Жанр: Детектив
Неоновый дождь
...Это все бюрократические заморочки, на которые ребятам вроде нас с тобой не
нужно обращать внимание.
- Я думал, что мы уже договорились с вами, лейтенант. У меня насчет этого
ничего нет, ну, кроме фильмов, которые Пёрсел раздавил. Из-за этого я мог угодить в
самое настоящее дерьмо.
- Я постепенно теряю связь с осведомителями, поэтому мы здесь действуем,
полагаясь на веру.
- У меня сегодня такой беспокойный день. Думаю, вы должны это понимать.
Неважно, что вы думаете обо мне, но я не балаганный шут, который, развлекая толпу,
прыгает, как зернышко кукурузы на сковородке. У меня есть семья, мои дети ходят в
воскресную школу, я плачу большие налоги. Может, в моих налоговых декларациях
есть доля фантазии, ну а Никсон что, лучше, что ли? Человеку хочется немного
уважения, немного признания его собственного пространства, собственных проблем.
- Я все это знаю, Уэс. Поэтому и чувствую себя паршиво, когда так поступаю с
тобой.
Я вытащил из кармана пиджака пистолет, оттянул ствольную коробку, резко
отпустил затвор, который громко щелкнул, и прицелился ему между глаз, опустив
ствол так, чтобы он мог видеть курок.
Он тяжело задышал, лицо передернулось, на неровной коже выступили капли пота,
глаза скосились, фокусируясь на направленном пистолете. Он замахал дрожащими
руками перед дулом.
- Не надо направлять его на меня, лейтенант, - взмолился он. - Я был на войне.
Я не выношу оружия.
- Твой дружок сказал, что тебя выгнали из армии за недостойное поведение.
- Неважно. Я ненавижу оружие. Ненавижу всякую жестокость. Господи, я сейчас
от страха описаюсь!
Его била дрожь. Коробка с цыпленком упала на пол, он все время сухо сглатывал,
словно сердце скакало у него в горле, и тер руки, как будто они были чем-то
испачканы. Потом он, не сдерживаясь, заплакал.
- Я не могу этого сделать. Прости меня, Уэс, - сказал я, опуская пистолет.
- Что? - слабым голосом спросил он.
- Прошу прощения. Мне не следовало так поступать. Если не хочешь потратить
на кого-то десять центов, дело твое.
Он никак не мог прекратить икать и трястись.
- Расслабься. Он пуст. Вот смотри, - показал я на ствол в руке и щелкнул
спусковым крючком.
Он непроизвольно дернул головой от звука.
- Меня чуть инфаркт не хватил. У меня в детстве была ревматическая лихорадка.
Я такого стресса второй раз не перенесу, - выговорил он.
- Я угощу тебя виски из соседнего бара. Ты что будешь?
- Двойной "Блэк Джек" на льду и "Туборг" на запивку, - сморгнул он и запнулся.
- Только пиво чтобы тоже холодное было. Хозяин-еврей, который готовит такой
заказ, всегда норовит сократить расходы на охлаждение.
Я пошел в соседний бар, где мне пришлось выложить восемь долларов за
импортное пиво и два бокала виски в чаше со льдом. Когда я вернулся в офис Уэсли, в
воздухе летали облачка дыма - Уэс курил травку. На его лице застыла отрешенность,
как у человека, который только что съел самокрутку.
- Мой врач рекомендует мне ее от глаукомы, - сообщил он. - Подхватил ее в
армии. К нам в окоп влетела ручная граната. Поэтому я все время такой нервный и не
выношу стрессов.
- Понятно.
- Пиво холодное?
- Абсолютно. Ты уже в порядке?
- Конечно, - сказал он, отпивая виски, и захрустел кубиками льда. Он сузил свои
непроницаемые глаза, наставив их на меня, как два ствола. - Лейтенант, я могу
рассказать вам об этой сволочи.
- Почему же о сволочи?
- Он подонок. Кстати, раньше он как-то поставлял кокаин для Сегуры. Я еще жил
тогда на Айриш-кэнел. Они всех окрестных мальчишек подсадили на эту дрянь.
- Да, члены клуба "Ротари" и "Рыцарей Колумба" потом об этом много говорили.
Тебя приглашали на их сборища, Уэс?
- Я всего лишь продаю грязные иллюзии на темной сцепе. Я не покупаю
человеческие души. Вы здесь этого подхалима с татуировками не найдете, потому что
он живет не в Новом Орлеане. У него рыбачий домик в лесу, на берегу протоки ДесАлеманс,
в округе Сент-Чарльз. Он там только и делает, что распивает бутылки на
заднем дворе с дробовиком наперевес. Этот парень - просто ходячая реклама
федеральной помощи умалишенным.
- Поставить десятицентовик - этого не всегда достаточно.
- Я выдаю его тебе. Чего еще ты хочешь?
- Ты знаешь правила, Уэс. Мы не позволяем клиентам писать сценарий.
Выкладывай все, что осталось. Как говорит Диди Джи, относись к людям с уважением.
Он выпил пива и бросил полный решимости взгляд на стену, лицо от
воспоминаний стало злым. Было слышно, как он шумно дышит через нос.
- Сегура приглашал ребят в свой дом с бассейном выпить, перекинуться в
картишки и просто потусоваться. Старкуэзер как-то начал трепаться о том, как он был
"зеленым беретом" во Вьетнаме и как перерезал глотки нескольким шлюхам, когда они
спали, и выкрасил их лица желтой краской, чтобы другие, проснувшись утром, нашли
их в таком виде. При этом вся компания в это время ела салат с креветками, стараясь
не сблевать на траву, и поэтому я сказал: "Эй, давайте сделаем перерыв или начнем
делиться этими тошнотворными армейскими байками". Он посмотрел на меня так, как
будто я какое-то насекомое. А потом, прямо перед всеми этими парнями и их девками,
наблюдавшими за происходящим, ткнул мне пальцами в глаза тем приемчиком, какой
всегда применял Мо Студж против Шемпа и Ларри. Одна из девиц заржала, а он
столкнул меня в бассейн.
- Ну что ж, Уэс, уж не знаю, почему, но я тебе верю, - сказал я.
Я дождался рассвета, чтобы нагрянуть в рыбачий домик Старкуэзера. Клубы
тумана кружились над протокой, поднимаясь меж затопленных деревьев, когда я
выехал с прибрежной дороги, которая была проложена через болото одной нефтяной
компанией. Мертвые кипарисы в сером утреннем свете были влажными и черными, а
зеленый лишайник, росший у воды, подбирался прямо к толстым основаниям стволов.
Туман среди деревьев был настолько белым и густым, что я с трудом различал дорогу
перед машиной на тридцать футов. Гнилые доски трещали под колесами и громко
стучали по нефтяной котловине. В этой утренней тишине от малейшего звука большие
и маленькие цапли, громко хлопая крыльями, взлетали к верхушкам деревьев, залитых
розовым светом. Наконец по одну сторону дороги в открывшемся просвете между
деревьями я заметил лачугу, построенную из кирпичей, кленовых досок и кипарисовых
бревен. Перед домом стоял джип "тойота", а к крыльцу была привязана кривоногая
гончая, которая выглядела так, будто в нее стреляли утиной дробью. Я выключил
зажигание прямо посреди дороги, тихо открыл дверь и пошел через деревья по одну
сторону просвета, пока не поравнялся с крыльцом. Стволы дубов, росших по краям
просвета, были все раздроблены ружейными выстрелами; повсюду на обрезках
скрученной проволоки качались пробитые жестяные банки и разбитые бутылки; а кора
была вся разодрана и выдолблена пулями до белой древесины. Сетчатая дверь в дом
была приоткрыта, но изнутри не доносилось никакого шума, не было заметно никакого
движения. Позади дома в деревянном загоне хрюкали и фыркали свиньи. Я передернул
затвор на пистолете, дослав патрон из обоймы в ствол. Сделав глубокий вдох, я рысью
перебежал через грязный двор, одним прыжком перемахнул через ступеньки крыльца,
из-за чего псина чуть не свернула себе шею, до отказа натягивая цепь, и ворвался в
дом.
Припав к полу, я обвел пистолетом комнату, погруженную во мрак. Сердце
колотилось у меня в груди, глаза привыкали к темноте. На деревянном полу в
беспорядке были разбросаны пивные банки, пакеты из-под хлеба, кисеты от табака,
куриные кости, крышки от бутылок и клочья ваты из полусгнившего матраса,
валявшегося в углу. Но никого в комнате не было. Вдруг кто-то отодвинул занавеску
на двери в единственную спальню в глубине дома. Я направил пистолет прямо в лицо
девице; ладони, обхватившие рукоять, сразу вспотели.
- Кто вы, черт побери, такой? - сонно спросила она. Ей было лет двадцать, одета
в голубые обрезанные джинсы, а сверху - только лифчик. Лицо - какое-то вялое,
неживое, волосы цвета мореной древесины, только широко открытые глаза
сосредоточенно смотрели на меня.
- Где Старкуэзер? - спросил я.
- Кажется, он вышел еще с одним фраером. А вы коп или кто?
Я толкнул сетчатую дверь и спустился во двор. В тумане я разглядел сортир,
перевернутую вверх дном пирогу, покрытую росой, деревянный загон для свиней,
ржавую машину без колес в серебристых выбоинах от пуль. Солнце уже освещало
деревья, можно было различить стоячую воду в болоте, берег, усеянный лютиками,
мелкий испанский мох в воздухе, принесенный ветром с залива. Но на заднем дворе
никого не было. Тут я опять услышал хрюканье и фырканье свиней и догадался, что
они что-то едят у себя в загоне.
Они собрались кружком, склонив головы вниз, как будто что-то ели из корыта;
затем одна из них, хрюкая, подняла голову, с громким хрустом что-то пережевывая, и
снова опустила рыло вниз. Их морды и рты блестели от крови. А потом я увидел, как
еще одна вытянула длинную голубоватую кишку из живота Бобби Джо Старкуэзера и
побежала с ней, переваливаясь, по загону. Старкуэзер лежал с обескровленным лицом,
с открытыми глазами и ртом, на бритом черепе были пятна грязи. Прямо над бровью
чернела дыра диаметром в десятицентовую монету.
По земле разлились помои из мусорного ведра. Руки Старкуэзера были вытянуты
вдоль туловища, было похоже, что в него стреляли с передней стороны загона. Я
тщательно осмотрел мокрую землю со следами людей, собак, кур и наконец заметил в
грязи нечеткий отпечаток уличных ботинок, прямо в центре которого виднелся контур
шаблонной гильзы. На нее стреляющий, должно быть, наступил, а потом подцепил
ногтем и вытащил.
Я вернулся в дом. Девица шарила в буфете.
- Так вы коп? - опять спросила она.
- Зависит от того, с кем говоришь.
- Колеса есть?
- Глядя на тебя, можно подумать, что ты уже целую аптечку приняла.
- Если вам нужно его накачать, торазина потребуется не меньше, чем пакетик
сладкого драже.
- Надеюсь, тебе заплатили вперед.
Она сморгнула и опять уставилась на меня.
- Где он? - спросила она.
- Кормит свиней.
Она с сомнением посмотрела на меня и направилась к черному входу.
- Оставь его. Ты не захочешь посмотреть на это еще раз, - сказал я.
Но она не прореагировала. Через минуту я услышал, как девица издала такой звук,
словно неожиданно шагнула в камеру с испорченным воздухом. С посеревшим лицом
она вошла обратно.
- Ужасно, - сказала она. - Вы не хотите отвезти его на гражданскую панихиду
или еще что-нибудь сделать? Фу, какая мерзость.
- Сядь. Я приготовлю тебе чашку кофе.
- Я здесь не могу оставаться. У меня в десять часов занятия по аэробике и
медитации. Парень, на которого я работаю, следит, чтобы мы ходили на занятия, иначе
мы просто не выдержим такого напряжения. Он просто бесится, если я пропускаю
урок. Господи, как я оказалась среди этих психов? Вы знаете, что он сделал? Вышел
голый в одних армейских ботинках и начал подтягиваться на крыльце. А собака
сорвалась с привязи и загнала одного цыпленка в уборную. И он выстрелил в нее из
ружья. А потом привязал и дал ей миску молока, как ни в чем не бывало.
- Что это за фраер был, с которым он вышел?
- На лице у него пятно - как будто розовый велосипед.
- Что?
- Ну, не знаю, как его описать. Большой такой. Меня такие типы не привлекают,
понимаете, о чем я?
- Скажи еще что-нибудь о лице.
- У него что-то на носу и над одной бровью было. Ну, как будто шрам.
- Что он говорил?
Ее взгляд устремился в пустоту, рот слегка приоткрылся, лицо напряглось -
задумалась.
- Он сказал: "Они хотят, чтобы ты подыскал себе новое местечко. Продолжай
игру в гольф". Еще этот, не знаю, как его там, сказал: "Деньги болтают, а слухи летают.
Мне нужно кормить своих свиней". - Она погрызла заусеницу, и глаза опять стали
пустыми. - Слушайте, у меня проблема, - заявила она. - Он мне не заплатил. А мне
нужно отдать парню, на которого я работаю, двадцать баксов, когда вернусь в бар. Вы
мне его бумажник не достанете?
- Сожалею, но его, скорее всего, уже свиньи достали.
- Вы ничего не хотите предпринять?
- Я тебя подброшу, если хочешь уйти, детка. Потом позвоню шерифу, сообщу о
Старкуэзере. Но тебя впутывать не буду. Если захочешь позвонить кому-нибудь
попозже, дело твое.
- Вы же полицейский, правда?
- А почему бы и нет?
- Почему же вы меня на свободу отпускаете? Что-то задумали на потом?
- Тебя могут посадить в тюрьму как важного свидетеля. Этот парень, там, в
загоне, убил десятки, может, сотни людей, но он сущий сосунок по сравнению с теми,
на кого работал.
Она села в мою машину, навалившись на дверцу, лицо у нее отупело от большой
дозы наркотиков. Она не проронила ни слова за все время долгой поездки через болота
к районной дороге и только крепко стискивала коленями пожелтевшие пальцы.
Подобно многим другим, я получил во Вьетнаме великий урок: никогда не верь
авторитетам. Но поскольку я пришел к мысли, что к авторитету всегда нужно
относиться с уважением и пиететом, я знал также, что все это предсказуемо и уязвимо.
Поэтому в этот день после обеда я уселся под своим пляжным зонтиком на палубе
дома, надев только плавки и летнюю рубашку, приготовив на столике перед собой
бутылку джина и бокал пива, и позвонил начальнику Сэма Фицпатрика в здание ФБР.
- Я вычислил Эбшира, - сказал я. - Не знаю, зачем вы держали меня в
больнице. Он не так уж умело скрывался.
В трубке на секунду замолчали.
- У вас уши воском залеплены? - спросил он. - Как мне еще сказать, чтобы до
вас дошло? Не заходите на территорию федералов.
- Я собираюсь надрать ему задницу.
- Вы этого не сделаете, черт побери, добьетесь только, что вам предъявят ордер за
помеху федеральным властям.
- Вам это нужно или нет? - спросил я.
- У меня сильное подозрение, что вы пьяны.
- Откуда? Я собираюсь надрать ему задницу. Вы хотите присоединиться или
хотите, чтобы мы, местные ребята, написали для вас эту историю в газете? Скоро
наступит праздник, коллега.
- Да что с вами творится? Вы когда-нибудь остановитесь? Один из наших лучших
людей сгорел в вашей машине. А ваши собственные товарищи выбросили вас, как
мешок с собачьим дерьмом. Мне абсолютно ясно, что вы работаете над тем, чтобы
снова стать алкоголиком, а сейчас болтаете о том, как убрать генерала в отставке, у
которого две боевые награды. Возможно, вы с ума сходите, как вы полагаете?
- Вы хороший человек, но не надо со мной блефовать.
- Что?
- Это страшный порок. И он вас погубит.
- Ты, ублюдок, ты этого не сделаешь, - процедил он.
Я повесил трубку, выпил стакан джина и отхлебнул пива. Над озером, как желтый
шар, пойманный в сети, висело солнце. Дул теплый ветер, и в жаркой тени зонта я
обливался потом, стекавшим по моей обнаженной груди. Глаза слезились от
удушливой влажности. Я набрал рабочий номер Клита в отделении Первого округа.
- Где ты? - спросил он.
- Дома.
- Тут о тебе многие спрашивают. Ты действительно плюнул им в суп, Дейв.
- Меня не так уж сложно найти. Кто мной интересовался?
- Федералы, кто же еще. Ты что, действительно звонил в агентство
контрразведки? Господи, просто не верится.
- У меня было много свободного времени. Кто-то же должен раздавать пинки.
- Не знаю, захотел бы я поджарить этих ребят. Опасные парни. Не наш
контингент.
- Считаешь, мне следует отступить на какое-то время?
- Кто знает? Только я бы перестал держать их за яйца.
- Я на самом деле звоню тебе, чтобы кое-что узнать, Клит. Ты хорошо
разбираешься в перестрелках. Скажи, много ли тебе известно случаев, когда
стрелявший подбирал свои гильзы?
- Не понимаю.
- Конечно, понимаешь.
- Не припомню, чтобы я когда-нибудь об этом задумывался.
- Я никогда такого раньше не встречал, - сказал я. - Только если сам
полицейский стрелял.
- Так в чем дело?
- Забавно, как это так можно натренировать человека, не правда ли?
- Подумать только.
- Если бы я сам стрелял, я бы скорее оставил гильзу на месте перестрелки, чем
свою подпись.
- Может, не стоит задумываться о таких вещах, Дейв?
- Как я говорю, у меня сейчас в работе простой. А это помогает занять время.
Сегодня утром на Сент-Чарльз-авеню, в департаменте шерифа, я два часа потратил,
отвечая на расспросы о Бобби Джо Старкуэзере. Они с вами уже всё обсудили?
- Мы слышали об этом, - в его голосе появилось раздражение.
- Ну там и пирушка была. Целый час продолжалась или даже больше. Не думаю,
что от Бобби Джо хоть что-нибудь осталось, кроме пряжки и набоек.
- Да уж, ушел со свистом - быстрее, чем колбасный фарш. Парень нашел смерть
в подходящем для себя месте. Мне пора закругляться, старик.
- Сделай одолжение. Как насчет того, чтобы залезть в компьютер и посмотреть,
не найдется ли чего-нибудь на генерала в отставке с двумя звездами по имени Эбшир?
- Побездельничай-ка еще, Дейв. Приведи себя в порядок. Со временем выберемся
из этого дерьма, вот увидишь. Adios .
Из трубки в моей руке понеслись короткие гудки, и я уставился на мутную, в
летней дымке, зеленоватую поверхность воды, налив себе еще стакан джина. Что у них
на него есть? Я ломал себе голову. Публичные дома? Навар от продажи наркотиков?
Иногда казалось, что лучшие из нас больше других становятся похожи на людей,
которых мы просто ненавидели.
И если хороший полицейский терпел поражение, он никогда не мог оглянуться и
вычислить тот самый момент, когда он свернул на улицу с односторонним движением.
Я вспомнил, как сидел в зале суда, где одного бейсболиста, игравшего когда-то в
высшей лиге, приговорили к десяти годам заключения в "Анголе" за вымогательство и
торговлю кокаином. За семнадцать лет до этого он выиграл двадцать пять игр, он
подавал так, что его мяч мог пробить амбарную дверь, а сейчас он весил три сотни
фунтов и передвигался так, будто у него между ног висел мяч для боулинга. Когда его
спросили, не хочет ли он что-нибудь сказать перед оглашением приговора, он
уставился на судью, на шее у него затряслись жирные складки, и он ответил: "Ваша
честь, я просто не представляю, как перемещусь отсюда - туда".
И я ему поверил. Но поскольку я сидел под теплым бризом с навевающим дремоту
виски, добравшимся уже до головы, то меня не особенно занимали ни Клит, ни
бывший бейсболист. Я знал, что мой собственный запал уже зажжен, и было только
делом времени, чтобы очаги ненависти в моей душе превратились в большой пожар,
который с треском вырвется из-под контроля. Никогда еще я не чувствовал себя более
одиноким, и я стал читать молитву, которая была полным опровержением всего, чему
меня учили в католической школе: "Господи Милосердный и Всевышний, не оставь
меня, даже если я оставлю тебя".
Глава 8
Уже в разгар того же дня я, купив себе большой сандвич с устрицами, креветками,
салатом и пикантным соусом, поехал по прохладной тени зеленых улочек к редакции
газеты "Таймс-Пикаюн", где ночной редактор иногда позволял мне пользоваться их
архивом справочного материала.
Но сначала я хотел принести извинения Энни за то, что оставил ее в одиночестве
на лодке прошлой ночью. Стакан виски в обед всегда наделял меня какой-то
чудодейственной энергией.
Я купил бутылку "Колд Дак" и коробку конфет пралине, которую по моей просьбе
завернули в прозрачную оранжевую бумагу, перевязав желтой ленточкой, и, не снимая
выглаженный льняной полосатый пиджак, неспешно пошел по дорожке, залитой
дымчатым светом, к ее дому. В воздухе пахло сиренью, вскопанными цветочными
клумбами, травой с подстриженных лужаек и прохладной водой от разбрызгивателей,
пускающих струи на изгороди и стволы деревьев.
На звонок в дверь никто не ответил, но я, обойдя дом, нашел Энни во дворе. Она
жарила мясо на раскладном гриле под кустом персидской сирени. На ней были белые
шорты, соломенные шлепанцы и желтая рубашка, завязанная узлом под грудью. Глаза
у нее слезились от дыма, и она, отойдя от огня, взяла со стеклянного столика,
накрытого к обеду, штопор. Бутылка джина была завернута в бумажную салфетку с
резиновым кольцом. Ее взгляд ненадолго прояснился, когда она увидела меня, но она
отвела глаза.
- О, привет, Дейв, - сказала она.
- Мне следовало позвонить. Я доставил тебе не лучшие минуты.
- Немножко.
- Вот принес конфеты и "Колд Дак", - сказал я.
- Как это мило с твоей стороны.
- Прости, что ушел от тебя прошлой ночью. Есть кое-что, что ты, боюсь, не
поймешь.
Ее синие глаза засверкали. Я увидел у нее над грудью красное родимое пятнышко.
- Лучший способ прекратить беседу с девушкой - сказать, что она чего-то не
может понять, - заметила она.
- Я хотел сказать, что этому нет никакого извинения.
- Так вот в чем причина. Похоже, ты просто не хочешь повернуться к проблеме
лицом.
- Я вышел за выпивкой. И пил всю ночь. Завис в одном баре на старом шоссе и
пил там с актерами, которые интермедии исполняют. А еще звонил в ЦРУ и ругался с
дежурным офицером.
- Похоже, это отвратило тебя от телефона на пару дней.
- Я пытался найти Бобби Джо Старкуэзера. Кто-то пристрелил его в загоне для
свиней.
- Мне это неинтересно, Дейв. Ты пришел грузить меня?
- Ты полагаешь, что я рассказываю тебе всякую ерунду?
- Нет, но думаю, что ты слишком много думаешь о делах и жаждешь отомстить. Я
вчера вечером играла увертюру и из-за тебя все напутала. А теперь ты вспомнил о
своем долге джентльмена. Извини, но я не занимаюсь отпущением грехов. Я ни о чем
не жалею. Если жалеешь ты, это твои проблемы.
Она начала переворачивать вилкой мясо на гриле. Огонь резко поднялся вверх, и
она прищурилась от дыма и продолжала заниматься мясом с чрезмерным усердием.
- Я правда сожалею, - проговорил я. - Но насчет того, что я слишком зациклен,
ты права. Единственное, что меня интересует, - одна девушка.
Мне захотелось, обняв ее за талию, увести от огня и, повернув к себе лицом,
погладить кудрявые волосы.
- Ты просто не должен был оставлять женщину ночью одну, Дейв. - Я
отвернулся под ее взглядом. - Я проснулась, а тебя нет, и подумала, что опять
приходили эти недоумки. Я до самого рассвета ездила туда-сюда по пляжу, пытаясь
тебя разыскать.
- Я этого не знал.
- А как ты мог знать, если болтался с какими-то артистами?
- Энни, дай мне еще один шанс. Я не могу обещать тебе многого, но больше
осознанно причинять тебе боль не буду. Может, это совсем не то, что нужно, но это
все, что у меня есть.
Она отвернулась, и я увидел, как она вытирает глаза тыльной стороной запястья.
- Ладно, до следующего раза. Сейчас ко мне должны прийти.
- Договорились.
- А что, все эти люди стоят того, чтобы тратить на них время?
- Если я не найду их, они найдут меня. Даю голову на отсечение.
- Мои прапрадедушка и прапрабабушка жили рядом с подземной железной
дорогой. Рейдеры Куонтрилла разрушили их землянки и сожгли кукурузные поля. Еще
долго после того, как умерли Куонтрилл, Кровавый Билл Андерсон и Джесс Джеймс,
они спокойно растили детей и пшеницу.
- Но кто-то же положил конец существованию Куонтрилла и его компании, а
именно, кавалерия федералов.
Я улыбнулся ей, но неожиданно ее лицо показалось каким-то болезненно серым в
электрическом свете фонаря, подвешенного на дерево. Забыв о приличиях и о том, что
с минуты на минуту появится ее друг, я, не сдерживаясь, обнял ее и поцеловал в кудри.
Но она не ответила. Плечи были напряженными, глаза смотрели в сторону, руки
остались холодными и неживыми.
- Позвони мне завтра, - прошептала она.
- Обязательно.
- Я хочу, чтобы ты это сделал.
- Я сделаю. Обещаю.
- Просто сегодня я еще не пришла в норму. Завтра все будет в порядке.
- Я оставлю конфеты. Позвоню рано-рано. Может, сходим позавтракать в кафе
"Дю Монд".
- Звучит заманчиво, - проговорила она.
Но глаза ее остались непроницаемыми, я ничего не смог в них прочесть. Под всей
ее очаровательной таинственностью скрывалось чувствительное сердце
провинциальной девушки со Среднего Запада.
Когда я брел по дорожке, ведущей к выходу, мимо меня прошел молодой человек,
по внешнему виду - типичный выпускник Туланского университета. На нем были
светлые брюки, бледно-голубая рубашка и полосатый галстук. Он был очень
симпатичный и добродушно улыбался. Я спросил его, не он ли приглашен на обед к
Энни Бэллард.
- Вообще-то да, - ответил он и снова улыбнулся.
- Тогда вот, возьмите, - сказал я и протянул ему бутылку "Колд Дак". - Это
чтобы вечер пошел удачно.
Ситуация была стара, как мир, и секунду позже я почувствовал себя глупым и
невоспитанным. Потом мне вспомнилась истина, которой меня научил во Вьетнаме
пехотный офицер, обычно разрубавший гордиевы узлы такой фразой: "Наплюй. Где ты
видел счастливого проигравшего?"
Вечером я сидел в архиве редакции "Таймс-Пикаюн", перелистывая пожелтевшие
страницы старых газет, прокручивая микрофильмы на экране и размышляя о
непонятной важности прошлого в нашей жизни. Если стараться освободиться от него,
можно разрушить саму память. В то же время оно единственное мерило нашей
самоидентификации. Здесь для себя самого нет никакой тайны: мы то, что мы делаем и
где побывали. Поэтому мы вынуждены постоянно воскрешать прошлое, воздвигать
ему памятники и сохранять живым, чтобы помнить, кто мы такие.
Для кого-то самые темные страницы собственного прошлого почему-то
предпочтительнее тех немногочисленных моментов мира и согласия, которые иногда
случаются в жизни. Почему? Одному Богу известно. Я думал о поклонниках Панчо
Вильи, для которых его гибель и окончание жестокой эры его власти оказались
настолько неприемлемыми, что они выкопали его труп и, отрезав голову, поместили ее
в огромный стеклянный кувшин, наполненный белым ромом. А потом отвезли его на
машине в окрестности Эль-Пасо, к горам Ван-Хорн, где и закопали, насыпав сверху
груду оранжевых камней. И впоследствии, вот уже много лет, они приходили туда по
ночам, и, разобрав камни, курили марихуану, обвеваемые горячим ветром, и
беседовали с ним, глядя сквозь стекло в его раздувшееся, перекошенное лицо.
Но сейчас я искал ниточку другой темной истории. Генерала с двумя боевыми
звездами было не так уж сложно найти. Полное имя его было Джером Гэйлан Эбшир,
проживал он прямо в Новом О
...Закладка в соц.сетях
