Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
...ожет, и чиновник. Только
говорил по-барски. И слова не все понятные. Я одно запомнила. Как на Матрешку
глянул, сам себе говорит: "это не лишай, это редкий невус-матевус". Невусматевус,
вот как Матрешку мою обозвал, я запомнила.
- Невус матернус, - поправил Эрастик. - Это на дохтурском языке "пятно
родимое."
Все-то знает, светлая головушка.
- Эрастик, пойдем, а? - Инеска тронула ненаглядного за рукав. - Коньячок
заждался.
- А чего ходить, - вдруг пропела наглая курва Глашка. - Коли уж пришли.
Коньячок и у меня для дорогого гостя отыщется, шустовский, на светлую Пасху
берегла. Как звать-то вас, кавалер пригожий?
Масахиро Сибата сидел у себя в комнате, жег ароматические палочки и читал
сутры в память о безвременно оставившем сей мир служилом человеке Анисии
Тюльпанове, его сестре Соньке-сан и горничной Палашке, горевать по которой
японский подданный имел свои особенные основания.
Комнату Маса обустроил сам, потратив немало времени и денег. Соломенные
татами, которыми был застлан пол, привезли на пароходе из самой Японии. Зато
комната сразу стала золотистая, солнечная, и земля весело пружинила под ногами,
не то что топать по холодному, мертвому паркету из глупого дуба. Мебели здесь не
было вовсе, зато к одной стене пристроился поместительный шкаф с раздвижной
дверцей - там хранились одеяла и подушки, а также весь Масин гардероб: хлопчатый
халат-юката, широкие белые штаны и такая же куртка для рэнсю, два костюматройки,
зимний и летний, а также красивая зеленая ливрея, которую японец
особенно уважал и надевал только по торжественным случаям. На стенах радовали
глаз цветные литографии, изображавшие царя Александра и императора Муцухито. А в
углу, над полкой-алтарем, висел свиток с древним мудрым изречением: "Живи
правильно и ни о чем не сожалей". Сегодня на алтаре стоял фотографический снимок
- Маса и Анисий Тюльпанов в Зоологическом саду. Прошлым летом снято. Маса в
летнем песочном костюме и котелке, серьезный, у Анисия рот до ушей и из-под
фуражки уши торчат, а сзади слон, и уши у него такие же, только намного больше.
От горестных мыслей о тщетности поисков гармонии и непрочности мира Масу
отвлек телефонный звонок.
Фандоринский лакей прошел в прихожую через пустые, темные комнаты -
господин где-то в городе, ищет убийцу, чтобы отомстить, госпожа ушла в церковь и
вернется нескоро, потому что нынче ночью главный русский праздник Пасуха.
- Аро, - сказал в круглый раструб Маса. - Это нумер гаспадзина Фандорина.
Кто говорит?
- Господин Фандорин, это вы? - донесся металлический, искаженный
электрическими завываниями голос. - Эраст Петрович?
- Нет, гаспадзин Фандорин нету, - громко проговорил Маса, чтобы перекричать
завывание. В газете писали, что появились аппараты новой усовершенствованной
системы, передающие речь "без малейших потерь, замечательно громко и ясно". Надо
бы купить. - Поззе дзвоните падзяруста. Передати сьто?
- Благодарю, - голос с воя перешел на шелест. - Это конфиденциально. Я
протелефонирую потом.
- Прошу рюбить и дзяровать, - вежливо сказал Маса и повесил трубку.
Плохие дела, совсем плохие. Господин третью ночь без сна, госпожа тоже не
спит, все молится - то в церкви, то дома, перед иконой. Она всегда много
молилась, но столько - никогда. Всё это кончится очень плохо, хотя, казалось бы,
куда уж хуже, чем сейчас.
Вот нашел бы господин того, кто убил Тюри-сан, кто зарезал Соньку-сан и
Палашу. Нашел бы и сделал верному слуге подарок - отдал бы Масе этого человека.
Ненадолго - на полчасика. Нет, лучше на час...
За приятными мыслями время летело незаметно. Часы пробили одиннадцать.
Обычно в соседних домах в это время уж давно спят, а сегодня все окна светились.
Такая ночь. Скоро по всему городу загудят колокола, потом в небе затрещат
разноцветные огни, на улице станут петь и кричать, а завтра будет много пьяных.
Пасха.
Не сходить ли в церковь, постоять вместе со всеми, послушать тягучее,
басистое пение христианских бонз. Все лучше, чем одному сидеть и ждать, ждать,
ждать.
Но ждать больше не пришлось. Хлопнула дверь, раздались крепкие уверенные
шаги. Господин вернулся!
- Что, один горюешь? - спросил господин по-японски и легонько коснулся
Масиного плеча.
Такие нежности меж ними были не заведены, и от неожиданности Маса не
выдержал, всхлипнул, а потом и вовсе заплакал. Влаги с лица не вытирал - пусть
течет. Мужчине слез стыдиться нечего, если только они не от боли и не от страха.
У господина глаза были сухие, блестящие.
- Не всё у меня есть, что хотелось бы, - сказал он. - Думал с поличным
взять. Но ждать больше нельзя. Времени нет. Нынче убийца еще в Москве, а потом
ищи по всему свету. У меня есть косвенные улики, есть свидетельница, которая
может опознать. Довольно. Не отопрется.
- Вы берете меня с собой? - не поверил своему счастью Маса. - Правда?
- Да, - кивнул господин. - Противник опасный, а рисковать нельзя. Может
понадобиться твоя помощь.
Снова зазвонил телефон.
- Господин, звонил какой-то человек. По секретному делу. Не назвался.
Сказал, позвонит еще.
- Ну-ка возьми вторую трубку и попробуй понять, тот же самый или нет.
Маса приставил к уху металлический рожок, приготовился слушать.
- Алло. Нумер Эраста Петровича Фандорина. У аппарата, - сказал господин.
- Эраст Петрович, это вы? - проскрипел голос, тот же самый или другой -
непонятно. Маса пожал плечами.
- Да. С кем имею честь?
- Это я, Захаров.
- Вы?! - крепкие пальцы свободной руки господина сжались в кулак.
- Эраст Петрович, я должен с вами объясниться. Я знаю, все против меня, но
я никого не убивал, клянусь вам!
- А кто же?
- Я вам все объясню. Но только дайте честное слово, что придете один, без
полиции. Иначе я исчезну, вы меня больше не увидите, а убийца останется на
свободе. Даете слово?
- Даю, - без колебаний ответил господин.
- Я вам верю, ибо знаю вас как человека чести. Можете меня не опасаться, я
вам неопасен, да и оружия при мне нет. Мне бы только объясниться... Если все же
опасаетесь, прихватите вашего японца, я не возражаю. Но только без полиции.
- Откуда вы знаете про японца?
- Я про вас много что знаю, Эраст Петрович. Потому и верю только вам...
Сейчас же, немедля, отправляйтесь на Покровскую заставу. Найдете там на
Рогожском валу гостиницу "Царьград", такой серый дом в три этажа. Вы должны
приехать не позднее, чем через час. Поднимайтесь в 52 нумер и ждите меня.
Убедившись, что вы, действительно, пришли только вдвоем, я поднимусь к вам.
Расскажу всю правду, а там уж судите, как со мной быть. Я подчинюсь любому
вашему решению.
- Полиции не будет, слово чести, - сказал господин и повесил трубку.
- Всё, Маса, теперь всё, - сказал он, и лицо у него стало чуть менее
мертвым. - Будет взятие с поличным. Дай мне крепкого зеленого чаю - опять ночь
не спать.
- Что приготовить из оружия? - спросил Маса.
- Я возьму револьвер, больше мне ничего не понадобится. А ты бери, что
хочешь. Учти: этот человек - чудовище. Сильное, быстрое, непредсказуемое. - И
тихо добавил. - Я решил и в самом деле обойтись без полицейских.
Маса понимающе кивнул. Без полицейских в таком деле, конечно, лучше.
Признаю свою не правоту, не все сыскные безобразны. Этот, например, очень
красив.
Сладко замирает сердце, когда я вижу, как сужает он круги, подбираясь ко
мне. Hide and seek.
Такого неинтересно раскрывать миру - снаружи он почти столь же хорош, как
внутри.
Но можно поспособствовать его просветлению. Если я в нем не ошибаюсь, он
человек незаурядный. Он не испугается, а оценит. Я знаю, ему будет очень больно.
Сначала. Но потом он сам меня поблагодарит. Как знать, не станем ли мы
единомышленниками? Мне кажется, я чувствую родственную душу. А может быть, целых
две родственных души? Его слуга-японец происходит от народа, который понимает
истинную Красоту. Высший миг бытия для жителя этих далеких островов - раскрыть
перед миром Красоту своего чрева. Тех, кто умирает этим прекрасным способом, в
Японии чтут как героев. Вид дымящихся внутренностей там никого не пугает.
Да, нас будет трое, я это чувствую.
Как же опостылело мне одиночество! Разделить бремя ответственности на двоих
или даже на троих - это было бы несказанным счастьем. Ведь я не божество, я
всего лишь человек.
Поймите меня, господин Фандорин. Помогите мне.
Но сначала нужно открыть вам глаза.
СКВЕРНЫЙ КОНЕЦ СКВЕРНОЙ ИСТОРИИ
9 апреля, светлое воскресенье, ночь
Цок-цок-цок, весело отстукивают кованые копыта по булыжной мостовой, мягко
шуршат резиновые шины, плавно качают стальные рессоры. Празднично катит
Декоратор по ночной Москве, с ветерком, под радостный перезвон пасхальных
колоколов, под пушечную пальбу. На Тверском иллюминация, горят разноцветные
фонарики, а по левую руку, где Кремль, небо переливается всеми оттенками радуги
- фейерверк там, пасхальный салют. На бульваре людно. Голоса, смех, бенгальские
огни. Москвичи раскланиваются со знакомыми, целуются, где-то даже хлопнула
пробка от шампанского.
А вот и поворот на Малую Никитскую. Здесь пустынно, темно, ни души.
- Стой, милый, приехали, - говорит Декоратор.
Извозчик спрыгивает с козел, открывает дверцу разукрашенной бумажными
гирляндами пролетки. Сдернув картуз, произносит святые слова:
- Христос Воскресе.
- Воистину Воскресе, - с чувством отвечает Декоратор, и, откинув вуаль,
целует православного в колючую щеку. На чай дает целый рубль. Такой уж нынче
светлый час.
- Благодарствуйте, барыня, - кланяется извозчик, растроганный не столько
рублем, сколько поцелуем.
Хорошо, ясно на душе у Декоратора.
Безошибочное, никогда не подводившее чутье подсказывает: сегодня великая
ночь, все напасти и мелкие неудачи останутся в прошлом. Впереди, совсем близко
счастье. Все будет хорошо, очень хорошо.
Ах, какой замыслен tour-de-force! Господин Фандорин как мастер своего дела
не сможет не оценить. Погорюет, поплачет - в конце концов, все мы люди - а потом
задумается над произошедшим и поймет, непременно поймет. Ведь умный человек и,
кажется, умеет видеть Красоту.
Надежда на новую жизнь, на признание и понимание согревает глупое,
доверчивое сердце Декоратора. Трудно нести крест великой миссии одному. Христу -
и тому Симон Киринеянин плечо под крест поставил.
Фандорин с японцем сейчас несутся во весь опор на Рогожский вал. Пока
найдут 52 нумер, пока будут дожидаться. А если что и заподозрит чиновник особых
поручений, то в третьеразрядном "Царьграде" телефонного аппарата ему не сыскать.
Время имеется. Можно не спешить.
Женщина, которую любит коллежский советник, набожна. Сейчас она еще в
церкви, но служба в ближнем храме Вознесения скоро закончится, и к часу
пополуночи женщина непременно вернется - накрывать пасхальный стол и ждать
своего мужчину.
Ажурные ворота с короной, за ними двор, темные окна флигеля. Здесь.
Декоратор откидывает с лица вуаль, оглядывается по сторонам и ныряет в
железную калитку.
С дверью флигеля приходится повозиться, но ловкие, талантливые пальцы свое
дело знают. Щелкает замок, скрипят петли, и вот Декоратор уже в темной прихожей.
Ждать, пока обвыкнутся глаза, не нужно, привычному взгляду мрак не помеха.
Декоратор быстро проходит по темным комнатам.
В гостиной секундный испуг: оглушительно бьют огромные часы в виде
лондонского Биг Бена. Неужто уже так поздно? Декоратор в смятении смотрит на
свои дамские часики - нет, спешит Биг Бен. Еще без четверти.
Надо выбрать место для священнодействия.
Декоратор сегодня в ударе, парит на крыльях вдохновения. А что если прямо в
гостиной, на обеденном столе?
Будет так: господин Фандорин войдет вон оттуда, из прихожей, включит
электрическое освещение и увидит восхитительную картину.
Решено. Где тут у них скатерти?
Порывшись в бельевом шкафу, Декоратор выбирает белоснежную, кружевную и
накрывает ею большой, тускло мерцающий полировкой стол.
Да, это будет красиво. В буфете, кажется, мейсенский сервиз? Расставить
фарфоровые тарелки по краешку стола, кругом, и разложить на них все изъятые
сокровища. Это будет лучшее из всех творений.
Итак, декорация продумана.
Декоратор идет в прихожую, встает у окошка и ждет. Радостное предвкушение и
святой восторг переполняют душу.
Двор вдруг светлеет, это выглянула луна. Знамение, явное знамение! Столько
недель было хмуро, пасмурно, а нынче будто пелену с Божьего мира сдернули. Какое
ясное небо, звездное! Воистину Светлое Воскресение. Декоратор трижды сотворяет
крестное знамение.
Пришла!
Несколько быстрых взмахов ресниц, чтобы стряхнуть слезы восторга.
Пришла. В ворота неспеша входит невысокая фигурка, в широком салопе, в
шляпке. Когда подходит к двери, становится видно, что шляпка траурная, с черным
газом. Ах да, это из-за мальчика Анисия Тюльпанова. Не горюй, милая, и он, и
домашние его уже у Господа. Им там хорошо. И тебе будет хорошо, потерпи
немножко.
Дверь открывается, женщина входит.
- Христос Воскресе, - тихим, ясным голосом приветствует ее Декоратор. - Не
пугайтесь, моя славная. Я пришла, чтобы вас обрадовать.
Женщина, впрочем, кажется, и не испугана. Не кричит, не пытается бежать.
Наоборот, делает шаг навстречу. Луна озаряет прихожую ровным молочным сиянием, и
видно, как сквозь вуаль блестят глаза.
- Да что ж мы, будто мусульманки какие, в чадрах, - шутит Декоратор. -
Откроем лица.
Откидывает вуаль, улыбается ласково, от души.
- И давайте на "ты", - говорит. - Нам суждено близкое знакомство. Мы будем
ближе, чем сестры. Ну-ка, дай посмотреть на твое личико. Я знаю, ты красива, но
я помогу тебе стать еще прекрасней.
Осторожно протягивает руку, а женщина не шарахается, ждет. Хорошая женщина
у господина Фандорина, спокойная, молчаливая, Декоратору такие всегда нравились.
Не хотелось бы, чтоб она все испортила криком ужаса, страхом в глазах. Она умрет
моментально, без боли и испуга. Это будет ей подарком.
Правой рукой Декоратор вытягивает из чехольчика, что прикреплен сзади к
поясу, скальпель, левой же отбрасывает с лица счастливицы тончайший газ.
Видит широкое, идеально круглое лицо, раскосые глаза. Что за наваждение!
Но придти в себя времени не хватает, потому что в прихожей что-то щелкает,
и вспыхивает яркое, нестерпимое после темноты сияние.
Декоратор слепнет, зажмуривается. Слышит голос из-за спины:
- Я вас сейчас тоже обрадую, господин Пахоменко. Или предпочитаете, чтобы
вас называли прежним именем, господин Соцкий?
Чуть приоткрыв глаза, Декоратор видит перед собой слугу-японца, который
пялится на него немигающим взглядом. Декоратор не оборачивается. А что
оборачиваться, и так ясно, что сзади господин Фандорин и, вероятно, держит в
руке револьвер. Хитрый чиновник не поехал в гостиницу "Царьград". Не поверил
коллежский советник в виновность Захарова. Почему? Ведь все было устроено так
разумно. Видно, сам Сатана Фандорину нашептал.
Элои! Элои! Ламма савахфани? Или не оставил, а испытываешь мой дух на
твердость?
А вот проверим.
Стрелять чиновник не станет, потому что его пуля прошьет Декоратора
насквозь и в японце застрянет.
Скальпелем коротышке в живот. Коротко, чуть ниже диафрагмы. После, рывком,
развернуть японца за плечи и им прикрыться, толкнуть навстречу Фандорину. До
двери два прыжка, а там посмотрим, кто быстрее бегает. Арестанта № 3576 даже
свирепые херсонские волкодавы не догнали. Как-нибудь уж и от господина
коллежского советника уйдет.
Ну, помоги, Господь!
Правая рука со стремительностью пружины вылетает вперед, но отточенное
лезвие рассекает пустоту - японец с не правдоподобной легкостью отпрыгивает
назад, бьет Декоратора ребром ладони по запястью, и скальпель с тихим, печальным
звоном летит на пол, азиат же снова застывает на месте с чуть разведенными в
стороны руками.
Инстинкт заставляет Декоратора развернуться. Он видит дуло револьвера.
Оружие чиновник держит внизу, у бедра. Если так стрелять, снизу вверх, то пуля
снесет Декоратору верхушку черепа, а японца не заденет. Это меняет дело.
- А обрадую я вас вот чем, - все тем же ровным голосом продолжает Фандорин,
будто беседа вовсе не прерывалась. - Я освобождаю вас от ареста, следствия, суда
и неминуемого приговора. Вы будете застрелены при задержании.
Отвернулся. Все-таки Он от меня отвернулся, думает Декоратор, но эта мысль
печалит его недолго, вытесненная внезапной радостью. Нет, не отвернулся! Он
смилостивился и призывает, допускает к Себе! Ныне отпущаеши мя, Господи.
Скрипит входная дверь, отчаянный женский голос умоляюще произносит:
- Эраст, нельзя!
Декоратор возвращается из горних, совсем уж было раскрывшихся высей на
землю. С любопытством оборачивается и видит в дверях очень красивую, статную
женщину в черном траурном платье и черной же шляпке с вуалью. На плечах женщины
лиловая шаль, в одной руке узелок с пасхой, в другой венок из бумажных роз.
- Ангелина, почему ты вернулась? - сердито говорит коллежский советник. - Я
же просил тебя переночевать в "Метрополе"!
Красивая женщина. Вряд ли она стала бы намного красивей на столе, залитая
собственным соком и распахнувшая лепестки тела. Разве что совсем чуть-чуть.
- Сердце подсказало, - отвечает Фандорину красивая женщина, ломая руки. -
Эраст Петрович, не убивайте, не берите греха на душу. Согнется от этого душа,
сломается.
Интересно, а что коллежский советник?
От былого хладнокровия не осталось и следа, смотрит на красивую женщину
сердито и растерянно. Японец тоже оторопел: вертит стриженой башкой то на
хозяина, то на хозяйку, вид имеет преглупый.
Ну, тут дело семейное, не будем навязываться. Разберутся без нас.
Декоратор в два скачка огибает японца, а там пять шагов до спасительной
двери, и стрелять Фандорину нельзя - женщина рядом. Прощайте, господа!
Стройная ножка в черном фетровом ботике подсекает Декоратора под щиколотку,
и летит Декоратор со всего разбегу - прямо лбом в дверной косяк.
Удар. Темнота.
Все было готово к началу суда.
Подсудимый в женском платье, но без шляпки, обмякнув, сидел в кресле. На
лбу у него наливалась пурпуром впечатляющая шишка.
Рядом, скрестив на груди руки, стоял судебный пристав - Маса.
Судьей Эраст Петрович определил быть Ангелине, роль прокурора взялся
исполнять сам.
Но сначала был спор.
- Не могу я никого судить, - сказала Ангелина. - На то есть государевы
судьи, пусть они решают, виновен ли, нет ли. Пускай по их приговору будет
- Какой там п-приговор, - горько усмехнулся Фандорин, после задержания
преступника вновь начавший заикаться, причем еще больше, чем ранее, словно
вознамерился наверстать упущенное. - Кому нужен т-такой скандальный процесс?
Соцкого охотно признают невменяемым, посадят в сумасшедший дом, и он непременно
оттуда сбежит. Такого никакими решетками не удержишь. Я хотел убить его, как
убивают бешеную собаку, но ты мне не д-дала. Теперь решай его участь сама, раз
уж вмешалась. Дела этого выродка т-тебе известны.
- А коли это не он? Разве вы не можете ошибаться? - горячо произнесла
Ангелина, обращавшаяся к Эрасту Петровичу то на "ты", то на "вы".
- Я докажу тебе, что убийца - именно он. На то я и п-прокурор. Ты же суди
по с-справедливости. Милосерднее судьи ему не сыскать во всем мире. А не хочешь
быть его судьей, п-поезжай в "Метрополь" и не мешай мне.
- Нет, я не уеду, - быстро сказала она. - Пускай суд. Но на суде адвокат
есть. Кто ж будет его защищать?
- Уверяю тебя, что этот г-господин роль защитника никому не уступит. Он
умеет за себя п-постоять. Начинаем!
Эраст Петрович кивнул Масе, и тот сунул под нос сидящему склянку с
нашатырем.
Человек в женском платье дернул головой, захлопал ресницами. Глаза, вначале
мутные, обрели лазоревую ясность и осмысленность. Мягкие черты озарились
доброжелательной улыбкой.
- Ваше имя и з-звание, - сурово сказал Фандорин, до некоторой степени
узурпируя прерогативы председателя.
Сидящий оглядел мизансцену. Улыбка не исчезла, но из ласковой стала
иронической.
- Решили поиграться в суд? Что ж, извольте. Имя и звание? Да, Соцкий...
Бывший дворянин, бывший студент, бывший арестант № 3576. А ныне - никто.
- Признаете ли вы себя виновным в совершении убийств, - Эраст Петрович стал
читать по блокноту, делая паузу после каждого имени, - проститутки Эммы Элизабет
Смит 3 апреля 1888 года на Осборн-стрит в Лондоне; проститутки Марты Табрам 7
августа 1888 года у Джордж-ярда в Лондоне; проститутки Мэри Энн Николс 31
августа 1888 года на Бакс-роу в Лондоне; проститутки Энн Чэпмен 8 сентября 1888
года на Хенбери-стрит в Лондоне; проститутки Элизабет Страйд 30 сентября 1888
года на Бернер-стрит в Лондоне; проститутки Кэтрин Эддоус того же 30 сентября на
Митр-сквер в Лондоне; проститутки Мери Джейн Келли 9 ноября 1888 года на Дорсетстрит
в Лондоне; проститутки Роуз Майлет 20 декабря 1888 года на Поплар-Хайстрит
в Лондоне; проститутки Александры Зотовой 5 февраля 1889 года в
Свиньинском переулке в Москве; нищенки Марьи Косой 11 февраля 1889 года в Малом
Трехсвятском переулке в Москве; проститутки Степаниды Андреичкиной в ночь на 4
апреля 1889 года на Селезневской улице в Москве; неизвестной девочки-нищенки 5
апреля 1889 года близ Ново-Тихвинского переезда в Москве; надворного советника
Леонтия Ижицына и его горничной Зинаиды Матюшкиной в ночь на 6 апреля 1889 года
на Воздвиженке в Москве; девицы Софьи Тюльпановой и ее сиделки Пелагеи Макаровой
7 апреля 1889 года в Гранатном переулке в Москве; губернского секретаря Анисия
Тюльпанова и лекаря Егора Захарова в ночь на 8 апреля 1889 года на Божедомском
кладбище в Москве. Всего восемнадцати человек, из которых восемь умерщвлены вами
в Англии и десять в России. И это лишь те жертвы, о которых следствию доподлинно
известно. Повторяю вопрос: признаете ли вы себя виновным в совершении этих
преступлений?
Голос Фандорина, словно окрепнув от чтения длинного списка, стал громким,
звучным, будто коллежский советник выступал перед полным залом. Заикание опять
странным образом исчезло.
- А это, дорогой Эраст Петрович, смотря по доказательствам, - ласково
ответил обвиняемый, кажется, очень довольный предложенной игрой. - Ну, будем
считать, что не признаю. Очень хочется речь обвинения выслушать. Просто из
любопытства. Раз уж вы решили повременить с моим истреблением.
- Что ж, слушайте, - строго ответил Фандорин, перелистнул страничку
блокнота и далее говорил, хоть и обращаясь к Пахоменко-Соцкому, но глядя
преимущественно на Ангелину.
- Сначала - предыстория. В 1882 в Москве приключился скандал, в котором
оказались замешаны студенты-медики и слушательницы Высших женских курсов. Вы
были предводителем, злым гением этого распутного кружка и за это, единственный
из участников, понесли суровое наказание: получили четыре года арестантских рот
- безо всякого суда, дабы избежать огласки. Вы были жестоки с несчастными,
бесправными проститутками, и судьба отплатила вам такой же жестокостью. Вы
попали в Херсонскую военную тюрьму, про которую рассказывают, что она страшнее
сибирской каторги. В позапрошлом году, в результате следствия по делу о
злоупотреблениях властью, начальство арестантских рот было отдано под суд. Но к
тому времени вы были уже далеко...
Эраст Петрович запнулся и после некоторой внутренней борьбы продолжил :
- Я обвинитель и не обязан выискивать для вас оправдания, однако же не могу
умолчать о том, что окончательному превращению порочного юнца в ненасытного,
кровожадного зверя способствовало само общество. Контраст между студенческой
жизнью и адом военной тюрьмы свел бы с ума кого угодно. В первый же год,
защищаясь, вы совершили убийство. Военный суд признал смягчающие обстоятельства,
однако увеличил срок заключения до восьми лет, а после нападения на конвоира на
вас надели кандалы и подвергли длительному заключению в карцер. Должно быть, изза
нечеловеческих условий содержания вы и превратились в нечеловека. Нет,
Соцкий, вы не сломались, не сошли с ума, не наложили на себя руки. Чтобы выжить,
вы стали иным существом, напоминающим человека только по обличью. В 1886-ом
вашим родным, впрочем, давно от вас отвернувшимся, сообщили, что арестант Соцкий
утонул в Днепре при попытке к бегству. Я отправил запрос в военно-судебный
департамент, было ли обнаружено тело беглеца. Мне ответили, что нет. Такого
ответа я и ждал. Тюремное начальство просто скрыло факт удачного побега. Самое
обычное дело.
Обвиняемый слушал Фандорина с живейшим интересом, не подтверждая его слова,
но и не опровергая их.
- Скажите, мой милый прокурор, а с чего вы вообще взялись ворошить дело
какого-то давно забытого Соцкого? Вы уж простите, что перебиваю, но у нас суд
неформенный, хоть, полагаю, приговор будет окончательный и обжалованию не
подлежащий.
- Двое из лиц, первоначально попавших в круг подозреваемых, Стенич и
Бурылин, были вашими соучастниками в деле "садического кружка" и поминали ваше
имя. Выяснилось, что и судебно-медицинский эксперт Захаров, участвовавший в
расследовании, принадлежал к той же компании. Я сразу понял, что сведения о ходе
расследования преступник может получать только от Захарова, хотел присмотреться
к его окружению, но вначале пошел по неверному пути - заподозрил фабриканта
Бурылина. Очень уж все сходилось.
- А что ж на самого Захарова не подумали? - с некоторой даже обидой спросил
Соцкий. - Ведь все на него указывало, и я как мог посодействовал.
- Нет, Захарова я убийцей считать не мог. Он меньше прочих запятнал себя в
деле "садистов", был всего лишь пассивным созерцателем ваших жестоких забав.
Кроме того Захаров был откровенно, вызывающе циничен, а для убийц маниакального
типа такой склад характера несвойственен. Но это соображения косвенные, главное
же, что Захаров в минувшем году гостил в Англии всего полтора месяца и во время
большей части лондонских убийств находился в Москве. Я проверил это первым же
делом и сразу исключил его из числа фигурантов. Он не мог быть ДжекомПотрошителем.
- Дался вам этот Джек! - досадливо дернул плечом Соцкий. - Ну, предположим,
что Захаров, гостя в Англии у родственников, начитался газетных статей про
Потрошителя и решил продолжить его дело в Москве. Я
...Поділитися у соцмережах
