Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
..., бросид доску на дно лодки и
блаженно потянулся.
- Всё, Зюкин. Полчасика отдохнем, и мы у цели.
Слева неспешно проплывали луга и огороды; за ними белели стены
Новодевичьего монастыря, по правде сказать, успевшего мне изрядно надоесть.
Справа же поднимался высокий лесистый берег. Я увидел белую церковь с круглым
куполом, элегантные беседки, грот.
- Вы видите перед собой Воробьевский парк, разбитый по английским образцам
и имитирующий естественность п-природного леса, - голосом заправского гида
рассказывал Фандорин. - Обратите внимание на висячий мост, перекинутый вон через
тот овраг. Точно такой мост же я видел в Гималаях, только сплетенный из стволов
бамбука. Правда, там под ним был не овраг в двадцать саженей, а д-двухверстная
пропасть. Впрочем, для падающего вниз сия разница несущественна... А это что
такое?
Он нагнулся и извлек из-под скамейки немудрящую удочку. С интересом
рассмотрел ее, потом повертел головой туда-сюда и с радостным возгласом снял с
борта зеленую гусеницу.
- Ну, Зюкин, на удачу!
Закинул в воду леску и почти сразу же вытянул серебристую плотвичку
размером в ладонь.
- Каково, а? - возбужденно воскликнул Эраст Петрович, суя мне под нос свою
трепещущую добычу. - Нет, вы видели? И минуты не п-прошло! Отличная примета! Вот
так же мы выудим и Линда!
Ну просто мальчишка! Хвастливый, безответственный мальчишка. Сунул мокрую
рыбину в карман, и карман зашевелился, словно живой.
А впереди уже показался знакомый мост - тот самый, что был виден из окон
Эрмитажа. Вскоре я разглядел за кронами деревьев и саму зеленую крышу дворца.
Фандорин отвязался от бревна. Когда плоты проплыли мимо, мы взяли курс к
правому берегу и четверть часа спустя оказались у ограды Нескучного сада.
На сей раз я преодолел это препятствие без каких-либо затруднений -
сказался накопившийся опыт. Мы углубились подальше в чащу, но приближаться к
Эрмитажу Фандорин поостерегся.
- Тут уж нас точно искать не станут, - объявил он, растягиваясь на траве. -
Но все же лучше д-дождаться темноты. Хотите есть?
- Да, очень хочу. У вас есть какие-нибудь припасы? - с надеждой спросил я,
потому что, признаться, в животе давно уже подсасывало от голода.
- А вот. - Он вынул из кармана свой улов. - Никогда не пробовали сырую
рыбу? В Японии ее едят все.
Я, разумеется, отказался от такой немыслимой пищи и не без отвращения
посмотрел, как Эраст Петрович с аппетитом уплетает скользкую, холодную плотву,
изящно вынимая и обсасывая мелкие кости.
Завершив эту варварскую трапезу, он вытер пальцы платком, достал спички, а
откуда-то из внутреннего кармана вынул и сигару. Тряхнул коробком,
удовлетворенно сообщил:
- Высохли. Вы ведь не курите?
С наслаждением затянулся, положил руку под голову.
- Какой у нас с вами п-пикник, а? Хорошо. Истинный рай.
- Рай? - Я даже приподнялся - такое меня охватило возмущение. - Мир рушится
у нас на глазах, а вы называете это "раем"? Качаются устои монархии, невинный
ребенок замучен злодеями, достойнейшая из женщин, быть может, в эту самую минуту
подвергается... - Я не договорил, потому что не все вещи можно произносить
вслух. - Хаос - вот что это такое. На свете нет ничего страшнее хаоса, потому
что при хаосе происходит безумие, слом всех и всяческих правил...
Я зашелся кашлем, не досказав мысль до конца, но Фандорин меня понял и
улыбаться перестал.
- Знаете, Афанасий Степанович, в чем ваша ошибка? - устало сказал он,
закрывая глаза. - Вы верите, что мир существует по неким правилам, что в нем
имеется смысл и п-порядок. А я давно понял: жизнь есть не что иное как хаос. Нет
в ней вовсе никакого порядка, и правил тоже нет.
- Однако сами вы производите впечатление человека с твердыми правилами, -
не удержался я от шпильки, взглянув на его аккуратный пробор, сохранивший
безукоризненность, несмотря на все приключения и потрясения.
- Да, у меня есть правила. Но это мои собственные п-правила, выдуманные
мною для себя, а не для всего мира. Пусть уж мир сам по себе, а я буду сам по
себе. Насколько это возможно. Собственные правила, Афанасии Степанович, это не
желание обустроить все мироздание, а попытка хоть как-то организовать
пространство, находящееся от тебя в непосредственной б-близости. Но не более. И
даже такая малость мне не слишком-то удается... Ладно, Зюкин. Я, пожалуй,
посплю.
Он повернулся на бок, подложил под щеку локоть и немедленно уснул.
Невероятный человек!
Не знаю, что мучило меня сильнее: голод, или гнев, или сознание своей
беспомощности. Хотя нет, знаю - страх. За жизнь Михаила Георгиевича, за Эмилию,
за себя.
Да-да, за себя. И то была самая худшая из всех ведомых мне разновидностей
страха. Я отчаянно боялся не боли и даже не смерти - позора. Всю жизнь я больше
всего страшился попасть в постыдное положение и тем самым потерять чувство
собственного достоинства. Что у меня останется, если я лишусь достоинства? Кто я
тогда буду? Одинокий, стареющий никчемник с бугристым лбом, шишковатым носом и
"собачьими бакенбардами", непонятно на что и зачем израсходовавший свою жизнь.
Рецепт для сохранения достоинства я обнаружил давно, еще в молодости.
Волшебная формула оказалась простой и короткой: всеми силами избегать
неожиданностей, причем не только печальных, но и радостных. Все постыдные
положения возникают из-за нарушения заведенного порядка, то есть именно из-за
неожиданностей. Значит, необходимо предвидеть и предусматривать всё заранее.
Быть во всеоружии, добросовестно исполнять свой долг и не гнаться за химерами.
Так я и жил. А каков результат? Афанасий Зюкин - вор, обманщик, подлец и
государственный преступник. Во всяком случае, так считают люди, мнением которых
я дорожу.
Солнце перевалило за середину неба и стало потихоньку клониться к западу. Я
устал метаться по лужайке, сел. Невесомый ветерок шелестел свежей листвой, среди
одуванчиков басисто жужжал шмель, по бирюзовому небу медленно скользили
кружевные облака.
Все равно не уснуть, подумал я, и привалился спиной к стволу вяза.
- П-просыпайтесь, Зюкин. Пора.
Я открыл глаза. Облака тащились все так же неспешно, только из белых стали
розовыми, а небо потемнело и придвинулось ближе.
Солнце уже зашло, а это означало, что я проспал по меньшей мере часов до
девяти.
- Не хлопайте г-глазами, - бодро сказал Фандорин. - Мы идем на штурм
Эрмитажа.
Долгополый кучерский кафтан Эраст Петрович снял, остался в сатиновом жилете
и синей рубашке - на фоне густеющих сумерек его было почти не видно.
- Мы быстро прошли пустым парком к дворцу.
Когда я увидел освещенные окна Эрмитажа, меня охватила невыразимая тоска.
Дом был похож на белый океанский пароход, спокойно и уверенно плывущий через
мрак, а я, еще так недавно находившийся на нарядной палубе, упал за борт,
барахтаюсь среди темных волн и даже не смею крикнуть "Спасите!".
Фандорин прервал мои горестные мысли:
- Чье это окно - на первом этаже т-третье слева? Не туда смотрите - вон то,
открытое, но без света.
- Это комната мистера Фрейби.
- Сумеете залезть? Ладно, вперед!
Мы перебежали по лужайке, вжались в стену и подобрались к темному открытому
окну. Эраст Петрович сложил руки ковшом и так ловко подсадил меня, что я безо
всякого труда смог перелезть через подоконник. Фандорин последовал за мной.
- Побудьте здесь. Я с-скоро.
- А если войдет мистер Фрейби? - в панике спросил я. - Как я ему объясню
свое присутствие?
Фандорин огляделся, взял со стола бутылку, в которой плескалась бурая
жидкость - кажется, пресловутое виски, которым некогда потчевал меня батлер.
- Вот, возьмите. Стукнете его по г-голове, свяжете и сунете в рот кляп -
вон ту салфетку. Ничего не поделаешь, Зюкин, у нас чрезвычайные обстоятельства.
После принесете свои извинения. Еще не хватало, чтобы англичанин поднял крик. Да
не тряситесь вы так, я скоро.
Он и в самом деле вернулся не более чем через пять минут. В руке держал
саквояж.
- Здесь все самое н-необходимое. У меня в комнате был обыск, однако ничего
не тронули. Масы на месте нет. Пойду п-поищу.
Я снова остался один, и опять ненадолго - вскоре дверь отворилась вновь.
Однако на сей раз это был не Эраст Петрович, а мистер Фрейби. Он протянул
руку, повернул рычажок масляной лампы, и в комнате стало светло. Я растерянно
замигал.
Вцепился в бутылку, неуверенно шагнул вперед. Бедный батлер, он был ни в
чем не виноват.
- Добри вечер, - любезно сказал Фрейби, с интересом глядя на бутылку. - I
didn't realize that you liked my whisky that much.
Достал из кармана словарь и с впечатляющей сноровкой - видно, наловчился -
зашуршал страницами:
- Я... не был... сознават... что ви... любить... мой виски... так... много.
Тут я и вовсе пришел в замешательство. Стукнуть по голове человека, который
вступил с тобой в беседу - это уж было совершенно немыслимо.
Посмотрев на мое сконфуженное лицо, англичанин добродушно хмыкнул, похлопал
меня по плечу и показал на бутылку:
- A present. Подарок.
Батлер заметил, что в другой руке я держу саквояж.
- Going on travel? Ту-ту-уу? - Он изобразил гудок паровоза, и до меня
дошло: Фрейби подумал, что я отправляюсь в путешествие и решил прихватить с
собой бутылочку полюбившегося мне напитка.
- Да-да, - пробормотал я. - Вояж. Тэнк ю. И поскорей выскочил за дверь.
Сердце чуть не выскакивало из грудной клетки. Бог весть, что Фрейби подумал о
русских дворецких. Но сейчас было не до национального престижа.
В соседней комнате, у мистера Карра, тренькнул звонок вызова прислуги.
Я едва успел спрятаться за портьеру - по коридору бежал рысцой младший
лакей Липпс. Что ж, молодец. Вот что значит - твердый порядок в доме. Меня на
месте нет, а всё работает, как часы.
- Что угодно-с? - спросил Липпс, открывая дверь. Мистер Карр проговорил
что-то ленивым голосом - я разобрал слово "чернила", произнесенное с немыслимым
акцентом, и лакеи удалился всё той же похвальной рысцой, а я попятился в смежный
коридор, ведший к моей комнате - решил пока отсидеться там. Сделал несколько
коротких шажков, прижимая к груди саквояж и бутылку, и вдруг налетел спиной на
что-то мягкое. Обернулся - о господи, Сомов!
- Здравствуйте, Афанасий Степанович, - пролепетал мой помощник. - Доброго
вечера. А меня вот переселили в вашу комнату...
Я сглотнул слюну и ничего не сказал.
- Сказали, что вы будто бы сбежали... Что вас и господина Фандорина скоро
отыщут и заарестуют. А ихнего японца уже забрали. Говорят, вы преступники, -
шепотом закончил он.
- Знаю, - быстро сказал я. - Только это не правда. Корней Селифанович, у
вас было мало времени меня узнать, но, клянусь вам, то, что я делаю, делается
исключительно для блага Михаила Георгиевича.
Сомов молча смотрел на меня, и по выражению его лица я не мог понять, о чем
он сейчас думает. Закричит или нет - вот единственное, что занимало меня в эту
минуту. На всякий случай я вцепился пальцами в горлышко бутылки.
- Да, у меня действительно было слишком мало времени, чтобы познакомиться с
вами близко, но великого дворецкого видно сразу, - тихо сказал Сомов. - Позволю
себе смелость сказать, что я вами, Афанасий Степанович, восхищаюсь и мечтал бы
быть таким, как вы.
И... и если вам понадобится моя помощь, только дайте знать. Всё сделаю.
У меня перехватило горло, и я побоялся, что не смогу говорить - расплачусь.
- Благодарю, - вымолвил я наконец. - Благодарю, что вы решили меня не
выдавать.
- Как я могу вас выдать, если я вас не видел, - пожал он плечами,
поклонился и пошел прочь.
От этой во всех отношениях примечательной беседы я несколько утратил
бдительность и повернул за угол, не позаботившись предварительно посмотреть, нет
ли кого в коридоре. А там оказывается, вертелась перед зеркалом горничная ее
высочества Лиза Петрищева.
- Ах! - пискнула Лиза, девица глупая, легкомысленная, да к тому же еще
уличенная в шашнях с фандоринским камердинером.
- Тс-с-с! - сказал я ей. - Тихо, Петрищева. Только не кричи.
Она испуганно закивала, и вдруг, развернувшись, бросилась наутек с истошным
воплем:
- Караул! Убивают! Он ту-у-у-ут!!!
Я метнулся в противоположную сторону, к выходу, но оттуда донеслись
взбудораженные мужские голоса. Куда податься?
В бельэтаж, больше некуда.
В два счета взбежал по лестнице, увидел в полутем-ном проходе белую фигуру.
Ксения Георгиевна!
Я застыл на месте.
- Где он? - быстро спросила ее высочество. - Где Эраст Петрович?
Внизу грохотало множество ног.
- Здесь Зюкин! Отыскать! - услышал я чей-то начальственный бас.
Великая княжна схватила меня за руку.
- Ко мне!
Мы захлопнули дверь, и через полминуты по коридору пробежали несколько
человек.
- Осмотреть комнаты! - скомандовал всё тот же бас.
Вдруг снизу раздались крики, кто-то завопил:
- Стой! Стой, паскуда!
Грянул выстрел, потом еще один.
Ксения Георгиевна, ойкнув, покачнулась, и я был вынужден подхватить ее на
руки. Лицо у нее сделалось белым-белым, а глаза от расширившихся зрачков совсем
черными.
На первом этаже зазвенело разбитое стекло.
Ее высочество резко оттолкнула меня и бросилась к подоконнику. Я - следом.
Мы увидели внизу темную фигуру, очевидно, только что выпрыгнувшую из окна.
Это был Фандорин - я узнал жилет.
В следующую секунду из того же окна выскочили еще двое в штатском и
схватили Эраста Петровича за руки. Ксения Георгиевна пронзительно вскрикнула.
Однако Фандорин проявил удивительную гуттаперчивость. Не высвобождая рук,
он пружинисто изогнулся и ударил одного противника коленом в пах, а потом точно
таким же манером обошелся со вторым. Оба агента согнулись пополам, а Эраст
Петрович легкой, стремительной тенью пересек лужайку и исчез в кустах.
- Слава Богу! - прошептала ее высочество. - Он спасен!
Вокруг дома забегали люди - некоторые в мундирах, иные в цивильном. Кто-то
понесся по аллее к воротам, другие бросились догонять беглеца. Но
преследователей было не так уж много - пожалуй, с десяток. Где им угнаться в
темном, просторном парке за шустрым господином Фандориным?
Насчет Эраста Петровича можно было не тревожиться. Но вот что будет со
мной?
В дверь громко постучали.
- Ваше императорское высочество! В доме преступник! С вами всё в порядке?
Ксения Георгиевна жестом велела мне спрятаться за шкаф. Открыла дверь,
сказала недовольным голосом.
- У меня страшная мигрень, а вы так кричите и грохочете. Поймайте вашего
преступника, а меня больше не беспокойте!
- Ваше высочество, по крайней мере, запритесь на замок.
- Хорошо.
Я услышал звук поворачиваемого ключа и вышел на середину комнаты.
- Я знаю, - лихорадочным шепотом заговорила Ксения Георгиевна, зябко
обхватив себя за плечи. - Всё это не правда. Он не мог совершить кражу. И ты,
Афанасий, тоже на такое не способен. Я обо всем догадалась. Вы хотите спасти
Мику. Я не прошу рассказывать, что именно вы задумали. Скажи только - я
правильно догадалась?
- Да.
Она и в самом деле меня больше ни о чем не спрашивала. Опустилась на колени
перед иконой и стала класть земные поклоны. Я никогда раньше не видел, чтоб ее
высочество проявляла такую набожность, даже в детстве. Кажется, она еще и что-то
шептала - вероятно, молитву, но слов было не разобрать.
Ксения Георгиевна молилась невыносимо долго. Полагаю, никак не менее
получаса. А я стоял и ждал. Только убрал бутылку виски в саквояж. Не оставлять
же ее было в комнате великой княжны?
Лишь когда в доме все стихло и из парка, громко переговариваясь, вернулись
преследователи, ее высочество поднялась с колен. Подошла к секретеру, зазвенела
там чем-то, а потом подозвала меня.
- Держи, Афанасий. Вам понадобятся деньги. У меня нет, сам знаешь. Но вот
опаловые серьги и бриллиантовая брошь. Они мои собственные, не фамильные. Эти
вещи можно продать. Наверное, они стоят много.
Я попытался возражать, но она и слушать не стала. Чтобы не ввязываться в
долгий спор, который сейчас был бы совсем не ко времени, я взял драгоценности,
твердо пообещав себе, что верну их ее высочеству в целости и сохранности.
Затем Ксения Георгиевна вынула из шкафа длинный шелковый кушак от
китайского халата.
- Привяжи это к шпингалету и спускайся. До земли он не достанет, придется
прыгать. Но ведь ты храбрый, ты не побоишься. Храни тебя Господь.
Она перекрестила меня и вдруг поцеловала в щеку - я даже растерялся. И,
верно от растерянности, спросил:
- Не передать ли что-нибудь господину Фандорину?
- Что я его люблю, - коротко ответила ее высочество и подтолкнула меня к
окну.
До земли я добрался без членовредительства. Парк преодолел тоже без
приключений. У ограды, за которой располагалась Большая Калужская улица, почти
пустая в этот вечерний час, остановился. Выждал, когда поблизости не будет
прохожих, и очень ловко перебрался на ту сторону - в искусстве лазания через
заборы я определенно добился немалых успехов.
Однако как действовать дальше, было неясно. Денег у меня так и не
появилось, даже извозчика не наймешь. И куда, собственно, ехать?
Я остановился в нерешительности.
По улице брел мальчишка-газетчик. Совсем еще недоросток, лет девяти. Кричал
что было мочи, хотя покупать его товар здесь вроде бы было некому:
- Свежий "Грошик"! Газета "Грошик!" Газета объявлений! Кому кавалера, а
кому неве-есту! Кому квартеру, а кому хорошее ме-есто!
Я встрепенулся, вспомнив о пари с Фандориным. Зашарил по карманам в надежде
отыскать завалявшийся медный грош или копейку. За подкладкой лежало что-то
круглое, плоское. Старинная серебряная монетка, петровский алтын.
Ну да ничего, авось в темноте не заметит.
Я подозвал газетчика, выдернул у него из сумки сложённый листок, кинул в
кружку серебро - зазвенело не хуже, чем медь. Мальчишка как ни в чем не бывало
поплелся дальше, выкрикивая свои неуклюжие вирши.
Подойдя к фонарю, я развернул серую бумагу.
И увидел - на первой же полосе, прямо посередине, вершковыми буквами:
Мой орел! Алмаз мой яхонтовый! Прощаю. Люблю. Жду весточки.
Твоя Линда.
Пиши на Почтамт, предъявителю казначейского билета № 137078859
Оно, то самое! Никаких сомнений! И ведь как ловко составлено - никому
постороннему, кто про алмаз и обмен не знает, и в голову не придет!
Но увидит ли Фандорин эту газету? Как ему сообщить? Где его теперь искать?
Вот незадача!
- Ну как? - раздался из темноты знакомый голос. - Вот что значит ннастоящая
любовь. Это страстное объявление напечатано во всех вечерних газетах.
Я обернулся, потрясенный такой счастливой встречей.
- Ну что вы, Зюкин, так удивились? Ведь ясно было, что, если вы сумеете
выбраться из дому, то полезете через ограду. Я т-только не знал, в каком именно
месте. Пришлось ангажировать четырех газетчиков, чтобы разгуливали вдоль забора
и погромче выкрикивали про частные объявления. Вы непременно должны были
клюнуть. Всё, Зюкин, пари вы проиграли. Плакали ваши замечательные подусники с
бакенбардами.
17 мая
Из зеркала на меня смотрела одутловатая, пухлогубая физиономия с
намечающимся двойным подбородком и противоестественно белыми щеками. Лишившись
усов, расчесанных бакенбардов и пышных подусников, мое лицо словно бы вынырнуло
из-за облака или из тумана и предстало передо мной голым, очевидным и
незащищенным. Я был потрясен этим зрелищем - казалось, я вижу самого себя
впервые. В каком-то романе я читал, что человек по мере прожитых лет постепенно
создает собственный автопортрет, нанося на гладкий холст своей доставшейся от
рождения парсуны узор из морщин, складок, вмятин и выпуклостей. Как известно,
морщины могут быть умными и глупыми, добрыми и злыми, веселыми и печальными. И
под воздействием этого рисунка, наносимого самой жизнью, одни с годами
становятся красивее, а другие уродливее.
Когда прошло первое потрясение и я пригляделся к автопортрету
повнимательней, то понял, что не могу с определенностью сказать, доволен ли я
этим произведением. Складкой у губ, пожалуй, да: она свидетельствовала о
жизненном опыте и безусловной твердости характера. Однако в широкой нижней
челюсти угадывалась угрюмость, а обвисшие щеки наводили на мысль о
предрасположенности к неудачам. Поразительнее всего было то, что удаление
растительности изменило мою внешность куда больше, чем давешняя рыжая борода. Я
вдруг перестал быть великокняжеским дворецким и сделался каким-то комом глины,
из которого теперь можно было слепить человека любого происхождения и звания.
Однако Фандорин, изучавший мое новое лицо с видом ценителя живописи,
кажется, придерживался иного мнения. Отложив бритву, он пробормотал как бы
самому себе:
- Вы плохо поддаетесь маскировке. Важность осталась, чопорная складка на
лбу тоже никуда не делась, и посадка г-головы... Хм, Зюкин, вы на меня совсем
непохожи, ни чуточки - разве что рост примерно совпадает... Ну да ничего. Линд
знает, что я мастер по части перевоплощений. Столь очевидное несходство как раз
может укрепить его людей в уверенности, что вы - это я. Кем бы вас нарядить?
Пожалуй, сделаем вас чиновником, класса этак шестого-седьмого. На меньший чин вы
никак не смотритесь. П-посидите тут, я схожу на Сретенку в магазин готового
платья для военных и чиновников. Заодно и себе что-нибудь присмотрю. У нас в
России человеку легче всего спрятаться за мундиром.
Вчера вечером, в той же газете "Грош", где поместил свое развязное
объявление доктор Линд, Эраст Петрович нашел извещение о сдаче квартиры:
Сдается на коронацию квартира из семи комнат с обстановкой, посудой и
телефоном. У Чистых прудов. 500 рублей. Возможно пользование прислугой за
отдельную плату. Архангельский пер., дом стат. сов-цы Сухоруковой. Спросить в
швейцарской.
Количество комнат показалось мне чрезмерным, а цена - с учетом того, что
коронационные торжества уже почти закончились - невообразимой, но Фандорин меня
не послушал. "Зато близко от почтамта, " - сказал он. И еще до исхода вечера мы
обосновались в хорошей барской квартире, расположенной на первом этаже нового
каменного дома. Швейцар был так рад получить плату вперед, что даже паспортов не
спросил.
Выпив чаю в пышно, но довольно безвкусно обставленной столовой, мы обсудили
план дальнейших действий. Впрочем, наша беседа скорее являла собой монолог
Фандорина, я же в основном слушал. Подозреваю, что для Эраста Петровича так
называемое обсуждение было просто размышлением вслух, а обращения ко мне за
мнением или советом следовало считать не более чем фигурами речи.
Правда, начал разговор именно я. Демарш Линда и обретение крыши над головой
подействовали на меня самым ободряющим образом, так что от прежнего уныния не
осталось и следа.
- Дело кажется мне не таким уж сложным, - объявил я. - Мы отправим письмо с
изложением условий обмена и займем наблюдательный пост близ окошка, где выдают
корреспонденцию для востребования. Когда появится предъявитель казначейского
билета, мы незаметно за ним проследим, и он выведет нас к новому убежищу Линда.
Вы сами говорили, что у доктора осталось всего два помощника, так что справимся
и сами, без полиции.
На мой взгляд, план был весьма дельный, однако Фандорин взглянул на меня
так, будто я сморозил какую-то глупость.
- Вы недооцениваете Линда. Фокус с предъявителем имеет совсем иной смысл.
Доктор, конечно, ожидает, что я стану выслеживать его г-гонца. Линду наверняка
уже известно, что я веду собственную игру и что власть мне больше не помогает, а
наоборот, за мной охотится. То, о чем знает вся городская полиция, секретом уже
не является. Стало быть, Линд думает, что я действую в одиночку. Я буду сидеть
на почтамте, высматривая докторова связного, а тем временем кто-то другой
высмотрит меня. Ловец сам попадет в ловушку.
- Как же быть? - растерянно спросил я.
- Идти в ловушку. Д-другого способа нет. Ведь у меня есть козырь, о котором
Линд не догадывается. Этот козырь - вы.
Я приосанился, потому что, не скрою, слышать такое из уст самодовольного
Фандорина было приятно.
- Линд не знает, что у меня есть п-помощник. Я загримирую вас таким хитрым
образом, что вы будете похожи - нет, не на Фандорина, а на загримированного
Фандорина. Мы с вами почти одного роста, и это самое г-глав-ное. Вы существенно
корпулентней, но это можно скрыть за счет просторной одежды. Всякий, кто слишком
долго будет торчать подле пресловутого окошка, вызовет подозрение, что он-то и
есть замаскированный я.
- Однако при этом нетрудно будет опознать и человека Линда - ведь он тоже
станет, как вы выразились, "торчать" где-то неподалеку.
- Вовсе необязательно. Люди Линда могут с-сменяться. Мы знаем, что у
доктора осталось по меньшей мере два помощника. Они меня интересуют почти так
же, как сам Линд. Кто они? Как выглядят? Что нам про них известно?
Я пожал плечами:
- Ничего.
- К сожалению, это действительно так. Спрыгнув в
Подземный склеп усыпальницы, я не успел ничего разглядеть. Как вы, должно
быть, помните, на меня сразу накинулся тот увесистый господин, к-которому я был
вынужден раздавить шейную артерию. Пока я с ним возился, Линд успел
ретироваться, так и сохранив полнейшее инкогнито. Что же все-таки хотела
сообщить нам про него Эмилия? "Это..." Что "это"? Он недовольно поморщился.
- Да что гадать. Про п-помощников же можно сказать только одно. Кто-то из
них русский, или во всяком случае много лет прожил в России и в совершенстве
владеет языком.
- С чего вы взяли?
Эраст Петрович взглянул на меня с сожалением.
- Текст объявления, Зюкин. По-вашему, иностранец написал бы про "алмаз
яхонтовый"?
Он встал, прошелся по комнате. Достал из кармана нефритовые четки, пощелкал
зелеными шариками. Пе знаю, откуда эти четки взялись - вероятно, из саквояжа.
Оттуда же несомненно появилась и белая рубашка с отложным воротником, и легкий
кремовый пиджак. А бутылка виски, подарок мистера Фрейби, перекочевала из
саквояжа на буфет.
- Завтра, а в-верней уже сегодня, у нас с Линдом состоится решительное
сражение. Мы оба это понимаем - и я, и он. Ничья исключается. Такова уж
особенность нашего т-товарообмена: каждый твердо намерен забрать всё, ничем при
этом не поступившись. Что такое в нашем случае означала бы "ничья"? Мы с вами
спасаем заложников и лишаемся "Орлова". - Фандорин кив
...Закладка в соц.сетях
