что-то скрывать.
- Спросите у сиделки. Он не может говорить. Я не уверен даже, что он знает, как
здесь оказался.
- Слушай, мне кажется, ты уже близок к тому, чтобы выбраться из всех тех
неприятностей, в которые попал. Но прямо сейчас облегчаться после долгого запора не
стоит.
- Можно мне вернуть мой значок?
Сжав губы, он взглянул в глубь коридора.
- Не стоило тебе бить Бакстера, - проговорил он.
- Это ничего не меняет.
- Мы каждый раз хоть по шагу, но продвигаемся. Имей терпение, ладно? И людям
хоть немножко доверяй.
- У меня уже все деньги вышли из-за этого долгового обязательства в десять
тысяч. Пожалуй, мне следует сходить в суд, пока еще можно подать просьбу об
апелляции.
- Ты человек начитанный и, наверное, знаешь о святом Иоанне Крестителе и его
душе, что томилась долгую ночь. Вот сейчас твоя долгая ночь. Зачем делать ее еще
длиннее?
Дома я вытащил из сумки, отделанной овечьей кожей, свой "ремингтон" 12-го
калибра. Тонкий слой масла, которым я покрыл корпус, отливал синевой. Отец
подарил мне этот дробовик, когда я уезжал в Лафайет учиться в колледже, и с тех пор я
почти каждый год стрелял диких уток и гусей от мыса Кипремон до побережья ВискиБэй.
Я провел пальцами по отполированному стволу с инкрустацией, потом протер
тряпкой дуло, зажал его машинными тисками, которые были прикованы к одному из
фальшбортов. Потом карандашом сделал отметку в трех дюймах от края дула и
отпилил ножовкой. Отпиленный кусок с лязгом упал на пол. Я поднял его и уже
собрался бросить в мусорное ведро, но вместо этого, пропустив через него
рождественскую ленточку, повесил на стену над остатками моей коллекции джаза.
Сев за стол на кухне, я зачистил край дула наждачной бумагой и вытащил
поршневой затвор из магазина так, чтобы теперь там поместилось пять патронов
вместо трех. Потом подошел к стенному шкафу и достал вещевой мешок, армейскую
полевую куртку и запасной военный патронташ, который я надевал вместо куртки на
охоте, когда было слишком жарко. Убрав все со стола, я расставил патроны
вертикально в ряд, как игрушечных солдатиков. Затем выбрал обычный набор
уличного полицейского - мелкую дробь и картечь - и сунул их все одновременно в
магазин, пока пружина не сжалась до предела, задвинул казенную часть, чтобы она
захлопнулась, и щелкнул предохранителем.
Голова была полна образами, которые не хотелось вспоминать. Выглянув в окно, я
увидел, как какой-то мужчина переворачивал мясо на барбекю, двое мальчишек играли
в салки с мячом, стараясь попасть друг в друга; они щурились от напряжения, лица
блестели от пота; неподалеку, у песчаного холма, остановилась сияющая красная
машина; а белое солнце нещадно жарило с неба.
Энни обычно обедала в закусочной рядом с Кэнел-энд-Иксчейндж, неподалеку от
своего агентства социальной помощи. Я сел на деревянную скамейку на другой
стороне улицы и раскрыл "Таймс-Пикаюн" в ожидании ее прихода. Как только
пробило полдень, я увидел ее, идущую вниз по тротуару в толпе служащих, вышедших
на обеденный перерыв. На ней были солнечные очки, широкая соломенная шляпа и
бледно-желтое платье. Она может прожить в Новом Орлеане всю оставшуюся жизнь,
подумал я, но все равно останется девушкой из Канзаса. У нее был несмываемый загар
фермерской девчушки, и хотя ноги были красивые, а бедра - приятной округлости,
она шла на каблуках так, будто под ней была палуба покачивающегося корабля.
Я наблюдал, как она села за столик спиной ко мне, как сняла очки и как делает
заказ официанту, размахивая руками в воздухе. Он стоял, сбитый с толку, а я почти
слышал, как она заказывает блюдо, которого нет в меню - была у нее такая привычка,
или рассказывает ему о чем-то странном, что она увидела на улице.
Потом я услышал грохотание колес с металлическим ободом - это по тротуару вез
тележку пожилой чернокожий мужчина, выкрикивавший:
- А вот дыни, канталупы, сливы, сладкая спелая клубника!
На тележке рядами лежали фрукты, а еще коробки с конфетами, букеты роз,
обернутые в зеленую папиросную бумагу, и маленькие бутылочки виноградного сока в
ведерке со льдом.
- Как поживаешь, Кэппи? - приветствовал я его.
- Добрый день, лейтенант, - ответил он, ухмыляясь.
Лысая голова его темнела на фоне залитой светом улицы, поверх одежды был
надет серый фартук. Он вырос в Леплэйсе, по соседству с семьей Луи Армстронга, но
уже много лет продавал свой товар здесь, в Квартале, и был так стар, что ни он сам, ни
другие не ведали, сколько ему лет.
- Жена все еще в больнице? - поинтересовался я.
- Да нет, ее хватила кондрашка, и она протянула ноги.
- О, прости, пожалуйста.
- Да, протянула ноги. Сыграла в ящик. Будете виноградный сок?
- Нет, я тебе вот что скажу. Видишь вон ту симпатичную дамочку в желтом
платье, которая обедает в кафе н
...Закладка в соц.сетях
