Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
...-то стоим. Надобно действовать, иначе эти
государственные умники добьются того, что преступники уморят брата, а то и
просто убьют. Для них стекляшка дороже!
Это была сущая правда, я и сам так думал, но, честно говоря, не ожидал от
лихих моряков чего-то дельного и потому ограничился почтительным наклоном
головы.
- У Эндлунга собственная теория, - взволнованно проговорил Павел
Георгиевич. - Филя, расскажи ему.
- Охотно, - отозвался лейтенант, выпуская облачко дыма. - Рассудите сами,
Афанасий Степанович. Тут всё куда как просто. Что известно про этого доктора
Линда?
Я подождал, пока он сам ответит на свой вопрос, и Эндлунг продолжил, подняв
палец:
- Только одно. Что он женоненавистник. Еще бы он был не женоненавистник!
Нормальный человек, охочий до бабеток, как мы с вами "при этой ремарке я
поневоле сморщился", на этакие гнусности не пойдет. Ведь верно?
- Предположим, - осторожно сказал я. - И что с того?
В аналитические способности бравого лейтенанта мне как-то не верилось.
Однако Эндлунг меня удивил.
- А кто терпеть не может женщин? - с победительным видом поинтересовался
он.
- Да, в самом деле, кто? - подхватил Павел Георгиевич.
Я подумал и повторил:
- Кто?
Его высочество переглянулся с приятелем.
- Ну же, Афанасий, соображай. Я подумал еще.
- Ну, многие женщины терпеть не могут своих сестер по полу...
- Ах, Афанасий, как же ты тугодумен, право! Мы ведь говорим не про женщин,
а про доктора Линда. Эндлунг веско произнес:
- Бугры.
В первое мгновение я не понял, какие бугры он имеет в виду, но потом
сообразил, что речь идет не о возвышенностях рельефа, а французском слове
bougre, которым в приличном обществе называют мужеложцев. Впрочем, лейтенант тут
же пояснил свою мысль и иным термином, в обществе не принятым вовсе, поэтому
повторять его я не стану.
- И все сразу становится ясным! - воскликнул Эндлунг. - Линд - бугр, и вся
его шайка тоже сплошь бардаши - бугры и тапетки.
- Кто-кто? - переспросил я.
- Тапетки, они же девоньки, племяшки, слюнтяйки - ну, пассивные бардаши.
Разумеется, в такой банде все друг за друга горой! И Москву для своего злодеяния
Линд выбрал неслучайно. У бардашей благодаря дядюшке Сэму тут теперь просто
Мекка. Недаром говорят: раньше Москва стояла на семи холмах, а теперь на одном
бугре.
Этот злой каламбур, намекающий на особенные пристрастия Симеона
Александровича, мне приходилось слышать и раньше. Я счел своим долгом заметить,
обращаясь к Эндлунгу:
- Неужто же вы, господин камер-юнкер, предполагаете, что его высочество
московский генерал-губернатор может быть причастен к похищению собственного
племянника?
- Нет конечно! - воскликнул Павел Георгиевич. - Но вокруг дяди Сэма трется
столько всякой швали. Да взять хоть бы наших дорогих гостей, Карра и Бэнвилла.
Предположим, лорд нам еще худо-бедно известен, хотя тоже недавно - всего три
месяца, как познакомились. А кто таков этот мистер Карр? И чего ради Бэнвилл
напросился к папеньке в гости?
- Ну как же, ваше высочество, такое событие - коронация.
- А если дело совсем в другом? - азартно махнул трубкой Эндлунг. - Если он
вообще никакой не лорд? И уж, конечно, особенно подозрителен этот прилизанный
Карр. Вы вспомните, они появились в Эрмитаже в самый день похищения. Всё ходят
тут, вынюхивают. Я совершенно уверен, что тот или другой, а то и оба связаны с
Линдом!
- Карр, вне всякого сомнения это Карр, - убежденно произнес великий князь.
- Бэнвилл все-таки человек из высшего общества. Такие манеры и такой выговор не
подделаешь.
- А кто тебе сказал, Полли, что доктор Линд - не человек из общества? -
возразил лейтенант.
Оба были правы, и вообще всё это, на мой взгляд, звучало очень даже
неглупо. Вот уж не ожидал.
- Не сообщить ли об этих подозрениях полковнику Карновичу? - предложил я.
- Нет-нет, - покачал головой Павел Георгиевич. - Он или этот болван
Ласовский только снова всё испортят. К тому же у обоих полно забот в связи с
завтрашней коронацией.
- Тогда господину Фандорину? - сказал я скрепя сердце.
Эндлунг и его высочество переглянулись.
- Понимаешь, Афанасий, - протянул великий князь, - Фандорин, конечно,
человек умный, но он ведь, кажется, готовит какую-то хитрую операцию. И пусть
себе готовит.
- Обойдемся сами, - отрезал лейтенант. - И еще посмотрим, чья операция
похитрее. Но нам нужен помощник. Скажите, Зюкин, вы с нами или нет?
Я согласился сразу и без малейших колебаний. Мысль о том, что я снова буду
занят в настоящем деле, да еще без участия господина Фандорина, несказанно меня
воодушевила.
- Что нужно делать? - спросил я.
- Для начала установить слежку, - деловито объявил Эндлунг. - За обоими.
Полли этим заняться не может - он слишком на виду и к тому же у него полно
обязанностей. Сегодня у августейшей семьи всенощное бдение, а завтра на
коронации он вообще будет, как мопс на привязи. Потому мы вас и привлекли. Итак,
я буду следить за Карром, а вы, Зюкин, за Бэнвиллом.
Я отметил, что самого многообещающего из подозреваемых он оставил за собой,
но возражать не стал - в конце концов, до этой идеи додумался Эндлунг, а не я.
- Ах, как же я вам завидую! - жалобно воскликнул его высочество.
Согласно договоренности, я устроился с "Московскими ведомостями" на
банкетке возле лестницы, откуда просматривалась дверь милорда. Эндлунг же уселся
раскладывать пасьянс в малой гостиной, потому что оттуда была видна комната
мистера Карра.
В предвидении слежки я сменил ливрею на хороший костюм темно-серой
английской шерсти, прошлогодний подарок великой княгини. Эндлунг тоже переоделся
в статское - песочную клетчатую двойку и щегольские штиблеты с белыми гетрами.
Коротая время, я читал текст всенародного торжественного объявления о
завтрашней коронации:
Всепресветлейший, Державнейший, Великий государь император Николай
Александрович, восшед на прародительский наследственный престол Российской
империи и нераздельных с нею Царства Польского и Великого княжества
Финляндского, по окразу Благочестивых государей, предков своих, указать
соизволил:
Священнейшему коронованию его императорского величества и от святого мира
помазанию быть, при помощи Всевышнего сего мая в 14-м день. К священному сию
действию его императорское величество указал приобщить и супругу свою великую
государыню императрицу Александру Феодоровну. О сем торжестве всем
верноподданным чрез сне возвещается, дабы вожделенный оный день усугубили мольбы
свои к Царю Царствующих, да всепомощною своею благодатию приосенить Царство его
величества н да утвердить в нем мир н тишину, во славу свою святую н к
непоколебимому Благоденствию государства.
Величавые, исполненные высокого достоинства слова наполнили мою душу
уверенностью и спокойствием. Чтение официальных документов всегда воздействовало
на меня самым благотворным образом, в особенности же теперь, когда незыблемость
крепкого здания русской монархии вдруг оказалась под угрозой.
С удовлетворением изучил я и состав герольд-команды, ежедневно зачитывающей
это послание на Сенатской площади Кремля:
"Генерал-адъютант в чине полного генерала, два генерал-адъютанта генераладъютантского
чина, два коронационных обер-церемониймейстера, два герольда,
четыре церемониймейстера, два сенатских секретаря, два в конном строю дивизиона
- один от кавалергардского ее величества государыни императрицы Марии Феодоровны
полка, а другой - от лейб-гвардии конного полка, с литаврщиками и полными хорами
трубачей; при каждом дивизионе по два трубача с трубами, украшенными золотой
парчой с изображением государственного герба и двенадцать заводных верховых
лошадей в богатых попонах".
Какая красота! Какая музыка в каждом слове, в звуке каждого чина и звания!
В прошлом году по почину новой императрицы, пожелавшей сделаться более
русской нежели сами русские, в придворном чиноименовании чуть было не свершилась
целая революция - возник проект поменять немецкие звания на старомосковские.
Обер-камергеров задумали переименовать в постельничих, камергеров в спальников,
обер-шталмейстеров в ясельничих, мундшенков в чарочников, камер-юнкеров в
комнатных дворян и тому подобное. Среди придворных служителей произошло
волнение, по замечанию Эндлунга, напоминающее картину живописца Брюллова "Гибель
Помпеи", однако, слава богу, обошлось. Когда обер-гофмаршал светлейший князь
Альтен-Кобург-Святополк-Бобруйский узнал, что по новому (а вернее, древнему)
порядку он станет называться "дворецким", вышел громкий скандал, и проект был
предан забвению.
Через дырочку, проверченную в газетном листе, я увидел приближающегося по
коридору мистера Фрейби и прикинулся, будто увлечен чтением, однако англичанин
остановился и поздоровался.
Компания батлера обыкновенно действовала на меня успокаивающе, но сейчас
его появление было очень некстати, ибо дверь комнаты лорда Бэнвилла могла в
любую минуту распахнуться.
- Good news? - спросил Фрейби, кивнув на газету, и выудил из кармана
словарь. - Хороший... новость?
У меня словаря при себе не было - остался в ливрее, поэтому я ограничился
простым кивком.
Внимательно оглядев меня, англичанин произнес какую-то фразу из четырех
коротких слов. Снова зашелестел лексиконом.
- Ты... смотреть..лучше... сегодня.
Я встрепенулся и испуганно уставился снизу вверх на его румяную физиономию.
Откуда он знает о нашем плане? Что он вообще знает?
Батлер благожелательно улыбнулся и с поклоном прошествовал дальше.
А еще через пять минуте коридор вышел мистер Карр. Выглядел он довольно
странно: невзирая на ясную, теплую погоду укутан в длинный, до пят плащ;
широкая, с обвислыми полями шляпа надвинута чуть не до носа, и еще мне бросились
в глаза туфли на высоком и весьма тонком каблуке. Припав к самой дырке, я
разглядел, что английский джентльмен накрашен и нарумянен больше обычного.
Грациозно постукивая, мистер Карр прошел к выходу. Затем мимо меня,
беззаботно насвистывая, прошагал Эндлунг. Оглянулся, подмигнул, а я остался на
своем посту.
Но ждать мне пришлось недолго. Буквально через полминуты скрипнула дверь
милорда, и Бэнвилл, ступая на цыпочках, двинулся следом. Он тоже был в плаще,
хоть и не в таком длинном, как у мистера Карра.
Происходило нечто загадочное. Я выждал самую малость, надел котелок и
пристроился к этому странному шествию замыкающим.
С нынешнего дня венценосная чета переместилась из Александрийского дворца в
Кремль, поэтому агенты из парка разом исчезли - и очень кстати, стороннему
наблюдателю наши маневры непременно показались бы подозрительными.
Я не мог подать Эндлунгу сигнала, боясь вспугнуть лорда Бэнвилла, а сам
лейтенант назад не оглядывался. Однако шел он небрежным, прогулочным шагом, и я
скоро понял, что милорда интересует вовсе не Энддунг, а мистер Карр.
За воротами сей последний сел на извозчика и покатил в сторону Калужской
площади. Когда Карр садился в коляску, пола плаща откинулась, и в луче
заходящего солнца блеснуло что-то яркое, переливчатое, похожее на подол
парчового или атласного платья.
Эндлунг, постукивая тросточкой, прошел немного по тротуару, остановил
встречного ваньку и, перемолвившись с ним парой слов, покатил в том же
направлении. А вот Бэнвиллу не повезло - больше пролеток на улице не было.
Британец выбежал на мостовую, глядя вслед удаляющимся коляскам. Я же на всякий
случай затаился в кустах.
Прошло минут пять, а то и десять, прежде чем милорду удалось сесть на
извозчика. Очевидно, Бэнвилл знал или догадывался, куда отправляется мистер
Карр, потому что крикнул вознице что-то очень короткое, и пролетка загромыхала
по булыжнику.
Теперь настал мой черед нервничать. Но я ждать свободного ваньку не стал -
остановил мужичка-водовоза, посулил ему два целковых, и уселся на передок рядом
с бочкой. Мужичок хлестнул своего битюга кнутом, тот тряхнул косматой гривой,
фыркнул и побежал вдоль широкой улицы ничуть не плоше извозчичьей кобылы.
Должно быть, в своем солидном наряде я смотрелся этой дощатой телеге
престранно, однако это сейчас имело ровным счетом никакого значения - главное,
что лорд Бэнвилл оставался в поле моего зрения.
Мы переехали уже знакомый мне Крымский мост повернули в переулки, и,
оставив по правой руке Храм Христа Спасителя, оказались на богатой, красивой
улице, сплошь застроенной дворцами и особняками. У одного из домов, с ярко
освещенным подъездом, одна за другой останавливались кареты и коляски. Там же,
расплатившись с извозчиком, вышел и Бэнвилл. Он миновал важного, раззолоченного
швейцара и исчез в высоких, украшенных лепниной дверях, а я остался стоять на
тротуаре - водовоз со своей бочкой и моими двумя рублями загрохотал дальше.
Судя по всему, в особняке намечался маскарад, потому что все приезжающие
были в масках. Присмотревшись к гостям, я обнаружил, что они делятся на два
типа: мужчины в обычных фраках и костюмах или же особы неопределенного пола,
подобно мистеру Карру, закутанные в длинные-предлинные плащи. Многие прибывали
парами, под руку, и я догадался, какого рода сборище здесь происходит.
Кто-то взял меня сзади за локоть. Я обернулся - Эндлунг.
- Это "Элизиум", - шепнул он, блеснув глазами. - Привилегированный клуб для
московских бардашей. Мой тоже там.
- Мистер Карр? - спросил я. Лейтенант кивнул, озабоченно двигая
подкрученными пшеничными усиками.
- Так запросто туда не влезешь. Нужно загримироваться. Эврика! - Он хлопнул
меня по плечу. - За мной, Зюкин! Тут в пяти минутах Театр Варьете, у меня там
полно приятельниц.
Он взял меня под руку и быстро повел по быстро темнеющей улице.
- Видели, некоторые в плащах до земли? Это и есть тапетки, у них под
плащами женские платья. Из вас, Зюкин, тапетка не получится, будете теткой. Так
и быть, совершу подвиг ради августейшей семьи, наряжусь тапеткой.
- Кем я буду? - спросил я, думая, что ослышался.
- Теткой. Так назвают тапеткиных покровителей.
Мы повернули в служебный вход театра. Служитель низко поклонился Эндлунгу,
да еще и снял фуражку, за что получил от лейтенанта монету.
- Быстрей, быстрей, - подгонял меня решительный камер-юнкер, взбегая по
крутой и не очень чистой лестнице. - Куда бы лучше? А вот хотя бы в уборную
Зизи. Сейчас без пяти девять, скоро антракт.
В пустой гримерной он по-хозяйски уселся перед зеркалом, критически
осмотрел свою физиономию и со вздохом сказал:
- Усы придется к чертовой матери сбрить. Таких жертв русский флот не
приносил со времен затопления Черноморской эскадры. Ну, бугры английские, вы мне
за это ответите...
Недрогнувшей рукой он взял со столика ножницы и откромсал сначала один ус,
потом другой. Подобная самоотверженность лишний раз продемонстрировала, что я
недооценивал лейтенанта Эндлунга, а вот Георгий Александрович на его счет был
совершенно прав.
Когда храбрый моряк намылил оставшуюся щетину и раскрыл бритву, в комнату
вошли две смазливые, хоть и до невероятия размалеванные барышни в платьях с
блестками и с чрезмерно низкими декольте.
- Филя! - вскричала одна, светловолосая, тоненькая, и бросилась на Эндлунга
сзади, звонко чмокнув его в щеку. - Какой сюрприз!
- Филюша! - не менее радостно взвизгнула вторая, полненькая брюнетка, и
поцеловала намыленного лейтенанта в другую щеку.
- Зизи, Лола, тише! - прикрикнул он на барышень. - Обрежусь.
Далее посыпался целый град вопросов и комментариев, так что я уже не мог
разобрать, какая из девиц что именно сказала:
- Зачем ты сбриваешь свои усы? Ты без них будешь сущий урод! Ах, ты
затупишь своей щетиной мой "золинген"! Мы куда-нибудь поедем после спектакля? А
где Полли? Кто это с тобой? Фи, какой надутый и несимпатичный!
- Кто несимпатичный - Афанасий? - заступился за меня Эндлунг. - Знали бы
вы... Он мне сто очков вперед даст. Усы? Это на пари. Мы с Афанасием едем в
маскарад. Ну-ка, девочки, сделайте из меня пухляшку-симпапошку, а из него чтонибудь
этакое, поавантажней. Что это?
Он снял с крючка н стене густую рыжую бороду и сам себе ответил:
- Ага, из "Нерона". Лолочка в этой роли просто прелесть. Повернитесь-ка,
брат Зюкин...
Актрисы, ни на минуту не умолкая, весело взялись за работу. И пять минут
спустя на меня таращился из зеркала пренеприятный господин с окладистой рыжей
бородищей, такого же цвета косматыми бровями, густыми волосами в кружок, да еще
и в монокле.
Преображение Эндлунга заняло больше времени, но зато его узнать стало уж
совершенно невозможно. Поправив оборки пышного, в сплошных рюшах платья,
лейтенант нацепил полумаску, растянул густо накрашенные губы, улыбнулся и вдруг
превратился из бравого морского волка в сдобную, разбитную бабенку. Я впервые
заметил, что на его розовых щеках имеются кокетливые ямочки.
- Шик! - одобрил Эндлунг. - Девочки, вы просто киски. Пари будет наше.
Вперед, Афанасий, время дорого!
Подходя к залитому электрическим светом подъезду, я тоже надел полумаску.
Очень боялся, что нас в клуб не впустят, но, очевидно, мы выглядели совершенно
comme il faut - швейцар распахнул перед нами двери с почтительным поклоном.
Мы вошли в богатую прихожую, где Эндлунг сбросил плащ, накинутый поверх
своего воздушного платья.
Наверх вела широкая белая лестница, в конце пролета упиравшаяся в огромное,
обрамленное бронзой зеркало. Там стояли две пары, похожие на нашу, и
прихорашивались.
Я хотел было пройти мимо, но Энддунг толкнул меня локтем, и я сообразил,
что это выглядело бы подозрительно. Для виду мы задержались перед зеркалом, но я
нарочно скосил глаза, чтобы не видеть карикатурного субъекта, сотворенного
ловкими руками Лолы и Зизи. Зато лейтенант разглядывал свое отражение с видимым
удовольствием: поправил букольки, повернулся и так, и этак, отставил ногу на
носок. Слава Богу, платье ему выбрали без декольте и с закрытыми плечами.
Просторный зал был обставлен с роскошью и вкусом, в новейшем венском стиле
- с золотыми и серебряными разводами по стенам, с уютными альковами и небольшими
гротами, составленными из тропических растений в кадках. В углу расположился
буфет с винами и закусками, а на небольшом возвышении красовался ярко-синий
рояль - таких я никогда прежде не видывал. Отовсюду доносились приглушенные
голоса, смех, пахло духами и дорогим табаком.
На первый взгляд всё это выглядело как самый обычный светский суаре,
однако, если приглядеться, обращала на себя внимание чрезмерная румяность и
чернобро-вость некоторых кавалеров, дамы же и вовсе смотрелись странно: чересчур
плечистые, с кадыкастыми шеями, а одна даже с тонкими усиками. Эндлунг тоже
обратил на нее внимание, и по его оживленному лицу промелькнула тень - выходило,
что усами он пожертвовал зря. Впрочем, попадались и такие особы, про которых
нипочем не догадаешься, что это мужчина. Например одна в наряде Коломбины,
показавшаяся мне смутно знакомой, пожалуй, поспорила бы тонкостью стана и
гибкостью движения с самой госпожой Зизи.
Мы с Эндлунгом прошлись под руку между пальм, высматривая Бэнвилла и Карра.
Почти тотчас же к нам подлетел некий господин с бантом распорядителя на груди и,
прижимая руки к груди, укоризненно пропел:
- Нарушение, нарушение устава! Те, кто пришел вместе, развлекаются по
отдельности. Успеете еще намиловаться, голубки.
Он пренагло подмигнул мне, а Эндлунга слегка ущипнул за щеку, за что
немедленно получил от лейтенанта веером по лбу.
- Резвушка, - любовно сказал распорядитель камер-юнкеру, - позволь
познакомить тебя с графом Монте-Кристо.
И подвел к Эндлунгу красногубого старика в черном, завитом парике.
- А ты, рыженький, обретешь блаженство в обществе очаровательной нимфы.
Я предположил, что в этом кругу заведено обращаться к незнакомым людям на
"ты", и ответил в тон:
- Благодарю тебя, мой заботливый друг, но я бы предпочел...
Однако у меня на локте уже повисла развязная нимфа в греческой тунике и с
зажатой подмышкой позолоченной арфой.
Она немедленно принялась нести какую-то чушь, причем чрезвычайно
ненатуральным фальцетом и еще все время складывала губы бантиком.
Я протащил навязанную мне спутницу дальше по залу и вдруг увидел мистера
Карра. Он был в бархатной маске, но я сразу узнал его по ослепительно желтым
волосам. Англичанин - счастливец - сидел у стены в полном одиночестве и пил
шампанское, поглядывая по сторонам. Оказалось, что и лейтенант со своим
старичком пристроились за столиком неподалеку. Мы встретились с Эндлунгом
глазами, и он многозначительно повел головой в сторону.
Я проследил за направлением его взгляда. Неподалеку за колонной стоял лорд
Бэнвилл, хотя опознать его было трудней, чем мистера Карра, потому что маска
закрывала его лицо до самого подбородка, но я узнал знакомые брюки с алым
кантом.
Я опустился на кушетку, и нимфа охотно плюхнулась рядом, прижавшись ляжкой
к моей ноге.
- Устал? - шепнула она. - А с виду такой крепыш. Какая у тебя сладкая
бородавочка. Будто изюмчик.
И пальцем дотронулась до моей щеки. Я с трудом сдержался, чтобы не дать
нахалке, то есть нахалу по руке.
- Шелкова бородушка, маслена головушка, - проворковала нимфа. - Ты всегда
такой бука? Не спуская глаз с Бэнвилла, я буркнул:
- Всегда.
- Ты сейчас так на меня глянул, словно кнутом ожег.
- Будешь руки распускать - и ожгу, - огрызнулся я, решив с ней не
церемониться.
Моя угроза произвела на нимфу неожиданное воздействие.
- По попке? - пропищала она, затрепетав, и привалилась ко мне всем телом.
- Так отделаю, что надолго запомнишь, - отпихнул ее я.
- Надолго-надолго? - пролепетала моя мучительница и глубоко вздохнула.
Не знаю, чем закончился бы наш диалог, но тут по залу прокатилось некое
едва уловимое шевеление, словно легкий ветер прошелся по морской глади. Все
вокруг повернули головы в одном направлении, но как-то неявно, будто бы
украдкой.
- Ах, Филадорчик пришел! - прошелестела нимфа. - До чего же хорош!
Прелесть, прелесть!
Распорядитель легкой рысью подбежал к очень высокому стройному господину в
алой шелковой маске, из-под которой виднелась холеная эспаньолка. Я разглядел за
спиной вновьпришедшего строгое, бесстрастное лицо Фомы Аникеевича и сразу
догадался, что это за Фила-дор такой. У генерал-губернаторского дворецкого вид
был такой, будто он пришел со своим господином на самый обычный раут. Фома
Аникеевич не надел маски, а на руке держал длинный бархатный плащ - очевидно,
нарочно не оставил в гардеробе, чтобы у присутствующих не возникало заблуждений
по поводу его статуса. Тонкий человек, ничего не скажешь.
- К кому посадить тебя, божественный Филадор? - услышал я медоточивый голос
распорядителя.
Генерал-губернатор с высоты своего саженного роста осмотрел зал и
решительно направился туда, где в одиночестве сидел мистер Карр. Сел рядом,
поцеловал англичанина в щеку и зашептал что-то на ухо, щекочась усами. Карр
улыбнулся, блеснул глазами, склонил голову набок.
Я заметил, как Бэнвилл отступает глубже в тень.
Неподалеку появилась и Коломбина, давеча впечатлившая меня своей
неподдельной грациозностью. Она встала у стены, глядя на его высочество и ломая
тонкие руки. Этот жест был мне знаком, и теперь я узнал, кто это - князь
Глинский, адъютант Симеона Александровича.
А на сцене тем временем началось представление.
Две тапетки завели дуэтом модный романс господина Пойгина "Не уходи, побудь
со мною" .
Пели они весьма искусно, с подлинной страстью, так что я поневоле
заслушался, но на словах "Тебя я лаской огневою и обожгу и утомлю" нимфа вдруг
положила мне голову на плечо, а пальцами как бы ненароком скользнула под мою
рубашку, чем привела меня в совершеннейший ужас.
Охваченный паникой, я оглянулся на Эндлунга. Тот, заливисто хохоча, лупил
веером по рукам своего морщинистого кавалера. Кажется, лейтенанту приходилось не
легче, чем мне.
Певицы были вознаграждены бурными рукоплесканьями, к которым присоединилась
и моя поклонница, что на время избавило меня от ее домогательств. Распорядитель
поднялся на сцену и объявил:
- По желанию нашего дорогого Филадора сейчас будет исполнен так всем
полюбившийся танец живота. Танцует несравненная госпожа Дезире, специально
ездившая в Александрию, чтобы постичь это высокое древнее искусство! Попросим!
Под аплодисменты на возвышение поднялся упитанный господин средних лет в
ажурных чулках, коротенькой накидке, вытканной блестками юбочке и с голым
животом - круглым и противоестественно белым (надо думать, от свежего бритья).
Аккомпаниатор заиграл персидскую мелодию из оперетки "Одалиска", и "госпожа
Дезире" принялась качать бедрами и ляжками, отчего ее изрядное чрево все
заколыхалось волнами.
Мне это зрелище показалось крайне неаппетитным, но публика пришла в
полнейшее неистовство. Со всех сторон кричали:
- Браво! Чаровница!
Тут уж моя нимфа совсем распоясалась - я едва поймал ее руку, опустившуюся
на мое колено.
- Ты такой неприступный, обожаю, - шепнула она мне в ухо.
Симеон Александрович вдруг резко притянул к себе мистера Карра и впился ему
в губы долгим поцелуем. Я поневоле взглянул на Фому Аникеевича, с невозмутимым
видом стоявшего за креслом великого князя, и подумал: сколько нужно выдержки и
силы воли, чтобы нести свой крест с таким достоинством. Если б Фома Аникеевич
знал, что я здесь, в зале, он, наверное, провалился бы от стыда сквозь землю.
Слава богу, в рыжей бороде узнать меня было невозможно.
А дальше произошло вот что.
Лсрд Бэнвилл с невнятным криком выбежал из-за своей колонны, в несколько
прыжков преодолел расстояние до столика, схватил мистера Карра за плечи и
оттащил в сторону, выкрикивая что-то на своем шепелявом наречии.
Симеон Александрович вскочил на ноги, вцепился мистеру Карру в платье и
потянул обратно. Я тоже приподнялся, понимая, что на моих глазах разворачивается
отвратительный, опасный для монархии скандал, однако дальнейшее превзошло мои
наихудшие опасения. Бэнвилл выпустил мистера Карра и с размаху влепил его
высочеству звонкую оплеуху!
Музыка оборвалась, танцовщица испуганно присела на корточки, и стало оченьочень
тихо. Слышно было только, как возбужденно дышит лорд Бэнвилл.
Это было неслыханно! Оскорбление действием, нанесенное августейшему дому!
Да е
...Закладка в соц.сетях
