Жанр: Детектив
Эраст Фандорин 1_10.
...ще иностранцем! Кажется, я застонал вслух, и довольно громко.
И лишь в следующую минуту я сообразил, что никакой августейшей особы здесь
нет и быть не может. Пощечину получил некий господин Филадор, человек в алой
маске.
Брови Симеона Александровича растерянно изогнулись - кажется, в такие
ситуации его высочеству попадать еще не доводилось. Генерал-губернатор
непроизвольно схватился за ушибленную щеку и сделал шаг назад.
Милорд же, более не проявлявший ни малейших признаков волнения, неспешно
потянул с руки белую перчатку. О боже! Вот сейчас и в самом деле произойдет
непоправимое - последует вызов на дуэль, причем публичный. Бэнвилл назовет свое
имя, и тогда его высочеству сохранить инкогнито уже не удастся!
Фома Аникеевич двинулся вперед, но его опередила Коломбина. Подбежала к
милорду и быстро - раз, два, три, четыре - отвесила британцу целый град
затрещин, еще более громких, чем та, что досталась Симеону Александровичу. У
Бэнвилла только голова моталась из стороны в сторону.
- Я - князь Глинский! - вскричал адъютант по-французски, срывая с себя
маску. Он был очень хорош собой в эту минуту - и не барышня, и не юноша, а некое
особенное существо, похожее на архангелов со старинных итальянских картин. - Вы,
сударь, нарушили устав нашего клуба, и за это я требую от вас удовлетворения!
Бэнвилл тоже снял маску, и я словно впервые увидел его по-настоящему.
Огненный взгляд, жесткие складки от крыльев носа, бескровные губы и два алых
пятна на щеках. Страшнее лица мне никогда еще видеть не приходилось. Как я мог
считать этого вурдалака безобидным чудаком!
- Я - Доналд Невилл Ламберт, одиннадцатый виконт Бэнвилл. И вы, князь,
получите от меня полное удовлетворение. А я от вас.
Фома Аникеевич набросил великому князю на плечи плащ и деликатно потянул за
локоть. Ах, какой молодец! Сохранил полнейшее присутствие духа в таких отчаянных
обстоятельствах. Генерал-губернатору, пусть даже в маске, невозможно
присутствовать при вызове на дуэль. Ведь это уже не просто скандал, а уголовное
преступление, пресечение которых является священной обязанностью
административной власти.
Его высочество и Фома Аникеевич поспешно удалились. Мистер Карр,
придерживая полумаску, упорхнул за ними.
Распорядитель махнул аккомпаниатору, тот вновь ударил по клавишам, и чем
закончился разговор милорда с князем, я не слышал. Почти сразу же они вышли в
сопровождении еще двух господ, один из которых был в смокинге, а другой в
дамском платье и перчатках до локтя.
Поступок юного адъютанта вызвал у меня искреннее восхищение. Вот вам и
тапетка! Пожертвовать карьерой, репутацией, поставить на карту самое жизнь - и
все ради спасения любимого начальника, который к тому же обходился с ним не
самым милосердным образом.
Скандал, казалось, лишь оживил веселье. После танца живота раздались звуки
залихватского канкана, и сразу три господина в юбках пустились в пляс,
взвизгивая и высоко задирая ноги. Мы с Эндлунгом встретились глазами и, не
сговариваясь, поднялись. Оставаться здесь далее было незачем.
Нимфа немедленно вскочила на ноги.
- Да-да, пойдем, - шепнула она, крепко обхватив меня за локоть. - Я вся
горю.
Рассудив, что на улице мне будет нетрудно избавиться от этой беспардонной
особы, я направился к выходу, однако нимфа потянула меня в противоположном
направлении.
- Нет же, дурачок. Не туда. Здесь внизу, в подвале, отличные кабинеты! Ты
же обещал меня отделать так, что я надолго запомню...
Здесь мое терпение лопнуло.
- Сударь, позвольте руку, - сухо сказал я. - Я спешу.
- "Сударь?!" - ахнула нимфа, будто я обложил ее площадной бранью. И
пронзительно крикнула. - Господа! Он назвал меня "сударь"! Это не наш, господа!
Она брезгливо отшатнулась в сторону. Сбоку кто-то сказал:
- Я и смотрю, борода вроде как фальшивая!
Крепкий господин в голубой визитке дернул меня за неронову бороду, и она
самым предательским образом скособочилась.
- Ну, мерзавец, гнусный шпион, ты за это ответишь! - нехорошо оскалился
решительный господин, размахнулся, и я едва увернулся от его увесистого кулака.
- Руки прочь! - взревел Эндлунг, кидаясь к моему обидчику, и по всем
правилам английского бокса сделал ему хук в челюсть.
От этого удара господин в голубой визитке опрокинулся на полено здесь уже к
нам бросились со всех сторон.
- Господа, это "Блюстители"! - закричал кто-то. - Их тут целая шайка! Бей
их!
На меня обрушились тумаки и пинки со всех сторон, от одного, пришедшегося в
живот, перехватило дыхание. Я согнулся пополам, меня сбили с ног и уж не дали
подняться.
Эндлунг, кажется, оказывал отчаянное сопротивление, но силы были слишком
неравны. Вскоре мы уже стояли бок о бок, и каждого держал добрый десяток рук.
Повсюду были дышащие ненавистью лица.
- Это "Блюстители", квадраты! Свиньи! Опричники! Убить их, господа, как они
наших!
На меня обрушились новые удары. Во рту стало солоно, зашатался зуб.
- В "Пытошную" их, пусть там сдохнут! - выкрикнул кто-то. - Чтоб другим
неповадно было!
Это зловещее предложение пришлось остальным по вкусу.
Нас выволокли в коридор и потащили вниз по какой-то узкой лестнице. Я
только уворачивался от пинков, зато Эндлунг ругался разными морскими словами и
бился за каждую ступеньку. В конце концов нас пронесли на руках по тускло
освещенному проходу без единого окна и швырнули в темную комнату. Я больно
ударился спиной об пол, сзади захлопнулась железная дверь.
Когда глаза немного привыкли к мраку, я увидел в дальнем верхнем углу
маленький серый прямоугольник. Держась за стену, приблизился. Это было окошко,
но не дотянуться - высоко.
Повернувшись туда, куда, по моим расчетам, должны были бросить Эндлунга, я
спросил:
- Они что, с ума посходили, эти господа? Какие еще квадраты? Какие
блюстители?
Невидимый в темноте лейтенант закряхтел, сплюнул.
- .................... - произнес он с глубоким чувством слова, которых я
повторять не буду. - Зуб с коронкой сломали. Квадраты - это все мужчинынегомосексуалисты,
то есть в том числе и мы с вами. А "Блюстители", Зюкин, - это
тайное общество, оберегающее честь династии и древних российских родов от позора
и поношения. Неужто не слыхали? В позапрошлом году они заставили отравиться
этого... ну как его... композитора... черт, фамилию не вспомню. За то, что
оттапетил NN "Эндлунг назвал имя одного из молоденьких великих князей, которое я
тем более повторять не стану". А в прошлом году кинули в Неву старого бугра
Квитковского, ударявшего по юным правоведам. Вот за этих-то самых "Блюстителей"
нас и приняли. Хорошо еще, что на месте не растерзали. Стало быть, будем
околевать в этом подвале от голода и жажды. Вот он, понедельничек, тринадцатое.
Лейтенант заворочался на полу, очевидно, устраиваясь поудобнее, и
философски заметил:
- А нагасакский гадальщик напророчил мне смерть в морском сражении. Вот и
верь после этого предсказаниям.
14 мая
Проснувшись, я едва смог распрямить члены. Спать на каменном полу, хоть бы
даже и покрытом ковром, было жестко и холодно. Накануне я долго не мог
успокоиться. То принимался ходить вдоль стен, то пробовал ковырять галстучной
заколкой в замке-до тех пор, пока не почувствовал, что мои силы на исходе. Лег.
Думал, не усну, и завидовал Эндлунгу, безмятежно похрапывавшему из темноты.
Однако в конце концов сон сморил и меня. Не могу сказать, чтобы он был
освежающим - очнулся я весь разбитый. А лейтенант по-прежнему сладко спал,
подложив под голову локоть, и всё ему, толстокожему, было нипочем.
Позу, в которой почивал мой товарищ по несчастью, я смог рассмотреть,
потому что в нашем узилище было уже не черным-черно, через окошко в темницу
проникал серый, тусклый свет. Я поднялся и прихрамывая подошел поближе. Окошко
оказалось зарешеченным и разглядеть через него что-либо не удалось. Очевидно,
оно выходило в нишу, расположенную много ниже уровня улицы. А в том, что ниша
выходит именно на улицу, сомнений не было - я разобрал приглушенный стук колес,
конское ржание, свисток городового. Из всего этого следовало, что утро не такое
уж раннее. Я достал из кармашка часы. Почти девять. Что думают в Эрмитаже по
поводу нашего отсутствия? Ах, сегодня их высочествам будет не до нас -
коронация. Да и потом, когда Павел Георгиевич расскажет о нашей с Эндлунгом
миссии, это ничего не даст. Ведь Бэнвилл с Карром в том, что с нами случилось,
невиновны. Неужто и в самом деле околевать в этом каменном мешке?
Я осмотрелся по сторонам. Высокий мрачный потолок. Голые стены, совсем
пустые.
Вдруг, приглядевшись, я увидел, что стены вовсе не пустые - на них были
развешаны какие-то непонятные предметы. Я подошел поближе и задрожал от ужаса.
Впервые в жизни понял, что холодный пот - не фигура речи, а истинное явление
натуры: непроизвольно дотронулся до лба, и он оказался весь липкий, мокрый и
холодный.
На стенах в строгом геометрическом порядке располагались ржавые цепи с
кандалами, чудовищные шипастые бичи, семихвостные плети и прочие орудия,
предназначенные для бесчеловечных истязаний.
Нас действительно заточили в пыточный застенок!
Я не считаю себя трусом, но тут у меня вырвался настоящий вопль ужаса.
Эндлунг оторвал голову от локтя, сонно замигал, глядя по сторонам. Сказал
зевая:
- Доброе утро, Афанасий Степаныч. Только не говорите мне, что оно никакое
не доброе. Я это и так вижу по вашей перекошенной физиономии.
Я показал дрожащим пальцем на орудия пыток. Лейтенант так и замер с
разинутым ртом, не завершив зевок. Присвистнул, легко поднялся и снял со стены
сначала кандалы, потом страшный бич. Повертел и так, и этак, покачал головой.
- Ох, проказники. Взгляните-ка...
Я боязливо взял бич и увидел, что он не кожаный, а совсем легкий и мягкий,
из шелка. Оковы тоже оказались бутафорскими, железные обручи для запястий и
щиколоток изнутри были проложены толстой стеганой тканью.
- Зачем это? - недоуменно спросил я.
- Надо полагать, что этот кабинет предназначен для садически-мазохических
забав, - с видом знатока пояснил Эйдлунг.
- Каких забав?
- Зюкин, нельзя быть таким игнорамусом, при ваших-то талантах. Все люди
делятся на две категории. - Он наставительно поднял палец. - Тех, кто любит
мучить других, и тех, кто любит, чтобы его мучили. Первых зовут садистами,
вторых мазохистами, уж не помню, почему. Вот вы, например, несомненный мазохист.
Я читал, что именно мазохисты чаще всего идут в прислугу. А я, скорее, садист,
потому что ужасно не люблю, когда меня колотят по мордасам, как вот давеча.
Самые лучшие супружеские и дружеские пары образуются из садиста и мазохиста -
один дает то, что потребно другому. То есть, проще говоря, я вас лупцую и всяко
обижаю, а вам это как пряник. Понятно?
Нет, мне это было совсем непонятно, но я вспомнил загадочные слова
вчерашней нимфы и предположил, что в странной теории Эндлунга, возможно, есть
доля истины.
Относительно кнутов и цепей я успокоился, но и без того причин для терзаний
у меня было сколько угодно. Во-первых, собственная участь. Неужто нас и вправду
собрались заморить здесь голодом и жаждой?
Мы подошли к внешней стене, лейтенант встал мне на плечи и долго кричал в
окошко зычным голосом, но с улицы нас явно не слышали. Потом мы стали колотить в
дверь. Изнутри она была обита войлоком, и удары выходили глухими. А снаружи не
доносилось ни единого звука.
Во-вторых, меня угнетала глупость создавшегося положения. Вчера мадемуазель
Деклик должна была установить местонахождение Линда. Сегодня Фандорин будет
проводить операцию по освобождению Михаила Георгиевича, а я сижу тут, как мышь в
мышеловке, и всё по собственной дурости.
Ну а в-третьих, очень хотелось есть. Ведь вчера не ужинали.
Я поневоле вздохнул.
- А вы, Зюкин, молодцом, - сказал несколько осипший от криков Эндлунг. - Я
всегда про таких, как вы, говорил, что в тихом омуте черти водятся. И по
красоткам ходок, и лихой товарищ, и не плакса. Хрена ли вам в лакейской службе?
Переходите лучше к нам на "Ретви-зан" старшим каптенармусом. Наши вас с дорогой
душой примут-еще бы, великокняжеский дворецкий. Всем прочим кораблям нос утрем.
Нет, право. Переведетесь с придворной службы в морские чиновники, это можно
устроить. Будете приняты в кают-компании на равных, а то сколько можно в чужие
чашки кофей разливать.
Славно поплаваем, ей-богу. Я же помню, вы качку отлично переносите. Эх,
Зюкин, не были вы в Александрии! - Лейтенант закатил глаза. -
Himmeldonnerwetter, какие бордели! Вам там непременно понравится с вашим вкусом
на петиток - попадаются такие финтифлюшечки, прямо на ладошку посадить, но при
этом с полной оснасткой. Верите ли, талия - вот такусенькая, а тут всё вот этак
и вот этак. - Он показал округлыми жестами.
- Я-то сам всегда обожал женщин в теле, но понимаю и вас - в петитных тоже
есть своя привлекательность. Расскажите мне про Снежневскую, как товарищ
товарищу.
- Эндлунг положил мне руку на плечо и заглянул в глаза. - Чем эта полька
всех так проняла? Верно ли говорят, что в минуты страсти она издает некие
особенные звуки, от которых мужчины сходят с ума, как спутники Одиссея от пения
сирен? Ну же! - Он подтолкнул меня .локтем и подмигнул. - Полли говорит, что во
время их единственного свидания никаких особенных песнопений от нее не слышал,
но Полли еще совсем щенок и вряд ли сумел распалить в вашей полечке истинную
страсть, а вы мужчина опытный. Расскажите, что вам стоит! Все равно живыми мы
отсюда не выберемся. Очень любопытно узнать, что за звуки такие. - И лейтенант
пропел. - "Слышу, слышу звуки польки, звуки польки неземной".
Ни о каких страстных звуках, якобы издаваемых Изабеллой Фелициановной, мне,
разумеется, ничего известно не было, а если б и было, то я не стал бы
откровенничать на подобные материи, что и постарался выразить соответствующим
выражением лица.
Эндлунг огорченно вздохнул:
- Значит, врут? Или скрытничаете? Ну ладно, не хотите говорить, и не надо,
хоть это и не по-товарищески. У моряков этак секретничать не принято. Знаете,
когда месяцами не видишь берега, хорошо посидеть в кают-компании, рассказывая
друг дружке всякие такие истории...
Издалека, будто из самих земных недр, ударил могучий гул колоколов.
- Половина десятого, - взволнованно перебил я лейтенанта. - Началось!
- Несчастный я человек, - горько пожаловался Эндлунг. - Так и не увижу
венчания на царство, даром что камер-юнкер. В прошлую коронацию я еше из Корпуса
не вышел. А до следующей уж не доживу - царь моложе меня. Так хотелось
посмотреть! У меня и билет на хорошее место запасен. Аккурат напротив Красного
крыльца. Сейчас, поди, как раз из Успенского выходят?
- Нет, - ответил я. - Из Успенского это когда еще будет. Я обряд в
доскональности знаю. Хотите, расскажу?
- Еще бы! - воскликнул лейтенант и подобрал ноги по-турецки.
- Стало быть, так, - начал я, припоминая коронационный артикул. - Сейчас к
государю с паперти Успенского собора обращается митрополит Московский Сергий и
вещает его величеству о тяжком бремени царского служения, а также о великом
таинстве миропомазания. Пожалуй, что уже и закончил. На самом почетном месте, у
царских врат, среди златотканых придворных мундиров и расшитых жемчугом парадных
платий белеют простые мужицкие рубахи и алеют скромные кокошники - это
доставленные из Костромской губернии потомки героического Ивана Сусанина,
спасителя династии Романовых. Вот государь и государыня по багряной ковровой
дорожке шествуют к тронам, воздвигнутым напротив алтаря, и особый трон
установлен для ее величества вдовствующей императрицы. Император нынче в
Преображенском мундире с красной лентой через плечо. Государыня в серебрянобелой
парче, ожерелье розового жемчуга, а шлейф несут четыре камер-пажа. Царский
трон - древней работы, изготовлен еще для Алексея Михайловича и именуется
Алмазным, потому что в него вставлены 870 алмазов, да еще рубины и жемчужины.
Первейшие сановники империи держат на бархатных подушках государственные
регалии: меч, корону, щит и скипетр, увенчанный прославленным бриллиантом
"Орлов". - Я вздохнул, зажмурился и увидел перед собой священный камень, как
наяву. - Он весь чистый-чистый, прозрачнее слезы и немножко отливает зеленоголубым,
как морская вода на солнце. В нем почти 200 каратов, формой он как
половинка яйца, только больше, и прекрасней бриллианта нет на всем белом свете
Эндлунг слушал, как завороженный. Я, признаться, тоже увлекся и еще долго
расписывал такому благодарному слушателю весь ход великой церемонии, то и дело
сверяясь по часам, чтобы не забегать вперед. И как раз, когда я сказал: "Но вот
государь и государыня, поднявшись на Красное крыльцо, свершают пред всем народом
троекратный земной поклон. Сейчас грянет артиллерийский салют, " - вдали и в
самом деле грянул гром, не прекращавшийся в течение нескольких минут, ибо,
согласно церемониалу, пушки должны были произвести 101 выстрел.
- Как замечательно вы всё описали, - с чувством произнес Эндлунг. - Будто
видел всё собственными глазами, даже лучше. Я только не понял про лаковый ящик и
человека, который крутит ручку.
- Я сам не очень про это понимаю, - признался я, - однако собственными
глазами видел в "Дворцовых ведомостях" извещение, что коронация будет
запечатлена на новейшем синематографическом аппарате, для чего нанят специальный
манипулятор - он будет крутить ручку, и от этого получится нечто вроде
движущихся картинок.
- Чего только не придумают... - Лейтенант тоскливо покосился на серое
оконце. - Ну вот, перестали палить, и теперь слышно, как бурчит в брюхе.
Я сдержанно заметил:
- В самом деле, очень хочется есть. Неужто мы умрем от голода?
- Ну что вы, Зюкин, - махнул рукой мой напарник. - От голода мы не умрем.
Мы умрем от жажды. Без пищи человек может выжить две, а то и три недели. Без
воды же мы не протянем и трех дней.
У меня и в самом деле пересохло в горле, а в нашей камере между тем
становилось душновато. Женское платье Эндлунг снял уже давно, оставшись в одних
кальсонах и обтягивающей нательной рубахе в сине-белую полоску, так называемой
"тельняшке". Теперь же он снял и тельняшку, и я увидел на его крепком плече
татуировку - весьма натуралистичное изображение мужского срама с разноцветными
стрекозьими крылышками.
- Это мне в сингапурском борделе изобразили, - пояснил лейтенант, заметив
мой смущенный взгляд. - Еще мичманишкой был, вот и умудрил. На спор, для куражу.
Теперь на приличной барышне не женишься. Так, видно, и помру холостяком.
Последняя фраза, впрочем, была произнесена без малейшего сожаления.
Всю вторую половину дня я нервно расхаживал по камере, все больше мучаясь
голодом, жаждой и бездействием. Время от времени принимался кричать в окно или
стучать в дверь - без какого-либо результата.
А Эндлунг в благодарность за описание коронации занимал меня бесконечными
историями о кораблекрушениях и необитаемых островах, где моряки различных
национальностей медленно умирали без пищи и воды.
Уже давно стемнело, когда он завел душераздирающий рассказ про одного
французского офицера, который был вынужден съесть товарища по несчастью,
корабельного каптенармуса.
- И что вы думаете? - оживленно говорил полуголый камер-юнкер. - После
лейтенант Дю Белле показал на суде, что мясо у каптенармуса оказалось нежнейшее,
с прослойкой сальца, а на вкус вроде поросятины. Суд лейтенанта, конечно,
оправдал, учтя чрезвычайность обстоятельств, а также то, что Дю Белле был
единственным сыном у старушки матери.
На этом месте познавательный рассказ прервался, потому что дверь камеры
вдруг бесшумно отворилась, и мы оба замигали от яркого света фонаря.
Расплывчатая тень, возникшая в проеме, произнесла голосом Фомы Аникеевича:
- Прошу прощения, Афанасий Степанович. Вчера, конечно, я узнал вас под
рыжей бородой, но мне и в голову не пришло, что дело может закончиться так
скверно. А нынче на приеме в Грановитой палате я случайно услышал, как двое
здешних завсегдатаев шептались и смеялись, поминая некую острастку, которую они
задали двум "Блюстителям". Я и подумал, уж не про вас ли это. - Он вошел в
темницу и участливо спросил. - Как же вы тут, господа, без воды, еды, света?
- Плохо! Очень плохо! - вскричал Эндлунг и кинулся нашему избавителю на
шею. Полагаю, что Фоме Аникеевичу такая порывистость, проявленная потным
господином в одних кальсонах, вряд ли могла прийтись по вкусу.
- Это камер-юнкер нашего двора Филипп Николаевич Эндлунг, - представил я. -
А это Фома Аникеевич Савостьянов, дворецкий его высочества московского генералгубернатора.
- И, покончив с необходимой формальностью, скорей спросил о
главном. - Что с Михаилом Георгиевичем? Освобожден?
Фома Аникеевич развел руками:
- Об этом мне ничего неизвестно. У нас собственное несчастье. Князь
Глинский застрелился. Такая беда.
- Как застрелился? - поразился я. - Разве он не дрался с лордом Бэнвиллом?
- Сказано - застрелился. Найден в Петровско-Разумовском парке с
огнестрельной раной в сердце.
- Значит, не повезло корнетику. - Эндлунг стал натягивать платье. -
Англичанин не промазал. Жаль. Славный был мальчуган, хоть и бардаш.
15 мая
- ... А еще помощник буфетчика расколотил блюдо для дичи из севрского
сервиза. Я пока распорядился оштрафовать его на половину месячного жалованья, а
остальное на ваше усмотрение. Теперь о горничной ее высочества Петрищевой. Лакей
Крючков донес, что она была замечена в кустах с камердинером господина Фандорина
в весьма недвусмысленном виде. Я никаких мер предпринимать не стал, ибо не знаю,
как у вас заведено обходиться с подобного сорта вольностями...
- На первый раз - внушение, - пояснил я Сомову, отрываясь от тарелки. - На
второй раз - взашей. Если понесла - выходное пособие. У нас с этим строго.
За окнами светало, а в кухне горел свет. Я с большой охотой съел разогретый
суп и принялся за котлетки де-Роган. Больше суток без маковой росинки во рту -
это вам не шутки.
После того, как Фома Аникеевич извлек нас с Эндлунгом из заточения, наши с
лейтенантом пути разошлись. Он отправился в Варьете, чтобы переодеться. Звал и
меня, говорил, что девочки ночуют в комнатах при театре - и накормят, и напоят,
и приласкают.
Но у меня имелись дела поважней. Причем хозяйственные заботы в число сих
важных дел не входили, и помощника я выслушивал довольно невнимательно.
- Как прошла коронация? - спросил я, прикидывая, может ли Сомов что-либо
знать о вчерашней операции. Вроде бы не должен, но человек он, кажется,
неглупый, проницательный. Во всяком случае о причинах моего отсутствия не задал
ни единого вопроса. Как бы этак понебрежнее поинтересоваться, не привезли ли из
Ильинского Михаила Георгиевича?
- Полное великолепие. Но, - Сомов понизил голос, - среди наших
поговаривают, что были нехорошие предзнаменования...
Я насторожился. Нехорошие предзнаменования в такой день - это не пустяки.
Коронация - событие исключительное, тут каждая мелочь имеет значение. У нас
среди дворцовых есть такие гадальщики, что весь ход церемонии по часам
раскладывают, чтоб определить, как будет проистекать царствие и на каком его
отрезке следует ожидать потрясений. Это, положим, суеверие, но бывают приметы,
от которых не отмахнешься. Например, в коронацию Александра Освободителя на
вечернем приеме ни с того ни с сего на столе вдруг лопнула бутылка с шампанским
- будто бомба взорвалась. Тогда, в 1856 году, бомбистов еще и в заводе не было,
поэтому никто не знал, как истолковать этакий казус. Лишь много позже, через
четверть века, прояснилось. А на прошлой коронации государь раньше положенного
возложил корону на чело, и наши зашептались, что царствие будет недолгим. Так и
вышло.
- Сначала, - оглянувшись на дверь, стал рассказывать Сомов, - когда куафер
прилаживал ее величеству корону к прическе, от волнения слишком сильно ткнул
заколкой - так что государыня вскрикнула. До крови уколол... А потом, уже после
начала шествия, у его величества внезапно оборвалась цепь ордена Андрея
Первозванного, и прямо наземь! Про заколку только наши знают, но оказию с
орденом заметили многие.
Да, нехорошо, подумал я. Однако могло быть куда хуже. Главное - венчание на
царство состоялось, все-таки доктор Линд не сорвал этого высокоторжественного
события.
- Что англичане? - неопределенно спросил я, не зная, известно ли в Эрмитаже
о дуэли.
- Лорд Бэнвилл уехал. Вчера, в полдень. Даже на коронации не присутствовал.
Оставил записку его высочеству и съехал. Бледный весь и сердитый. То ли обижен,
то ли заболел. Оставил щедрейшие наградные всему старшему персоналу. Вам,
Афанасий Степанович, золотую гинею.
- Поменяйте на рубли и от моего имени раздайте поровну Липпсу и обоим
кучерам, они хорошо поработали, - сказал я, решив, что от этого душегуба мне
наградных не нужно. - А что же мистер Карр?
- Остался. Лорд и своего дворецкого ему оставил - отбыл в одиночестве.
- Что мадемуазель Деклик, не скучает без воспитанника? - с деланой
небрежностью наконец подступился я к самому важному.
В коридоре послышались тихие шаги. Я обернулся и увидел Фандорина. Он был в
домашней венгерской куртке с шнурами, с сеточкой на волосах, в войлочных туфлях.
Весь гладкий, мягко ступающий, с мерцающими в полутьме глазами - ну чисто кот.
- Ночной швейцар сказал мне, что вы в-вернулись. А где Эндлунг? - спросил
он безо всякого приветствия.
Из вопроса об Эндлунге следовало предположить, что Павел Георгиевич
рассказал Фандорину о нашей экспедиции. Несмотря на сильнейшую неприязнь,
которую вызывал у меня этот человек, мне не терпелось с ним поговорить.
- Ступайте, Корней Селифанович, - сказал я помощнику, и тот, умный человек,
немедленно удалился. - С господином камер-юнкером все в порядке, - коротко
ответил я, и чтобы предупредить дальнейшие неприятные расспросы, добавил. - К
сожалению, мы попусту потратили время.
- У нас тоже не всё гладко, - сказал Фандорин, присаживаясь. - Вы ведь
исчезли п-позавчера вечером, когда Эмилия еще не вернулась. Она отлично
справилась с заданием, и мы с точностью определили тайное убежище Линда.
Оказалось, что он прячет ребенка в
...Закладка в соц.сетях
