Жанр: Детектив
Неоновый дождь
...исходит от большой
жестокости.
- Спасибо за помощь. Увидимся на скачках.
- Отправляй его восвояси, Дейв. Даже полицейскому совсем не обязательно
копаться в черной душе этого парня.
Я размышлял над словами Хайме и после того, как он ушел. Да, пришло время,
чтобы приговор никарагуанцу вынес кто-то другой, подумал я.
Я пристегнул ему к одной руке наручники, вышел с ним к моей машине, взятой
напрокат, и прицепил второе кольцо через застежку ремня безопасности к полу под
задним сиденьем. Потом вернулся в дом, положил в карман кассету и посмотрел в
телефонной книжке номер Нейта Бакстера из управления внутренних дел.
- Я поймал одного из парней, которые убили Фицпатрика, - сообщил я. - Хотел
бы встретиться с тобой в офисе.
- Кого ты поймал?
- Одного никарагуанца. Он у меня сейчас в наручниках. Собираюсь привезти его
к вам.
- Ты под подозрением, Робишо. Ты привезти никого не можешь.
- Я его не могу арестовать. Но могу подать против него иск.
- Перепил, что ли?
- Может, мне к тебе домой с ним явиться?
- Слушай, я могу контактировать лично с тобой на любом уровне, каком
захочешь. Но лучше бы ты не втягивал свое дерьмо в мою жизнь. Если ты до сих пор
этого не понял, скажу, что многие считают, что тебя следует упрятать в центр по
детоксикации организма. Это я говорю о твоих друзьях. Остальные полагают, что ты
первый кандидат на лоботомию.
- В последний раз, когда ты так говорил со мной, я валялся на больничной койке.
Не обольщайся насчет той слабости, Бакстер.
- Хочешь, чтобы я понял, - постарайся объяснить.
Я посмотрел на солнце, разбивающееся на осколки на поверхности воды.
- Я поймал человека, который был соучастником убийства федерального агента,
- сказал я. - Он может подтвердить мою невиновность, и я его привезу к вам. Если
хочешь проигнорировать этот звонок, дело твое. Я сейчас позвоню капитану Гидри, а
потом поеду в Первый округ. Ты, случайно, туда не собираешься? - Он молчал. -
Бакстер?
- Ладно, - сказал он и повесил трубку.
После этого я позвонил капитану Гидри. Его мать сказала, что он ушел в парк на
концерт какой-то группы. Я вылил остатки рома из стакана никарагуанца и взялся
было мыть стакан в раковине, но потом бросил его так далеко в озеро, насколько
хватило сил.
Я видел, что никарагуанец наблюдает за мной горящими глазами в зеркало заднего
вида. Ему пришлось наклониться вперед, потому что его рука была пристегнута
наручниками к полу, лицо пылало и покрылось каплями пота.
- Adonde vamos? - спросил он.
Я не ответил.
- Adonde vamos?
Интересно, чего он боялся больше всего: людей Диди Джи, полиции города или
департамента иммиграции. Но мне было плевать, я не собирался рассказывать ему о
цели нашей поездки.
- Hijo de la puta! Concha de tu madre! - выругался он.
- Куда бы мы ни поехали, вряд ли это будет Канзас, Тото, - сказал я.
Я остановился у входа в отделение Базенского штаба Первого округа, застегнул
наручниками обе руки Андреса у него за спиной и новел его за локоть внутрь здания.
- Нейт Бакстер на месте? - спросил я у сержанта за столом справки.
- Да, он сидит в твоем кабинете. Что это ты делаешь, Дейв?
- Передай Пёрселу, чтобы позвонил мне. Скажи, что у меня есть один груз,
перевозку которого он должен оплатить.
- Дейв, тебе же запрещено здесь находиться.
- Просто позвони. Не такое уж большое дело.
- Может, лучше сам позвонишь?
Я усадил никарагуанца на деревянную скамью и стал звонить с телефона,
стоявшего на столе у сержанта, Клиту домой. Я не знал, на самом деле, что мною
двигало. Может, все оттягивал конец. А может, как обманутый любовник, стремился
усилить боль и сделать ситуацию еще более невыносимой.
- Я не могу прямо сейчас приехать. Может, попозже. Лоис сейчас мне
головомойку устроит, - сказал он. - Она вытащила из морозилки все бутылки с
пивом и по дороге выбрасывала их из машины. Все выбросила. И это в воскресное
утро. Соседи тут свои лужайки поливают, в церковь идут, а за моей машиной по всей
улице тянется шлейф пены и осколков.
- Да, дела неважные.
- Это наша домашняя мыльная опера. Иногда только в туалет выходим или
попкорн себе купить.
- Клит?
- Что?
- Приезжай сюда.
Я провел Андреса через зал, где было полно полицейских, писавших бумажки, к
себе в кабинет. Здесь меня ждал, присев на краешек стола, Нейт Бакстер. Его
спортивная одежда, двухцветные ботинки и тщательно уложенные волосы оставляли
впечатление торговца недвижимостью из Невады, который собирается продать вам
дом с участком на заброшенной атомной станции.
Я бросил ему на колени кассету.
- Что это? - спросил он.
- Его признание. А также кое-какая информация насчет контрабанды оружия.
- И что ты предлагаешь мне с ней делать?
- Послушать. У меня там записано и то, что переводчик говорит, но ты можешь
своего пригласить.
- Ты вытягиваешь признания, основываясь на своих подозрениях?
- Это был его выбор.
- Да чем, черт побери, ты занимаешься, Робишо? Ты же знаешь, что это в
качестве доказательства не пройдет.
- В суде - нет. Но ты можешь воспользоваться ею для расследования в отделе
внутренних дел. Верно?
- Я тебе могу сразу сказать, что это дело стоит не больше, чем туалетная бумага.
- Слушай, тебе предлагается быть беспристрастным следователем. На этой
кассете - признание убийцы. Что с тобой происходит?
- Хорошо, я прослушаю ее завтра на работе. А потом скажу тебе то же самое, что
сказал сегодня. Но давай на минутку взглянем на твою настоящую проблему. Кассета с
непроверенным заявлением, которую приносит коп, находящийся под подозрением, -
это самое никчемное для любого расследования. Ты здесь уже четырнадцать лет, и сам
это знаешь. Во-вторых, пока ты был под подозрением, у тебя самого обнаружилась
незарегистрированная пушка. Не я в этом виноват. И ни один из тех, кто сейчас здесь
находится. Так почему бы не прекратить притворяться, что из меня плохой актер,
который вбивает тебе в задницу все эти несчастья? Ты бы лучше занимался своими
собственными неудачами, Робишо. Это - настоящая реальность. Обвинение в твой
адрес - это реально, как и твоя тяга к спиртному.
- А что ты скажешь насчет Андреса, который уже здесь? Он что, похож на мою
выдумку?
Стены моего кабинета были наполовину стеклянными, дверь была открыта, и наши
голоса были слышны в зале.
- Он собирается сделать заявление? - спросил Бакстер.
- Он собира...
- Ладно. У тебя есть кассета. У тебя есть этот парень. Теперь кассету уже не
послушаешь, так что - этот парень поговорит с нами?
Я не ответил. Ноги у меня дрожали.
- Ну давай же, начинай, - сказал Бакстер.
- Он уже рассказал. Он пытал агента казначейства, перевязав гениталии
телефонным проводом, а потом сжег его в моем автомобиле.
- И он собирается отказаться от своих прав и рассказать все это нам? А потом
подписаться под этим?
- Я еще сам подпишу иск.
- Рад слышать.
- Бакстер, ну ты и сукин сын.
- Хочешь назвать имена, давай, я весь внимание.
- Успокойтесь, лейтенант, - тихо сказал за моей спиной дежурный сержант,
остановившись в дверях.
Вытащив из кармана ключ от наручников, я расстегнул их на одной руке
никарагуанца и прицепил к трубе радиатора.
- Беда твоя в том, что ты слишком зациклился на себе и полагаешь теперь, что ты
единственный парень здесь, у кого есть право неприкосновенности, - сказал Бакстер.
Переступив для устойчивости, я замахнулся и попал ему прямо по зубам. Голова у
него откинулась назад, галстук взлетел в воздух, и я заметил кровь на зубах. По глазам
было видно, что он вне себя от ярости. Полицейские повскакивали со своих мест по
всему залу отделения. Хотелось ударить его еще раз.
- Хочешь достать пистолет? - спросил я.
- Ты сейчас сам на себе крест поставил, - процедил он, прижимая руку ко рту.
- Может, и так. Только от удара это тебя не спасло. Что-то хочешь сделать?
Он опустил руки. На нижней губе была глубокая темно-красная ссадина от зуба,
которая начала опухать. Глаза с опаской смотрели на меня. Я псе еще крепко сжимал
кулак.
- Ты хорошо слышишь? - сказал я.
Его глаза вспыхнули, и он взглянул на полицейских, наблюдавших за ним из зала.
- Ты понесешь наказание, - сказал он с обидой почти шепотом. В голосе
слышалась угроза.
- Идите домой, лейтенант. Здесь вы ничего хорошего не добьетесь, - сказал
сержант позади меня - крупный, похожий на бочку мужчина с багровым лицом и
подстриженными светлыми усами.
Я разжал кулак и вытер потную ладонь о брюки.
- Положи наручники в ящик моего стола, - сказал я.
- Хорошо, - ответил сержант.
- Слушай, передай Пёрселу...
- Идите домой, лейтенант, - мягко сказал он. - На улице прекрасная погода.
Мы сами разберемся.
- Я подам иск против этого парня, - сказал я. - Оформи задержание на
капитана Гидри. Не позволяй никому пальцем его тронуть.
- Без проблем, лейтенант, - пообещал сержант.
Я прошел на негнущихся ногах через зал, лицо мое онемело под взглядами всех
присутствующих полицейских. Рука все еще дрожала, когда я заполнял исковое
заявление против никарагуанца, обвиняя его в вооруженном нападении, похищении
детей и убийстве.
На улице солнечный свет ударил по глазам. Я зашел в тень, чтобы глаза привыкли
к свету, и заметил Клита, который шел ко мне в желто-красной футболке Луизианского
университета с обрезанными по локоть рукавами и в красно-белых шортах. Тень от
здания падала ему на лицо и создавала впечатление, что он весь распадается на части.
- В чем дело, Дейв? - спросил он, искоса взглядывая на меня, но не встречаясь
со мной глазами. Он смотрел так, как будто сосредоточился на чем-то прямо за моим
правым ухом.
- Я привез сюда никарагуанца. Люди Диди Джи сгрузили его ко мне в док.
- Толстяк расправляется с конкурентами, что ли?
- Я подумал, что, может, ты захочешь с ним разделаться.
- За что?
- Ну, может, ты встречался с ним раньше.
Он зажег сигарету и выдохнул дым в залитый солнцем воздух.
- Ты знаешь, что у тебя кровь на правой руке? - сказал он.
Я вытащил платок и замотал пальцы.
- Что случилось? - спросил он.
- С Нейтом Бакстером произошел несчастный случай.
- Ты ударил Нейта Бакстера? Господи, Дейв, что ж ты делаешь?
- А ты почему пускал в ход кулаки, Клит?
- Один негодяй уже за бортом. Что тебя беспокоит?
- Плохой коп воспользовался бы сделанным вскользь замечанием. Он предложил
бы Старкуэзеру встретиться с глазу на глаз и убил его. Но ты, по крайней мере, не
прятался за свой значок.
- Ты как-то сказал мне, что вчерашний день - это разрушенное воспоминание.
Так что у меня нет воспоминаний из вчерашнего. В любом случае, меня это не волнует.
- Признай это, иначе уже никогда от этого не избавишься, Клит.
- Ты думаешь, что все это грязные политические игры, в которые впутаны
принципы, национальная неприкосновенность или еще что. Те, о ком ты говоришь, -
кучка извращенцев и импотентов, подсевших на героин. Как ты их устранишь -
неважно. Посадишь или отправишь их на тот свет, всех будет интересовать только то,
что больше их рядом нет. Мой дядя патрулировал на Айриш-кэнел в сороковые годы.
Когда они поймали ребят, отиравшихся в этом месте, они переломали им руки и ноги
бейсбольными битами, не тронув одного, чтобы он увез остальных из города. И никто
потом не жаловался. Никто не стал бы жаловаться, если бы мы сделали так сегодня.
- Эти парни не нанимаются на временную подработку.
- Да ну? Что ж, подумаю об этом, когда выпадет шанс. В данный момент меня
волнует моя семейная жизнь. Я тут немножко вспылил, и Лоис теперь думает, что это
конец.
- А тебе не кажется, что ты слишком долго занимаешься всей этой домашней
чепухой?
- Прости, что надоедаю этим тебе, Седой.
- Я собираюсь убрать этих парней. Надеюсь, тебя в этот момент там не будет.
Он бросил сигарету вслед проезжавшему грузовику. На боку машины была
изображена девушка в купальнике.
- Почему я там должен быть? - сказал он. - Я всего лишь парень, который
перенес тебя двумя пролетами ниже, спасая от пуль, пока один придурок пытался
изрешетить нам уши из винтовки 22-го калибра.
- Ты не мог выиграть в той игре, которую устроил в прошлую субботу.
- Да? Звучит, как на собрании анонимных алкоголиков. Ну, увидимся. Держись
подальше от выпивки. Я выпью за двоих. Вот паршивая жизнь.
Он пошел назад к своему автомобилю, шлепая сандалиями по тротуару, -
большой, неуклюжий мужчина с красным, в шрамах, лицом, напомнившим мне
перезревшую дыню, которая вот-вот лопнет на солнце.
Я изображал из себя прагматика, циника, все повидавшего ветерана войны,
пропойцу, источающего сарказм, последнего из луизианских смутьянов; но, как
большинство людей, я верил, что правосудие свершится, все проблемы решатся,
появится кто-то, держа Конституцию в руке. После обеда я выставил телефон на
столик на палубе, пока убирал дом: отполировал латунь и стекло, почистил песком и
вновь покрыл лаком шлюз. Потом надел ласты и очки и окунулся в озеро, ныряя в
желто-зеленый свет и чувствуя, как силы наполняют легкие и грудь, свободную от
алкоголя, а потом вынырнул, разбрызгивая воду, в ушах звенело, но это был не
телефонный звонок.
Наконец, в полседьмого вечера позвонил капитан Гидри и сообщил, что
никарагуанец остался под стражей, и он сам будет его допрашивать утром, а также
свяжется с начальником Фицпатрика из Федерального бюро.
Я пригласил Энни к себе на ужин, и мы жарили мясо у меня на хибати , а потом
ели под зонтиком в этот остывающий от жары вечер. Западный горизонт пылал
вечерней зарей, потом облака окрасились в розовый и пурпурный цвета, и в конце
концов на вечернем небе появились огни города.
На следующее утро я сделал сто приседаний, позанимался часок с легкими
гантелями, слушая снова и снова старую пластинку Айри Лежена "La Jolie Blonde".
Потом составил список покупок и попросил мальчишку, жившего ниже по берегу,
подходить к телефону, пока я ездил в одну компанию, предоставлявшую займы, где
взял три тысячи долларов под залог моего дома.
Когда я вернулся, солнце стояло уже прямо над головой, белея на чистом небе.
Полчаса назад звонил капитан Гидри. Я позвонил ему по межгороду в участок Первого
округа, где мне ответили, что он сейчас на собрании и будет не раньше, чем через два
часа. Тогда я позвонил начальнику Фицпатрика в отдел надзора за алкоголем,
табакокурением и ношением оружия.
- Что вы ожидали от меня услышать этим утром? - спросил он. Я почти видел,
как его рука сжимает телефонную трубку.
- Я думал, что, может, вы уже допросили никарагуанца.
- Ты бы лучше встал пораньше утром да почистил зубы в туалете.
- Как прикажете понимать?
- Одного из них ты арестовал; и надо же было додуматься привести его к тем же
людям, которые пустили тебя по ветру. Они посадили его в камеру на верхнем этаже.
Ночью парочке отвязных черных ребят не понравился запах у него изо рта, они сунули
его голову в водосток, который шел по полу, и свернули ему шею.
Глава 10
После обеда я вернул Энни тысячу долларов, которые она внесла как залог за меня,
а потом изучил списки дел по коммерческой собственности в судах округов
Джефферсон, Орлеанс и Сент-Бернард, в которых числилось имя проныры Ларри
Уайнбюргера. Я обнаружил, что он в большой степени был "хозяином трущоб", но
если и владел публичным домом в одном из этих трех округов, то значился под другим
именем.
Вечером я пошел на встречу анонимных алкоголиков, а позже по дороге заехал за
Энни, чтобы с ней пообедать. Ночь выдалась жаркой, и я лег спать на палубе своей
лодки, хотя это, пожалуй, было и небезопасно. Но я чувствовал себя в тот момент
настолько дискредитированным, что сомневался, чтобы мои злоключения,
повторяющиеся, как сказка про белого бычка, могли кому-нибудь угрожать. Всю ночь
над озером шумел ветер, и я заснул так крепко, что меня разбудило только бьющее в
глаза солнце.
Я сходил на утреннюю встречу анонимных алкоголиков во Французском квартале,
потом купил оладьи и кофе в кафе "Дю Монд" и, присев на скамейку в Джексонсквере,
стал смотреть на уличных художников, рисующих портреты и шаржи туристов.
В тени еще было прохладно, с реки дул легкий ветерок. Пахло кофе и выпечкой,
замороженными креветками, зеленью и цветами, влажным камнем, мокрыми,
сбрызнутыми водой из газонных пульверизаторов банановыми листьями, которые
вымахали выше окружавшего парк железного забора с острыми наконечниками
поверху. Я зашел в собор Святого Людовика и купил маленькую книжку, где
описывалась история возведения собора. Потом, сидя на скамейке, листал книжку, а в
нескольких футах от меня уличный музыкант-негр играл на гитаре с узким грифом.
Я уже был готов к тому, чтобы прекратить преследование. Я знал, что я не трус и
не лодырь, но по какой-то очевидной причине должен был дать себе время
восстановиться. Я больше не мог позволить так себя изнурять. Я уже слетел с катушек,
и мне хватало нескольких минут, чтобы после одного выпитого стакана дойти до
полной отключки (как говорили на наших встречах, где упал, там и встал), и если бы я
опять сорвался, то не уверен, что смог бы когда-нибудь выкарабкаться.
После того как мне пришла в голову идея судиться, я даже подумывал прокрасться
в дом Уайнбюргера или в его адвокатскую контору. Я знал людей, которые могли бы
мне помочь добиться своего. К их числу относились воры, промышлявшие на
автомойках, где они делали слепки ключей от дома со связок, на которых были и
ключи зажигания; один очень ловкий человек, работавший в службе техпомощи, мог
стащить крышку распределителя зажигания из машины, хозяина которой он хотел
обокрасть, взломав дверь его дома; а потом, взяв машину на буксир, объезжал вокруг
квартала, делал дубликаты ключей на станке, который стоял у него в грузовике,
возвращал машину с липовым счетом за ремонт и через неделю обчищал квартиру.
Но делать этого не стоило. Уайнбюргер, малыш израильтянин, Филип Мерфи и
генерал были не главным злом общества, потому что существовали другие, гораздо
более серьезные и могущественные противники, чем я предполагал. Как только в этих
ребятах перестали бы нуждаться, их бы выбросили за борт. Это заключение, к
которому пришел человек, сидя в тени банановых деревьев на каменной скамье в
прохладное утро, звучало цинично, но большинство честных и опытных копов сказали
бы вам то же самое. Вот, например, Верховный суд можно легко упрекнуть в
существовании магазинов с порнографической литературой и секс-шоу, ведь обычно
они процветают, потому что кто-то из работников суда наживается на этом. Подростки
употребляют наркотики не потому, что родители и учителя им позволяют. Они
подсаживаются на наркоту, потому что взрослые продают ее подросткам. Здесь нет
никаких физиологических тайн, никаких социологических загадок.
Когда люди начинают от чего-либо уставать, значит, скоро это закончится. Между
тем Дейв Робишо не собирался отступать от этой схемы. Мой брат Джимми знал это.
Он не боролся с миром. Он имел дело с электронными автоматами,
запрограммированными на игру в покер, и с букмекерскими ставками, а еще я
подозревал, что он продавал виски и ром, прибывающие с островов без акцизных
марок. Но он всегда был джентльменом, и все его любили. Копы получали бесплатные
завтраки в его ресторане; государственным законодателям наливали в его баре
коктейль "Свиной глаз"; судьи знакомили его со своими женами с особой учтивостью.
Он преступал закон, имея на каждый случай лицензию, но никогда не нарушал
этические нормы, как часто заявлял мне.
- В тот день, когда эти люди перестанут играть на деньги и пить, мы оба лишимся
работы. Так что, братец, плыви по течению.
- Извини, - ответил я, - для меня течение всегда в какой-то степени означает
сток. У меня просто чуть более богатое воображение.
- Нет, просто ты веришь больше в тот мир, каким он должен быть, чем в тот,
который есть. Поэтому всегда будешь идти у кого-то на поводу, как и сейчас, Дейв.
- А что, за это наказывают?
- Откуда мне знать? Я всего лишь хозяин ресторана. А ты тот, кто все время
сражается на войне.
Как и следовало ожидать, по иронии судьбы мою задумчивость прервало
появление кадиллака терракотового цвета с безупречно белой крышей, который
свернул на обочину в двадцати футах от моей скамейки. С обеих сторон из машины
вышли двое "шестерок" Диди Джи. Молодые, стройные, облаченные в летние брюки и
рубашки с расстегнутыми воротами, они носили золотые медальоны на шее,
зеркальные очки и туфли с кисточками, которые стали уже почти униформой. Что
всегда поражало меня больше всего в мафиозных шестерках, - пресное выражение на
лицах, как будто их покрыли жиром, и избитые фразы, которые, по их убеждению,
свидетельствовали об их искушенности. Единственным режимом власти, который
добился наибольшего успеха во взаимоотношениях с мафией, был режим Муссолини.
Фашисты вырывали им клещами волосы и ногти, убивали их или отправляли
сражаться с греками. И мафию с большим радушием приняли в Союзнический фронт
освобождения в 1943 году.
- Доброе утро, лейтенант. Мистер Джиакано хотел бы пригласить вас к себе
домой на завтрак, - сказал водитель. - Можете поехать с нами, если хотите.
- Что-то мне трудно узнать вас в черных очках. Джо Милаццо, кажется? -
спросил я.
- Точно. Я работал в пиццерии моего дяди прямо напротив вашего кабинета.
Но я вспомнил его имя не по этому поводу. Он работал мальчиком на побегушках у
своего дяди и снимал ставки на тотализаторе, если дядя срывал куш. А еще год назад
ходили слухи, что он и дядя давали чистокровным жеребцам допинг в таких дозах, от
которых животное буквально получало разрыв сердца на последнем круге забега в
Фэйрграундсе.
- А что на уме у Диди Джи? - спросил я.
- Он просто просил вас прийти, лейтенант.
- Сегодня я немного занят.
- Он сказал, что если вам слишком далеко к нему ехать, то он просит быть его
гостем на ланче в "Маме Лидо".
- Передайте ему, что я премного благодарен.
- Думаю, это касается тех людей, которые причинили вам столько зла. Если
хотите, позвоните из нашей машины и поговорите с ним.
- Я высоко оценил его попытку помочь мне в воскресенье. Но, как ему уже,
наверное, известно, это мало что дало. Другими словами, отвозите никарагуанцев в
участок Первого округа, и все будет отлично.
Он взглянул на жилой дом "Понтальба", стоявший на углу, на лице проступило
затаенное раздражение.
- Я в некотором затруднении, лейтенант, - проговорил он. - Работать у мистера
Джиакано очень приятно. Он оплачивает содержание моего старика в больнице, дарит
велосипед моему мальчишке на Рождество, не позволяет никому платить, когда мы
идем в клуб. Многие ребята много бы дали за то, чтобы получить такую работу, как у
меня. Но он не любит слов "может быть" или "нет", которые говорит ему человек,
чистящий его машины или развозящий его людей. Если вы не собираетесь приходить,
я буду очень признателен, если вы позвоните и сообщите ему это сами.
- Боюсь, что придется тебе с этим смириться, старик.
- Ладно, я не в курсе дел мистера Джиакано. Я человек без амбиций. Меня не
заботит то, что меня не касается. Но у меня есть уши. Я человек. Я не могу
превратиться в комнатное растение, хотя бы потому, что люди говорят вокруг меня. И
говорят о парне по имени Мерфи. Вы не заинтересовались, лейтенант, ну и ладно. Но я
свою работу выполнил.
Я захлопнул книгу и откусил кусочек beignet, наблюдая за женщиной, которая
подметала у входа в свой магазинчик на углу под колоннадой. В витрине висели связки
сосисок и головки сыра, а маленький черный мальчик сбрызгивал водой из шланга
виноград и сливы.
- Передайте Диди Джи, что я встречусь с ним в "Маме Лидо" в обед, - сказал я.
Джо Милаццо улыбнулся из-под очков и сунул в рот незажженную сигарету.
- Не пойми меня неправильно, Джо. Я всего лишь импульсивный человек. В
следующий раз побереги всю эту шелуху для маршрута в другом направлении, -
сказал я.
Лицо у него окаменело.
Диди Джи зарезервировал для обеда частную комнатку в глубине ресторана. По
всем стенам висели розовые и бледно-лиловые занавески, связанные по бокам, чтобы
создавать впечатление окон на стенах, на которых тонко были выписаны виды
Венеции с гондолами, лодочниками в полосатых футболках, широких шляпах, с
мандолинами в руках. По плинтусам и деревянным наличникам вокруг дверных
проемов тянулись нарисованные виноградные лозы, завивавшиеся в углах на потолок,
где висели гроздья зеленого пластикового винограда.
За длинным белым столом сидело человек пятнадцать. Он был уставлен бутылками
с красным вином в плетеных бочонках, блюдами со спагетти и фрикадельками,
лазаньей, креветками, приготовленными в каком-то томатном соусе, от которого в
глазах щипало, батонами итальянского хлеба, который люди ломали руками и шумно
ели, сыпля крошки на скатерть.
Ну и компания, подумал я, оглядывая сидящих. Здесь были старые бойцы,
уцелевшие после бесчисленных мафиозных войн и стычек в "Анголе" и Льюисбурге,
которые велись постоянно с 1950-х годов, - теперь обрюзгшие и напыщенные, с
испитыми лицами и прокуренными голосами, с пучками волосков в ушах и ноздрях.
Были и молодые, такие же, как Джо Милаццо, которые, похоже, выросли там, где
никто никогда не работал. В их глазах всегда стоял затаенный страх, который они не
могли скрыть. Такие пришьют любого, даже кого-нибудь их своих, ради того чтобы
завоевать за столом местечко поближе к Диди Джи. Они ели, как троглодиты,
заставляли официанток уносить блюдо, если оно остыло, недовольно кривили
физиономии, если им попадался бокал с щербинкой или вилка с каплями воды.
Администратор, появлявшаяся каждые десять минут, спрашивала, все ли в порядке,
таким голосом, как будто набрала в рот шмелей.
Диди Джи оставил для меня стул рядом с собой. На нем был белый костюм и
рубашка в оранжевых цветах с отворотами поверх пиджака. На черных волосах,
выбивавшихся из раскрытого ворота рубашки, покоилась золотая медаль Святого
Христофора. Из-за огромного живота ему пришлось отодвинуть свой стул чуть не к
самой стене.
- Хочешь вина? - спросил он.
- Нет, спасибо.
- А я слышал,
...Закладка в соц.сетях
