Жанр: Криминал
40 лет среди грабителей и убийц
...т легче,- ответил смотритель и обратился к помощнику: -
Петрусенко, приведи сюда Коновалова!
- Слушаю-с! - сказал помощник и вышел.
- А вы, Иван Дмитриевич,- обратился ко мне смотритель,- идите сюда и
смотрите в окошечко.
Он открыл дверь с крохотным окошком и ввел меня в маленькую комнатку.
Находясь в ней, я через окошко свободно видел весь кабинет смотрителя.
- Отлично! - сказал я.
Смотритель закрыл дверь. Я расположился у окошка. Через минуту вошел
Петрусенко с арестантом.
Смотритель стал говорить с ним о работе в мастерской и о каком-то заказе,
а я внимательно изучал лицо и фигуру Коновалова.
Невысокого роста, приземистый, плечистый, он производил впечатление
простоватого парня, и только голова его, рыжая и огромная, являлась как бы
отличительным признаком.
Смотритель отпустил его, я вышел.
- Ну, что? Довольны?
- Не совсем,- отвечал я.- Мне надо будет его посмотреть, когда вы его
выпустите уже без арестантской куртки.
- Ничего не может быть легче,- любезно ответил смотритель.- Приходите
сюда в девять часов утра двадцатого числа и увидите.
Я поблагодарил его и ушел.
План мой был таков: неотступно следить за этим Коноваловым на свободе и
через него найти Иванова. Если Иванов был у него в тюрьме, зная, что тот
скоро выйдет на волю, то. несомненно, с какими-нибудь планами, и,
несомненно. Коновалов, выпущенный на свободу, в первый же день встретится с
ним. А приметы Иванова, кроме этих синих брюк с белыми полосками, я узнал от
смотрителей обеих тюрем, где он сидел.
По их описаниям, это был человек среднего роста, худощавый, с маленькой
головой, черненькими усиками и большим носом. Положим, с такими приметами
можно встретить в течение получаса полсотни людей, но знакомство с
Коноваловым, а также брюки в полоску - это уже что-то.
Я был уверен, что Иванов от меня не уйдет, и позвал к себе на помощь
только шустрого Ицку Погилевича, о котором уже упоминал в деле о
"душителях".
Объяснив ему все, что он должен делать, двадцатого числа к девяти часам
утра я был в тюремном замке. Погилевича я оставил на улице у дверей, а сам
прошел к смотрителю и опять укрылся в каморке с окошком.
Коновалов вошел свободно и развязно. На нем были серые брюки и серая
рабочая блуза с ременным кушаком. В руках он держал темный картуз и узелок,
вероятно, с бельем.
Смотритель поговорил с ним с минуту, потом выдал ему деньги, его
заработок, паспорт и отпустил. Тот небрежно кивнул смотрителю, надел картуз
и вышел.
Я тотчас выскочил из каморки и хотел бежать за ним, но смотритель
добродушно сказал:
- Можете не спешить. Я велел попридержать его, пока не выйдете вы. А
теперь, к вашему сведению, могу сказать, что у них на Садовой, в доме де
Роберти, нечто вроде притона. Вчера один арестант рассказывал.
Я поблагодарил его, поспешно вышел на улицу и подозвал Погилевича. Мы с
ним перешли на другую сторону, и я стал прикуривать у него папиросу.
Через минуту вышел Коновалов. Он внимательно поглядел по сторонам,
встряхнулся и быстро пошел по направлению к Никольскому рынку.
- Не упускай его ни на минуту! - сказал я Ицке, указав на Коновалова, и
спокойно пошел по своим делам.
На другой день Ицка явился ко мне, сияя.
- Ну, что? - быстро спросил я его.
- Я все сделал. Они вместе, вдвоем, и в том доме!
- Сразу и встретились?
- Нет, много работы было. Уф, совсем заморил меня!
И начал рассказывать.
- Как он пошел, я за ним. Ноги у него длинные, идет так-то скоро, як
конь. Он - в самый двор Никольского рынка. Я за ним,.. ну а по лестнице идти
побоялся, вдруг догадается! Я и остался ждать. Ждал, ждал, думал, уж он
прочь убежал, а он идет с каким-то евреем. Потом я узнал - Соломон Пинкус,
старыми вещами торгует... Вышли они, Пинкус ему что-то говорит и рукой
машет. Я совсем близко подошел и хотел послушать, но они на улицу вышли, и
Пинкус только сказал: "Так смотри же!", а тот ответил: "Знаю!" - и
разошлись.
Я перебил словоохотливого Ицку, крикнув нетерпеливо:
- Ты мне про Иванова говори! Видел его?
- Ну и как же! - обиделся Ицка.
- Так про это и рассказывай!
Ицка скорчил недовольную рожу и торопливо передал результаты своих
наблюдений. Коновалов прошел в портерную на Фонтанке, у Подьяческой, и там
встретился с Ивановым, который его поджидал. По описанию внешности, и опять
же брюки, это был, несомненно, он. Ицка сел подле них, закрывшись газетой, и
подслушал беседу, которую они вели на воровском жаргоне. Судя по тому, что
он услышал, они сговаривались совершить грабеж с какими-то Фомкой и Авдюхой.
После этого они вышли, заходили еще в кабаки и в пивные и наконец прошли в
дом де Роберти, где находятся и сейчас.
- Ну, а если их уже нет? - спросил я.
- Тогда они придут туда снова,- спокойно ответил Ицка.
Я молча согласился с ним и торопливо оделся.
- Ваше благородие! - обратился ко мне Ицка.- Если бы вы дозволили мне
выследить их грабеж, мы бы их на месте поймали.
Я отказался.
- И грабежа бы не было!
- Его и не будет, если мы Иванова арестуем.
Ицка грустно вздохнул и поплелся за мной. Я пришел в ближайшую часть и
попросил у пристава мне в помощь двух молодцов. Он мне тотчас представил
двух здоровенных хожалых.
Я приказал им переодеться в штатское платье и идти с Ицкой, чтобы по
моему или его приказу арестовать преступника.
На Садовой, в нескольких шагах от Сенной, находился этот знаменитый в
свое время дом де Роберти, кажется, не описанный в "Петербургских трущобах".
А между тем это был притон едва ли не чище Вяземского дома. Здесь было
десятка два тесных квартир с "угловыми" жильцами, в которых ютились
исключительно убийцы, воры и беглые, здесь содержатели квартир занимались
скупкой краденого, дворники - укрывательством, и, стыдно сказать, местная
полиция имела с жильцов того дома доходные статьи. К воротам этого-то дома я
и отправился сторожить свою дичь.
Часа два я бродил без толка, пока наконец Иванов не вышел на улицу. Я
узнал его сразу, не увидев даже Коновалова, который шел позади. Узнав же, я
зашел ему за спину и окрикнул:
- Иванов!
Он быстро обернулся.
- Ну, тебя-то мне и надо,- сказал я, подавая знак своим молодцам.
Спустя двадцать минут он уже был доставлен в часть, где мы вместе с
приставом сняли с него первый допрос.
Поначалу он упорно называл себя Силой Федотовым и от всего отпирался, но
я сумел сбить его, запутать, и он сделал наконец чистосердечное признание.
Все мои предположения оказались совершенно правильными.
В ночь с двенадцатого на тринадцатое июня он бежал из Красносельской
этапной тюрьмы, разобравши забор. За ним погнались, но он успел спрятаться и
на заре двинулся в путь.
Близ дороги он увидел чухонца и попросил у него курнуть. Чухонец радушно
отдал трубку. Он ее выкурил и возвратил. Чухонец стал ее набивать снова, и
тогда беглому солдату явилась мысль убить его. Он поднял топор, лежавший
подле чухонца, и хватил его обухом по голове два раза.
Удостоверившись, что чухонец убит, он снял с него сапоги, взял паспорт и
пятьдесят копеек, сволок труп в сторонку и зашагал дальше.
Не доходя до заставы, он увидел, что в нижнем этаже дачи открыто окно. Он
перелез через забор, снял с себя сапоги и шинель, взял в руки здоровый
камень и влез в окошко.
Забрав все, что можно, он надел одно пальто на себя, другое взял в руку и
ушел, оставив в саду свое, солдатское. Преступник указал место, куда продал
вещи Х-ра.
- И вещи-то дрянь,- окончил он признание,- всего двенадцать рублей
выручил.
Я разыскал все вещи и вернул их хозяевам, сказав, что прекрасные его
брюки пока носит вор.
- Нишего,- заявил немец,- я велю их вымыть! - и потребовал возвращения
брюк.
Оба преступления были совершены тринадцатого июня, а двадцать третьего я
представил все вещи и самого преступника.
Шувалов высказал удивление моим способностям, но я в то время и сам был
доволен и гордился этим делом, потому что все розыски были сделаны мной
только на основании логически построенных соображений.
Страшное дело кровавой красавицы
Коротенький Гусев переулок, соединяющий Лиговку со Знаменской улицей, в
то время не был еще застроен пятиэтажными домами и казался огороженным с
двух сторон заборами. За заборами раскинулись широкие дворы с садами, а в
середине дворов стояли обыкновенно одноэтажные деревянные домики, невдалеке
от которых размещались конюшни, сараи, ледник, прачечная и дворницкая
избушка.
Дом, в котором произошло это странное убийство, был двухэтажным. В нижнем
этаже жил майор Ашморенков с женой, сыном-кадетом и прислугой. На втором
этаже в мезонине проживал домохозяин, коллежский советник Степанов.
В июне месяце 1867 года рано утром в Духов день майор, его жена, сын и
девушка-прислуга были найдены убитыми.
Было десять часов утра. Я только что приехал с дачи в своей одноколке,
когда запыхавшийся квартальный ввалился ко мне и прокричал:
- Страшное убийство! Двое, трое, четверо!
- Где?
- В Гусевом переулке.
- Едем.
Захватив с собой одного из агентов, ловкого Юдзелевича, я прыгнул в
одноколку и поехал, приказав оповестить судебные власти.
У ворот и во дворе уже толпились зеваки. Будочники отгоняли их,
переругиваясь и крича до хрипоты. У крыльца меня встретили бледные пристав и
помощник.
Я прошел за ними в квартиру майора. Картина, представшая перед глазами,
произвела на меня страшное, незабываемое впечатление. Я вошел не с крыльца,
а через кухню, дверь в которую приказал отворить пристав. Ставни уже были
распахнуты, и ясный летний день весело сверкал в чистеньких комнатах,
оскверненных ужасным преступлением.
В просторной, чистой и светлой кухне ничто не указывало на преступление,
но едва я дошел до порога внутренней двери, как наткнулся на первую жертву
преступления. Молодая девушка в одной сорочке лежала навзничь, раскинув
руки, на самом пороге. Вокруг ее головы стояла огромная лужа почерневшей
крови, в которой комом свалялись белокурые волосы. Застывшее лицо выражало
ужас. Мне объяснили, что это Прасковья Хмырова, служившая у Ашморенковых в
горничных второй год.
Я прошел дальше. В спальне майора на постели, залитой кровью, лежал
огромный, полный мужчина. Смерть застала его врасплох. Брызнувшая из
проломленного черепа кровь, перемешанная с мозгами, запятнала всю стену.
- Экий ударище! - проговорил пристав.- Какая сила!
Мы вернулись назад и через сени вошли в гостиную. Солнце ярко ударяло в
окна, глупая канарейка заливалась во весь голос, и от этого картина
показалась мне еще ужасней. Посреди пола в одной рубашке, раскинув руки,
лежал мальчик лет тринадцати, тоже с проломленной головой. На диване ему
была постлана постель, преддиванный стол был отодвинут, на кресле лежала его
одежда с форменным кадетским мундирчиком. Удар застал его спящим, потому что
подушка и белье были смочены кровью, но потом, вероятно, он соскочил с
постели, а второй и третий удары настигли его, когда он был на середине
гостиной. Он упал и в предсмертной агонии вертелся волчком на полу, отчего
вокруг него на далеком расстоянии были разбрызганы кровь и мозги... Но лицо
мальчика было спокойно.
Наконец, мы вошли в спальню жены майора и в ней нашли мирно лежащую, как
и майор, маленькую полную женщину. Вся кровать, весь пол были залиты кровью.
Голова ее также была проломлена.
Мой Юдзелевич тут же, в гостиной, на стуле нашел и орудие преступления.
Это был обыкновенный гладильный утюг весом фунта в четыре. Острый конец его
был покрыт толстым слоем запекшейся крови и целым пучком налипших волос.
Убийство, несомненно, было произведено с целью грабежа. Ящики стола в
кабинете майора были выдвинуты и перевернуты, ящики комода жены тоже, буфет
в столовой, горка в гостиной и, наконец, сундук и гардероб - все было
раскрыто настежь и носило следы расхищения.
Картина убийства выяснилась. Сперва был убит майор, затем его жена, потом
сын-кадет и, наконец, горничная. Одно обстоятельство приводило меня в
недоумение. Судя по утюгу, убийца должен был быть один, но как он мог
решиться один на убийство четырех? Мне казалось это невозможным, и я решил,
что действовали непременно два-три человека.
Как вошли и скрылись преступники? Двери в кухню оказались запертыми на
крючок, парадная дверь - на ключ, но когда я стал искать этот ключ, его не
оказалось. И мне опять представилось, что убийцы, как свои. вошли в
квартиру, а когда совершили убийство, то ушли через парадную дверь, заперев
ее на ключ, который унесли с собой.
Осматривая кухню вторично, в углу за плитой я нашел доказательства того,
что убийцы пытались смыть кровь. Грязная кровавая вода была слита в ведро.
Тут же валялась скатерть, которой убийцы вытирались. В тазу была мыльная
вода, но уже без крови.
Тем временем приехали судебные власти. Мы повторили осмотр, доктор
занялся трупами, а мы начали опрос. Юдзелевич втерся в толпу и толкался то
во дворе, то на улице, прислушиваясь к разговорам и пересудам.
На основании показаний домохозяина, прачки, приходившей в то утро за
работой и поднявшей тревогу, а также отчасти дворника жизнь майора была
воспроизведена в подробностях. Он был в отставке уже шестой год. Их сын
третий год учился в кадетском корпусе и приходил домой накануне праздников,
а уходил или вечером в праздник, или на другой день рано утром. Дочь их
вышла замуж и пять лет, как жила в Ковно.
Майор с женой вели жизнь замкнутую и совершенно спокойную. Они вставали в
семь-восемь часов и пили чай. Потом она хлопотала по хозяйству, а он читал
газету и шел гулять. В два часа они обедали, после обеда спали, потом пили
чай. Она занималась вязанием, штопаньем, он же курил трубку и раскладывал
пасьянс. В девять часов они ужинали и расходились спать. В гости к ним почти
никто не ходил, они тоже, и домохозяин доставлял майору большое
удовольствие, когда спускался к нему поиграть в шашки и послушать его
рассказы о Севастополе.
Жили они бережливо, но не скупо, имели всего вдоволь, и домохозяин,
указав на опустошенную горку, сказал, что в ней стояли чарки и стопки,
лежало столовое серебро, много золотых иностранных монет, ордена и три пары
золотых часов. Держали они двух слуг, но в последние дни рассчитали кухарку
Анфису за ее грубость. А кухарка Анфиса была женой ранее служившего в этом
доме в дворниках крестьянина Петрова.
Мною были опрошены водовоз, поставлявший в дом воду, булочник, молочник,
прачка и дворник.
Дворник почему-то сразу произвел на меня неприятное впечатление. Рябой,
скуластый, с острыми, прищуренными глазами, он показался мне продувной
бестией. Служил он у Степанова второй год. Я стал спрашивать его о порядках
в доме.
- Порядки обыкновенные,- отвечал он.- Зимой в восемь часов, а летом в
десять я запираю ворота, калитку и все. Когда назначают, дежурю.
- В эту ночь ты был дежурным?
Он замялся, потом нехотя ответил:
- Был.
- И калитку запер в десять часов?
- Так точно.
- И никто тебя не беспокоил, и никого ты не видал?
- Никого.
- Днем уходил куда-нибудь?
- Никуда.
- И у майора никого не было?
- Никого.
- Другого выхода со двора, кроме ворот, нет?
- Нет, кругом забор.
На этом и окончился первый допрос. К этому времени доктор составил акт
осмотра. Все жертвы, несомненно, были убиты одним и тем же орудием, вернее
всего - найденным утюгом. Майору нанесли два удара, жене его - тоже два,
мальчику - три, а горничной девушке - пять, из которых каждый был смертелен.
Впечатление в городе от этого преступления было ужасное. Куда ни
обернешься, к каким речам ни прислушаешься, везде только и слышишь об
убийстве в Гусевом переулке. Гусев переулок опустел. Все, жившие в нем, в
паническом страхе поспешили оставить свои дома и квартиры. Сам Степанов
тотчас же съехал в меблированные комнаты, повесив у себя на воротах доску с
надписью: "Сие место продается". И потом многие петербуржцы избегали Гусева
переулка, как проклятого места, и только после того, как он застроился
каменными громадами, память об этом преступлении начала мало-помалу
сглаживаться.
Я вернулся домой весь погруженный в размышления о преступлении. Картина
убийства, как мне казалось, представлялась ясной. В убийстве участвовало
несколько человек. Убивал, может быть, один, а может, и двое, и трое, но
грабил, несомненно, не один. Ушли они через дверь из сеней, но куда девались
потом, как скрылись с узлами - было неведомо, так как калитка была на запоре
и другого выхода не было. Очевидно, их выпустил кто-то... Но кто? И тут я
подумал о дворнике. Плутоватая рожа, какая-то деланная ленивость, неохотные,
уклончивые ответы...
Часа через два мне доложили, что вернулся Юдзелевич. Я тотчас же велел
позвать его к себе. С острым, красненьким носом, рыжей бородкой клинышком, с
плутоватыми глазами и рябым лицом, маленький, юркий, пронырливый, наглый,
он, вероятно, был бы первостепенным мошенником, если бы судьба не толкнула
его на сыскное дело, в котором он нашел свое призвание.
- Ну, что? - спросил я его, едва он притворил двери. - Нашел что-нибудь?
- "Что-нибудь" есть,- ответил он,- и, может быть, даже и "кое-что".
- Ну, что же? Говори!
- Собственно, немного,- пожал он плечами.- Узнал, что у майора побывала
Анфиса, а потом она была у дворника, а потом они ходили в портерную, и там
был ее сын, и они пили.
- Анфиса? Это та, что была у них в кухарках?
- Она самая.
- Разве у нее есть сын?
- Есть, зовут Агафоном. Ему семнадцать лет, и он совсем разбойник. Учится
на слесаря и пьет вместе с матерью.
- Так... Откуда же ты узнал все это?
- Я узнал и то, что сам дворник Семен рано утром входил в ворота... И был
как пьяный.
Я чуть не захлопал в ладоши. Да теперь ведь все преступники налицо.
- Откуда ты это узнал?
- Откуда? Ходил по улице и слушал. Одна баба говорит: "Это Анфиска из
злости, что ее прогнали. Она грозилась их убить". А тут ввязалась другая
баба и говорит, что ее вчера видела ввечеру пьяной. Тут мужчина какой-то:
"Я ее с дворником видел в портерной". А портерных две только поблизости.
Одна насупротив, а другая на Лиговке. Я туда, прямо на Лиговку. А там только
и разговора, что об убийстве. Я спросил себе пиво, стою, слушаю... Тут все и
узнал.
Не прошло и четырех часов, как мы напали на след.
- Ну, вот что,- сказал я Юдзелевичу.- Если делать дело, так уж сразу.
Прежде всего разыщи эту Анфису с Агафоном и узнай о них в квартале, а потом
бери их-и сюда. Затем надо забрать и дворника. Как их сюда доставишь, опять
назад, по их квартирам, обыск у них произведи! Пока я их допрошу, ты отыщи,
что надо. Главное, по горячему следу!
Он поклонился и моментально скрылся. Я был спокоен за исход дела. Завтра,
самое позднее - послезавтра я передам преступников следователю. Я ни одной
минуты не сомневался, что убийцы и грабители в моих руках.
Юдзелевич быстро и ловко взялся за дело.
Прежде всего, заехав в квартал и захватив с собой полицейских, он
арестовал дворника Семена Остапова и опечатал его помещение. Дворника
препроводил ко мне, а сам пустился на поимки Анфисы с сыном. Муж Анфисы
служил раньше дворником в злополучном доме Степанова, потом уехал один в
деревню и там остался, а Анфиса работала сначала поденно, потом поступила
кухаркой к убитым, потом снова пошла на поденную работу.
Юдзелевич зашел сперва в мелочную лавку, эту лучшую справочную контору, а
затем в портерную и узнал адрес Анфисы и его сына. Они жили на Песках, на
Болотной улице. Юдзелевич отправился в квартал. Узнав об этом деле, в
участке обо всем сообщили приставу.
- Убили?! - воскликнул пристав, когда Юдзелевич обратился к нему с
просьбой о помощи.- Вполне возможно! Такие канальи!..
И он тотчас дал ему в помощь двух квартальных.
Анфису Юдзелевич арестовал в прачечной на Шестилавочной улице, за
стиркой, а Агафошку - в слесарной мастерской Спиридонова. Через пять часов
они все были у меня. Я велел рассадить их по разным помещениям и стал ждать
Юдзелевича.
Часов в одиннадцать вечера Юдзелевич вернулся с узелком и подробным
отчетом. Что же он нашел при обыске? Прежде всего у дворника Семена
Остапова, обыскав все помещение, он нашел на печке окровавленную рубаху...
Больше ничего, но это было немало. Кровавые пятна, видимо, были свежие. У
Анфисы же и ее сына он нашел тонкие платки, две дорогие наволочки и связку
отмычек.
Я внимательно рассмотрел платки и наволочки. На них были совсем другие
метки. Белье Ашморенковых было перемечено очень красивыми, крупными метками,
которые я приказал снять, и временно для образца взял платок из раскрытого
комода. На найденных же Юдзилевичем вещах, видимо украденных из белья разных
господ, были метки А., З. и В. Но и из этих вещей при умении можно было
извлечь некоторую пользу.
- Но где же все вещи?
Юдзелевич пожал плечами.
- Они имели время примерно от двух часов ночи. Может, все продали? Я буду
искать.
- Тогда где деньги?
- Деньги можно зарыть в землю. Разве их найдешь так скоро?
Действительно, так бывало, и притом довольно часто.
- Ну, будем допрашивать,- сказал я.- Веди ко мне первым этого Агафошку.
Юдзелевич вышел, а я подготовился к допросу.
В кабинет ввели Агафошку. Я остался с глазу на глаз с одним из
предполагаемых убийц, обагрившим свои руки кровью четырех жертв.
Передо мной стоял высокий худощавый юноша, в засаленной куртке-блузе
мастерового. Хотя он был еще очень молод, лицо его уже носило отпечаток
бурно проводимого времени.
- Скажи, Агафон, ты уже судился за кражу?
- Судился, а только я невиновен был в той покраже. Зря, облыжно на меня
взвели. Меня оправдали.
- Так. Ну а зачем ты вмешался в дело убийства в Гусевом переулке? -
быстро спросил я его, желая поймать врасплох, огорошить неожиданным
вопросом.
- Напрасно это говорить изволите,- спокойно ответил он.- В убийстве этом
я ни сном ни духом не повинен.
- Но если ты не убивал, то, наверное, должен знать, кто именно убил?
- А откуда я это знать могу? - с дерзкой улыбкой ответил он.
- Разве ты живешь отдельно от матери? Ведь вы вместе пьянствуете.
- А она тут при чем? - спросил Агафон, глядя мне прямо в глаза.
- Как при чем? Да ведь она уже созналась в том, что убийство в Гусевом
переулке произошло при ее участии,- быстро выпалил я.
Агафон побледнел. Я подметил, как в его глазах вспыхнул злобный огонек.
- Вы... Вы вот что, ваше превосходительство...- начал он прерывистым
голосом.- Вы... того... пытать пытайте, а только сказочки да басни напрасно
сочиняете. Этим вы меня не подденете, потому правого человека в убийцу не
обратите. Как же это она могла вам сказать, что она убивала, когда она не
убивала? Она хошь и пьяница, а только не душегубка.
Он закашлялся. Я, признаюсь, чувствовал себя не совсем ловко. Этот взрыв
сыновнего негодования за честь матери, которую он в то же время называл чуть
ли не позорным именем, меня поразил.
- Твоя защита матери очень похвальна, Агафон,- начал я после паузы,- но
вот что скажи. Где ты находился в ночь убийства в Гусевом переулке? Ведь ты
не станешь отрицать, что тебя той ночью дома не было?
- Действительно, я не ночевал дома.
- Где же ты был?
- У Маньки, моей полюбовницы. Всю ночь у нее провел.
Я нажал на звонок.
- Позовите Юдзелевича! - приказал я надзирателю.
Через секунду явился Юдзелевич.
- Где же живет твоя Манька? - спросил я Агафошку.
Он дал подробный адрес.
- Немедленно поезжайте к ней,- тихо обратился я к агенту,- и узнайте,
правда ли, что Агафон в ночь убийства ночевал у нее. Словом, все выспросите.
Я отпустил Агафошку, приказав строго следить за ним, чтобы он не мог ни
на секунду увидеться с другими задержанными.
- Приведите Анфису Петрову.
Это была юркая, бойкая баба с отталкивающей наружностью. Резкие движения,
грубый, визгливый голос - типичная представительница пьяниц-поденщиц. Войдя,
она истово перекрестилась и уставилась на меня круглыми, воспаленными
глазами.
- Ну, Анфиса, ты свое обещание, стало быть, исполнила? - мягко обратился
я к ней.
- Какое такое обещание? - визгливо спросила она, даже заколыхавшись вся.
- Будто не знаешь? А вот барыню, майоршу, убила за то, что она тебе
шестьдесят копеек недодала. Только вы заодно, должно быть, и еще трех
человек уложили, да вещей награбили...
Анфиса задрожала, затряслась и быстро-быстро заговорила, вернее,
заголосила чисто по-бабьи, точно деревенская плакальщица.
- Вот тебе Бог, господин енерал, невиновна я. Не убивала. Зря я ведь,
только в сердцах тогда говорила. Обсчитывала она меня, горемычную.
Тонко, со всевозможными уловками я стал "пытать" ее о страшном убийстве в
Гусевом переулке. Я задавал ей массу вопросов, которыми, как я был убежден,
должен был припереть ее к стенке. Шел второй час ночи. Долгий, упорный
допрос утомил Анфису. Был утомлен и я. Но, увы! Как я ни бился, мне не
удалось сбить эту бабу. Она упорно, с полнейшим спокойствием отвечала на все
мои вопросы.
- Я сейчас покажу тебе одну игрушку,- сказал я ей. Быстро встав и взяв
утюг, которым были убиты жертвы, я подошел к ней вплотную и протянул к ее
лицу утюг.
- Смотри... Видишь - запекшаяся кровь. Он весь в крови. Видишь эти
волосы, прилипшие к утюгу?
Однако и это не произвело желаемого эффекта. Анфиса при виде страшного
утюга только всплеснула руками и сказ
...Закладка в соц.сетях
