Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
...вала. С
вниманием отнесся он и к револьверу системы "кольт", обнаруженному в ящике
письменного стола. Револьвер был заряжен, причем совсем недавно - на барабане и
рукоятке просматривались следы свежей смазки. Что ж Захаров его с собой-то не
взял, удивился Лялин. Забыл, что ли? Или нарочно оставил? А почему?
Муся опозорилась. Поначалу, невзирая на слякоть, довольно прытко ринулась
по запаху, но здесь из-за ограды вылетел здоровенный лохматый кобелина и залаял
так свирепо, что Муся присела на задние лапы, попятилась назад и стронуть ее с
места после этого оказалось невозможно. Кобеля сторож обратно на цепь посадил,
но из Муси уже весь кураж ушел. Нюхастые собаки нервные, у них все на
настроении.
- Кто из них кто? - спросил Фандорин, показывая в окно на служителей.
Лялин стал докладывать:
- Толстый в фуражке - смотритель. Живет за пределами кладбища, к работе
полицейского морга касательства не имеет. Вчера ушел в половине шестого, а
пришел утром, за четверть часа до вашего прибытия. Длинный, чахоточный -
ассистент Захарова, фамилия его Грумов. Тоже недавно прибыл из дома. С опущенной
головой - сторож. Остальные двое - рабочие. Могилы роют, ограду чинят, мусор
выносят и прочее. Сторож и рабочие живут здесь же, при кладбище и могли что-то
слышать. Но подробного допроса мы не производили, не было велено.
Со служителями коллежский советник беседовал сам.
Вызвал в дом, первым делом показал "кольт":
- Узнаете?
Ассистент Грумов и сторож Пахоменко показали (Лялин карандашом записывал в
протоколе), что револьвер им знаком - видели его или точно такой же у доктора. А
могильщик Кульков добавил, что вблизи "левольверта" не видал, но зато в прошлый
месяц ходил смотреть, как "дохтур" палит по грачам, и очень у него исправно
выходило: как ни стрельнет, так от грачей только перья летят.
Минувшей ночью три выстрела, произведенных губернским секретарем
Тюльпановым, слышали сторож Пахоменко и рабочий Хрюкин. Кульков спал пьяный и от
шума не проснулся.
Слышавшие стрельбу сказали, что выходить наружу забоялись - мало ли кто
шалит по ночному времени, да и криков о помощи вроде не слыхать было. Вскоре
после этого Хрюкин снова уснул, а Пахоменко бодрствовал. По его словам,
вскорости после пальбы громко хлопнула дверь и кто-то быстро прошел к воротам.
- Что, прислушивались? - спросил сторожа Фандорин.
- А як же, - ответил тот. - Палили ж. Да и погано я сплю по ночам. Думы
разные в голову лезут. До самого светочка все ворочался. Кажите, пан генерал,
неужто хлопчик тый молоденький и вправду преставился? Такой востроглазенький
був, и к простым людынам ласков.
Про коллежского советника было известно, что с нижестоящими он всегда
вежлив и мягок, однако нынче Лялин его прямо не узнавал. На трогательные слова
сторожа чиновник ничего не ответил, да и к ночным думам Пахоменки ни малейшего
интереса не проявил. Резко отвернулся, бросил свидетелям через плечо:
- Идите. С кладбища никому не отлучаться. Можете понадобиться. А вы,
Грумов, извольте остаться.
Ну и ну, словно подменили человека.
Испуганно захлопавшего глазами ассистента Фандорин спросил:
- Чем занимался Захаров вчера вечером? И поподробнее.
Грумов виновато развел руками:
- Не могу знать. Егор Виллемович вчера были очень не в духе, все ругались,
а после обеда велели мне домой уходить. Я и ушел. Даже не попрощались - он в
кабинете у себя заперся.
- "После обеда" это в котором часу?
- В четвертом-с.
- "В четвертом-с", - повторил коллежский советник, почему-то покачал
головой и, повидимости, утратил к чахоточному ассистенту всякий интерес. -
Идите.
Лялин подошел к коллежскому советнику, деликатно покашлял.
- Я тут словесный портрет Захарова набросал. Не угодно ли посмотреть?
Даже не глянул подмененный Фандорин на превосходно выполненное описание,
отмахнулся. Довольно обидно было наблюдать такое неуважение к служебному рвению.
- Всё, - резко сказал чиновник. - Больше никого допрашивать не нужно. Вы,
Лялин, отправляйтесь в больницу "Утоли мои печали" что в Лефортове и доставьте
ко мне на Тверскую милосердного брата Стенича. А Сысуев пусть едет на Якиманскую
набережную и привезет фабриканта Бурылина. Срочно.
- Но как же насчет словесного портрета Захарова? - спросил Лялин, дрогнув
голосом. - Ведь, я чай, в розыск объявлять будем?
- Не будем, - рассеянно ответил Фандорин, оставив бывалого агента в полном
недоумении, и быстро зашагал к своему чудесному экипажу.
В кабинете на Тверской коллежского советника дожидался Ведищев.
- Последний день, - строго сказал долгоруковский "серый кардинал" вместо
приветствия. - Надо сыскать англичанца этого полоумного. Сыскать и честь по
чести доложить. Иначе сами знаете.
- А вы-то, Фрол Григорьевич, откуда про Захарова знаете? - не особенно,
впрочем, удивившись, спросил Фандорин.
- Ведищев все, что на Москве происходит, знает.
- Надо было тогда и вас в список подозреваемых включить. Вы ведь его
сиятельству банки ставите и даже кровь отворяете? Стало быть, занятия медициной
для вас не внове.
Шутка, однако, была произнесена голосом тусклым, и видно было, что думает
чиновник о чем-то совсем ином.
- Анисий-то, а? - вздохнул Ведищев. - Вот уж беда так беда. Толковый он
был, недомерок. По всему должен был высоко взлететь.
- Шли бы вы себе, Фрол Григорьевич, - сказал на это коллежский советник,
явно не расположенный сегодня предаваться чувствительности.
Камердинер обиженно насупил сивые брови и перешел на официальный тон:
- Мне, ваше высокоблагородие, велено передать, что граф-министр нынче утром
отбыли в Питер в сильном неудовольствии и перед отъездом очень грозились. А
также велено выяснить, скоро ли следствию конец.
- Скоро. Передайте его сиятельству, что мне осталось провести два допроса,
получить одну телеграфную депешу и совершить небольшую вылазку.
- Эраст Петрович, Христом-Богом, к завтрему-то управитесь? - моляще спросил
Ведищев. - Пропадем же все...
На вопрос Фандорин ответить не успел, потому что в дверь постучали, и
дежурный адъютант доложил:
- Доставлены задержанные Стенич и Бурылин. Содержатся в разных комнатах,
как велено.
- Сначала Стенича, - приказал офицеру чиновник, а камердинеру показал
подбородком в сторону выхода. - Вот и первый допрос. Всё, Фрол Григорьевич,
подите, некогда.
Старик покладисто кивнул плешивой башкой и заковылял к выходу. В дверях
столкнулся с диковатого вида человеком - патлатым, дерганым, худющим, однако
пялиться на него не стал. Споро зашаркал войлочными подошвами по коридору,
свернул за угол, открыл ключом кладовку.
Кладовка оказалась не простая, а с неприметной дверкой в самом дальнем
углу. Дверка тоже отпиралась особенным ключиком. За дверкой обнаружился стенной
шкаф. Фрол Григорьевич втиснулся туда, сел на стул, на котором лежала покойная
подушечка, бесшумно сдвинул заслонку в стене, и вдруг через стекло сделалась
видна вся внутренность секретного кабинета, послышался слегка приглушенный голос
Эраста Петровича:
- Благодарю. Пока придется посидеть в участке. Для вашей же безопасности.
Камердинер нацепил очки с толстыми стеклами и прильнул к потайному
отверстию, но увидел лишь спину выходящего. Допрос называется - трех минут не
прошло. Ведищев скептически крякнул и стал ждать, что будет дальше.
- Давайте Бурылина, - повелел Фандорин адъютанту.
Вошел татаристый, мордатый, с нахальными разбойничьими глазами. Не
дожидаясь приглашения, уселся на стул, забросил ногу на ногу, закачал богатой
тростью с золотым набалдашником. Сразу видать миллионщика.
- Что, опять требуху смотреть повезете? - весело спросил миллионщик. -
Только меня этим не проймешь, у меня шкура толстая. Это кто сейчас вышел-то? Не
Ванька Стенич? Ишь, рожу отворотил. Будто мало ему от Бурылина перепало. Он ведь
в Европы на мои катался, при мне приживалом состоял. Жалел я его, бессчастного.
А он мне же в душу наплевал. Сбежал от меня из Англии. Забрезговал мной
грязненьким, чистенького житья возжелал. Да пускай его, пропащий человек. Одно
слово - психический. Сигарку задымить позволите?
Все вопросы миллионщика остались без ответа, а вместо этого Фандорин задал
свой вопрос, Ведищеву вовсе непонятный.
- У вас на встрече однокашников длинноволосый был, обтрепанный. Кто таков?
Но Бурылин вопрос понял и ответил охотно:
- Филька Розен. Его вместе со мной и Стеничем с медицинского турнули, за
особые отличия по части безнравственности. Служит приемщиком в ломбарде. Пьет,
конечно.
- Где его найти?
- А нигде не найдете. Я ему перед тем, как вы пожаловали, сдуру пятьсот
рублей отвалил - разнюнился по старой памяти. Теперь пока до копейки не пропьет,
не объявится. Может, в каком московском кабаке гуляет, а может и в Питере, или в
Нижнем. Такой уж субъект.
Это известие почему-то до чрезвычайности расстроило Фандорина. Он даже
вскочил из-за стола, вынул из кармана зеленые шарики на ниточке, сунул обратно.
Мордатый наблюдал за странным поведением чиновника с любопытством. Достал
толстую сигару, закурил. Пепел, нахальная морда, сыпал на ковер. Однако с
расспросами не лез, ждал.
- Скажите, почему вас, Стенича и Розена выгнали с факультета, а Захарова
только перевели на патологоанатомическое отделение? - после изрядного промежутка
спросил Фандорин.
- Так это кто сколько набедокурил. - Бурылин ухмыльнулся. - Соцкого, самого
забубенного из нас, вовсе в арестанты забрили. Жалко курилку, с выдумкой был,
хоть и бестия. Меня-то тоже грозились, но ничего, деньга выручила. - Подмигнул
шальным глазом, пыхнул сигарным дымом. - Курсисточкам, веселым подружкам нашим,
тоже влетело - за одну только принадлежность к женскому полу. В Сибирь, под
присмотр полиции, поехали. Одна морфинисткой стала, другая замуж за попа вышла -
я справлялся. - Миллионщик хохотнул. - А Захарка-Англичанин тогда ничем особенно
не отличился, вот и обошлось малой карой. "Присутствовал и не пресек" - так и в
приказе было.
Фандорин щелкнул пальцами, будто получил радостную, долгожданную весточку,
и хотел спросить что-то еще, но Бурылин его сбил - достал из кармана какую-то
вчетверо сложенную бумажку.
- Чудну, что вы про Захарова спросили. Я нынче утром от него диковинную
записку получил - аккурат перед тем, как ваши псы меня забирать приехали.
Мальчонка уличный принес. Вот, почитайте.
Фрол Григорьевич весь изогнулся, носом в стекло вплющился, да что толку -
издали не прочесть. Только по всему видно было, что бумажка наиважнеющая: Эраст
Петрович к ней так и прилип.
- Денег, конечно, дам, не жалко, - сказал миллионщик. - Только не было у
меня с ним никакой особенной "старой дружбы", это он для сантименту. И потом что
за мелодрама: "Не поминай, брат, лихом". Что он натворил, Плутон наш? Подружек
давешних, что в морге на столах лежали, оскоромил?
Бурылин запрокинул голову и расхохотался, очень довольный шуткой.
Фандорин все разглядывал записку. Отошел к окну, поднял листок повыше, и
Фрол Григорьевич увидел неровные, расползшиеся вкривь и вкось строчки.
- Да, накарябано так, что еле прочтешь, - пробасил миллионщик, глядя, куда
бы деть докуренную сигару. - Будто в карете писано или с большого перепоя.
Так и не нашел. Хотел кинуть на пол, но не решился. Воровато глянул в спину
коллежскому советнику, завернул обкурок в платок и сунул в карман. То-то.
- Идите, Бурылин, - не оборачиваясь, сказал Эраст Петрович. - До завтра
побудете под охраной.
Этому известию миллионщик ужасно огорчился.
- Хватит! Уж покормил одну ночь ваших полицейских клопов! Лютые они у вас,
голодные. Так и накинулись на тело православное!
Фандорин не слушая нажал на кнопку звонка. Вошел жандармский офицер,
потянул богатого человека к выходу.
- А Захарка как же? - крикнул Бурылин уже из-за двери. - Он ведь за
деньгами зайдет!
- Не ваша забота, - сказал Эраст Петрович, а у офицера спросил. - Ответ из
министерства на мой запрос поступил?
- Так точно.
- Давайте.
Жандарм принес какую-то депешу и снова исчез в коридоре.
Депеша произвела на чиновника удивительное воздействие. Прочтя, он кинул
бумагу на стол и вдруг учудил - несколько раз подряд очень быстро хлопнул в
ладоши, да так громко, что Фрол Григорьевич от неожиданности ударился лбом об
стекло, а в дверь разом сунулись жандарм, адъютант и секретарь.
- Ничего, господа, - успокоил их Фандорин. - Это такое японское упражнение
для концентрирования мысли. Идите.
А дальше и вовсе чудеса пошли.
Когда за подчиненными затворилась дверь, Эраст Петрович вдруг стал
раздеваться. Оставшись в одном нижнем белье, достал из-под стола саквояж,
которого Ведищев ранее не приметил, из саквояжа извлек сверток. В свертке -
одежда: узкие полосатые брюки со штрипками, дешевая бумажная манишка, малиновая
жилетка, желтый клетчатый пиджачок.
Преобразился коллежский советник, солидный человек, в непристойного хлюста,
какие по вечерам подле гулящих девок крутятся. Встал у зеркала - аккурат в
аршине перед Фрол Григорьевичем, - расчесал черные волосы на прямой пробор,
густо смазал бриллиантином, седину на висках замазал. Тонкие усики подкрутил
кверху и навострил в две стрелки. (Богемским воском, догадался Фрол Григорьевич,
точно так же закреплявший знаменитые бакенбарды князя Владимира Андреича - чтоб
орлиными крыльями торчали).
Потом Фандорин вставил что-то в рот, оскалился, блеснул золотой фиксой. Еще
немножко построил рожи, и, кажется, остался своей внешностью совершенно доволен.
Из саквояжа ряженый вынул небольшое портмоне, раскрыл, и увидел Ведищев,
что портмоне-то, оказывается, непростое: внутри вороненый ствол малого калибра и
барабанчик на манер револьверного. Фандорин вставил в барабанчик пять патронов,
щелкнул крышкой и проверил пальцем упругость замочка, надо думать, выполнявшего
роль спускового крючка. Чего только не удумают для погибели человеков, покачал
головой камердинер. И куда ж это ты, Эраст Петрович, этаким фертом собрался?
Словно услыхав вопрос, Фандорин обернулся к зеркалу, лихо, набекрень, надел
бобровую шапку и, развязно подмигнув, сказал вполголоса:
- Вы уж, Фрол Григорьевич, поставьте за меня на всенощной свечку. Без
Божьей помощи мне сегодня не обойтись.
Очень мучилась Инеска телом и душой. Телом - потому что Слепень, "кот" ее
прежний, вечор подкараулил бедную девушку возле трактира "Город Париж" и долго
бил за измену. Хорошо хоть лицо, паскуда, не разукрасил. Зато живот и бока будто
в синьку окунутые - ночью не повернуться было, так до утра и проворочалась, охая
и жалея себя до слез. Но синяки ладно, дело заживное, а вот сердечко инескино
разнылось-расстрадалось так, что моченьки нет.
Пропал дролечка, пропал прынц сказочный, красавец писаный Эрастушка, второй
день личика своего сахарного не кажет. То-то Слепень свирепствует, то-то
грозится. Пришлось вчера почти все заработанное ему, постылому отдать, а
нехорошо это, порядочные девушки, которые верность блюдут, этак-то не делают.
Видно, запропал Эрастушка, сдал его тот огрызок ушастый в полицию, и сидит
голубь светлый в кутузке первого арбатского околотка, самого что ни на есть
свирепого на всей Москве. Гостинчик бы передать лапушке, да околоточный Кулебяко
там зверь хищный. Засадит опять, как в прошлый год, пригрозит желтый билет
отобрать, и обхаживай потом задарма весь околоток, до последнего сопливого
городового. По сю пору вспомнить противно. Пошла бы Инеска и на такое унижение,
лишь бы зазнобе помочь, так ведь Эрастушка кавалер с понятием, собою чистенький,
с разбором, после Инеской брезговать станет. А страсть у них, можно сказать, еще
и не сложилась, любовь только-только обозначилась, но с первого взгляда
прикипела Инеска к синеглазенькому, белозубенькому всей душой, втрескалась
ужасней, чем в шестнадцать годков в парикмахера Жоржика, чтоб тому рожу
смазливую перекосило, змею подлому, если, конечно, не спился еще всмерть.
Ах, скорей бы объявился, медовый-патошный. Дал бы Слепню, аспиду поганому,
укорот, приласкал бы Инеску, приголубил. А уж она и разузнала для него, чего
велел, и денежку за подвязкой утаила - три рубля с полтинничком серебряным.
Доволен будет. Есть чем встретить, чем приветить.
Эрастик. Имя-то какое сладкое, будто повидло яблочное. По правде его,
ненаглядного, поди, как попроще зовут, но ведь и Инеска не всю жизнь испанкой
проходила, появилась на Божий свет Ефросиньей, Фроськой по-домашнему.
Инеса и Эраст - это ж заслушаешься, чистая фисгармония. Пройтись бы с ним
рука об руку по Грачевке, чтоб Санька Мясная, Людка Каланча и, главное,
Аделаидка поглядели, каков у Инески кавалер, да от зависти полопались.
А после сюда, на квартеру. Она хоть и маленькая, но чистая, собою нарядная:
картинки из модных журналов по стенкам наклеены, абажур плисовый, зеркало-трюмо.
Перина пуховая наимягчайшая, и подушек-подушечек семь штук, все наволочки
саморучно Инеской вышиты.
На самых сладких мыслях сбылось заветное, долгожданное. Сначала в дверь
деликатно - тук-тук-тук - постучали, а после вошел Эрастушка, в шапке бобровой,
белом шарфе-гладстоне, в суконной с бобровым же воротником шинели нараспашку. И
не подумаешь, что из кутузки.
У Инески сердечко так и замерло. Прыгнула она с кровати, как была - в
рубашке ситцевой, простоволосая - и прямо милому на шею. Только разочек успела к
устам приложиться, а он, строгий, взял за плечи, к столу усадил. Глянул сурово.
- Ну, рассказывай, - говорит.
Поняла Инеска - донесли злые люди, успели.
Не стала отпираться, хотела, чтоб все у них было по-честному.
- Бей, - сказала, - бей, Эрастушка. Виноватая я. Только не сильно-то и
виноватая, ты не верь всяким. Слепень меня снасильничал (тут приврала, конечно,
но не так уж чтобы очень), я не давалась, так измолотил всю. Вот, гляди.
Задрала рубаху, показала синее, багровое и желтое. Пусть пожалеет.
Не разжалобила. Эрастушка брови сдвинул:
- Со Слепнем я после потолкую, больше лезть не будет. А ты дело говори.
Нашла, кого велел? Ну, которая с твоим знакомцем пошла, да еле жива осталась?
Инеска и рада, что разговор с нехорошей материи вывернул.
- Нашла, Эрастушка, нашла. Глашкой ее звать. Глашка Белобока с
Панкратьевского. Она его, ирода, хорошо запомнила - мало глотку ножиком не
перехватил, Глашка по сю пору шею платком заматывает.
- Веди.
- Сведу, Эрастушка, сведу. А то коньячку сначала?
Достала из шкафика запасенный штоф, заодно на плечи платок цветастый,
персицкий набросила и гребень подхватила - волоса распушить, чтоб запенились,
рассверкались.
- После выпьем. Сказал: веди. Сначала дело.
Вздохнула Инеска, чувствуя, что сейчас сомлеет - любила строгих мужчин,
спасу нет. Подошла, посмотрела снизу вверх на лицо собою прекрасное, на
глазыньки сердитые, на усики подвитые.
- Что-то ноги меня не держат, Эрастушка, - прошептала истомно.
Но не судьба была Инеске посластиться. Грохнуло тут, треснуло, от удара
дверь чуть с петель не слетела.
Стоял в проеме Слепень - по-злому пьяный, с лютой усмешечкой на гладкой
роже. Ох соседи, крысиная порода грачевская, доложили, не замедлили.
- Милуетесь? - Осклабился. - А про меня, сироту, и забыли? - Тут ухмылочка
у него с хари сползла, мохнатые брови сдвинулись. - Ну с тобой, Инеска, тля, я
опосля побазарю. Видно, мало поучил. А ты, баклан, выдь-ка на двор. Побалакаем.
Инеска метнулась к окну - во дворе двое, прихвостни Слепневы, Хряк и
Могила.
- Не ходи! - крикнула. - Убьют они тебя! Уйди, Слепень, так зашумлю, что
вся Грачевка прибегет!
И уж набрала воздуху, чтобы вой закатить, но Эрастушка не дал:
- Ты чего, говорит, Инеса. Дай мне с человеком поговорить.
- Эрастик, так Могила под казакином обрез носит, - объяснила непонятливому
Инеска. - Застрелют они тебя. Застрелют и в сточную трубу кинут. Не впервой им.
Не послушал дролечка, рукой махнул. Достал из кармана портмоне большое,
черепаховое.
- Ништо, - говорит. - Откуплюсь.
И вышел со Слепнем, на верную погибель.
Рухнула Инеска лицом в семь подушек и глухо завыла - о доле своей
злосчастной, о мечте несбывшейся, о муке неминучей.
Во дворе быстро-быстро жахнуло раз, другой, третий, четвертый, и тут же
заголосил кто-то, да не один, а хором.
Инеска выть перестала, посмотрела на висевшую в углу иконку Богоматери - к
Пасхе убранную бумажными цветочками, разноцветными лампиончиками.
- Матерь Божья, - попросила Инеска. - Яви чудо заради светлого Воскресения,
пускай Эрастушка живой будет. Пораненый ничего, я выхожу. Только бы живой.
И пожалела Заступница Инеску - скрипнула дверь, и вошел Эрастик. Да не
раненый, целехонький, и даже шарфик-заглядение ничуть не скособочился.
- Всё, сказал, Инеса, вытри с лица мокрость. Не тронет тебя больше Слепень,
нечем ему теперь. Обе клешни я ему продырявил. Да и остальные двое помнить
будут. Одевайся, веди меня к твоей Глашке.
Хоть одна Инескина мечта, да сбылась. Прошлась она через всю Грачевку с
прынцем - нарочно кружным путем его повела, хотя до кабака "Владимирка", где
Глашка квартировала, ближе дворами было, через помойку и живодерню. Приоделась
Инеска в бархатную жакетку и батистовую сорочку, обновила юбку креп-лизетовую,
сапожки, которые для сухой погоды, и те не пожалела. Опухшее от слез лицо
припудрила, челку взбила. В общем было от чего Саньке с Людкой зеленеть. Жалко
только, Аделаидку не встретили. Ну да ничего, подружки ей обрисуют.
Все не могла Инеска насмотреться на желанного, все заглядывала ему в лицо и
стрекотала, что сорока:
- У ней, у Глашки, дочка уродина. Мне так и сказали люди добрые: "Ты ту
Глашку спроси, у которой дочка уродина".
- Уродина? Какая такая уродина?
- А пятно у ей родимое в пол рожи. Винного цвета, кошмарное - страсть. Я бы
лучше в петлю полезла, чем с такой обличностью проживать. Вот у нас, в соседском
доме, Надька жила, портновская дочь...
Не успела про Надьку горбатую рассказать, как уж пришли к "Владимирке".
Поднялись по скрипучей лесенке вверх, где нумера.
Каморка у Глашки поганая, не чета Инескиной квартере. Сама Глашка перед
зеркалом марафет наводила - ей скоро идти улицу утюжить.
- Вот, Глафира, привела к тебе хорошего человека. Ответь, чего спросит, про
лиходея, что тебя порезал, - наказала Инеска и чинно села в угол.
Эрастик сразу трешницу на стол:
- Получи, Глаша за утруждение. Что за человек был? Какой собой?
Глашка, девка собой видная, хоть, на строгий Инескин взгляд, нечисто себя
содержащая, на бумажку даже не посмотрела.
- Известно какой. Полоумный, - ответила и плечами туда-сюда повела.
Трешницу все же сунула под юбку, но без большого интереса, из вежливости. А
вот на Эрастика так уставилась, так зенками обшарила, бесстыжая, что на душе у
Инески стало неспокойно.
- Мною мужчины завсегда интересуются, - скромно начала Глашка свой рассказ.
- А тута я в томлении была. На Маслену короста у меня всю харю обметала - жуть в
зеркало глянуть. Хожу-хожу, никто ни в какую, хочь бы даже и за пятиалтынный. А
эта-то голодная, - она кивнула на занавеску, из-за которой слышалось сонное
посапывание. - Прямо беда. И тут подходит один, вежливый такой...
- Вот-вот, и ко мне так же подкатился, - встряла Инеска, ревнуя. - И,
примечай, тоже морда у меня вся была поцарапанная-побитая. С Аделаидкой, сучкой,
подралась. Никто не подходил, сколько ни зови, а этот сам подкатился. "Не
грусти, грит, сейчас тебя порадую". Только я не то что Глашка, не пошла с ним,
потому...
- Слыхал уже, - оборвал ее Эрастик. - Ты его толком и не видала. Помолчи.
Дай Глафире.
Та гордо на Инеску зыркнула, а Инеске совсем худо сделалось. Сама ведь,
сама привела, дура.
- И мне он тоже: "Чего нос повесила? Пойдем к тебе, говорит. Обрадовать
тебя хочу". А я и то рада. Думаю, рублевик получу, а то и два. Куплю Матрешке
хлебца, пирогов. Ага, купила... Дохтуру потом еще пятерик платила, чтоб шею
заштопал.
Она показала на горло, а там, под пудрой, багровая полоска - ровная и
узкая, в ниточку.
- Ты по порядку рассказывай, - велел Эрастушка.
- Ну что, заходим сюда. Он меня на кровать посадил, вот эту вот, одной
рукой за плечо взял, другую за спиной держит. И говорит - голос у него мягкий,
будто у бабы - ты, говорит, думаешь, что ты некрасивая? Я возьми и брякни: "Да
я-то что, рожа заживет. Вот дочка у меня на всю жизню уродина". Он говорит,
какая такая дочка. Да вон, говорю, полюбуйтеся на мое сокровище. Занавеску-то и
отдернула. Он как Матрешку увидал - а она тож спала, сон у ней крепкий, ко всему
привычная, - и аж затрясся весь. Я, говорит, ее сейчас такой раскрасавицей
сделаю. И тебе будет облегчение. Я пригляделась, гляжу, у него в кулаке-то, что
за спиной, высверкивает что-то. Матушки-светы, ножик! Узкий такой, короткий.
- Скальпель? - сказал Эрастик непонятное слово.
- А?
Он рукой махнул - давай, мол, дальше.
- Я его ка-ак пихну, да как заору: "Спасите! Режут!" Он на меня глянул, а
морда страшная, вся перекореженная. "Тихо, дура! Счастья своего не понимаешь!" И
как вжикнет! Я шарахнулась, но все равно по шее пришлось. Ну, тут уж я так
завопила, что Матрешка, и та проснулась. И тоже давай выть, а голосок у ней что
у мартовской кошки. Ну, энтот повернулся и дунул. Вот и вся приключения.
Сберегла Матушка-Заступница.
Глашка лоб перекрестила и прямо сразу, еще руки не опустив:
- А вы, сударь, для дела интересуетесь или так, вобче?
И глазом, змея, поигрывает.
Но Эрастик ей строго так:
- Опиши мне его, Глафира. Ну, какой он собой, человек этот.
- Обыкновенный. Ростом повыше меня, пониже вас. Вот досюдова вам будет.
И по скуле Эрастушке пальцем провела, медленно так. Есть же бесстыжие!
- Лицо тоже обыкновенное. Гладкое, без усов-бороды. А еще я не знаю чего.
Покажете мне его - враз признаю.
- Покажем, покажем, - пробормотал любушка, морща чистый лоб и что-то
прикидывая. - Значит, хотел он тебе облегчение сделать?
- Я бы ему, вражине, за такое облегчение кишки голыми руками размотала, -
спокойно, убедительно сказала Глашка. - Господу, чай, и уродины нужны. Пущай
живет Матрешка моя, не евоная печаль.
- А по разговору он кто, барин или из простых? Как одет-то был?
- По одеже не поймешь. Может, из приказчиков, а м
...Поділитися у соцмережах
