Жанр: Криминал
40 лет среди грабителей и убийц
...вших в то же время в Петербурге.
Надо сказать, что Келчевский знал свое дело блестяще, и именно ему я обязан
своим умением добиваться признания. Несколькими словами он мог сбить с толку
допрашиваемого и узнать правду. Так и в этот раз.
- Плохо твое дело. Я бы, пожалуй, помог тебе, если бы и ты нам помог,-
сказал он Крюкину.
Лицо Крюкина оживилось надеждой.
- Чем, ваше благородие?
- Где, с кем сидишь?
- Нас много, восемь!
- А Иванов с тобой?
- Душитель-то?..
Я чуть не подпрыгнул, но Келчевский сохранял полное спокойствие. Он
кивнул и сказал:
- Он самый! Узнай у него, скольких он удушил и с кем...
Крюкин покачал головой.
- Трудно, ваше благородие! Действительно, говорил, что душит и вещи
продает, а больше ничего. Мы его даже спрашивали: как? А он выругался и
говорит: "Я пошутил". Ребята сказывали, что знают его, ну а как и что
подлинно, никто не знает.
- Ну, а ты узнай! - сказал ему Келчевский и отпустил.
- Значит, наша правда! - воскликнул я, едва грабителя увели.
Келчевский засмеялся.
- Наша! Я давно это чувствовал, да конца веревки в руках не было. А
теперь все дознаем.
- Вызвать Иванова?
- Непременно!
Он тотчас написал приказ, чтобы к нему доставили из тюрьмы Иванова. Через
полчаса перед нами стоял этот Иванов. Нагло улыбаясь, он отвесил нам поклон
и остановился в выжидательной позе.
- Ну, здравствуй,- сказал ему ласково Келчевский.- Что, сидеть еще не
надоело?
Этот допрос происходил второго апреля, и, значит, Иванов сидел без малого
три месяца.
Иванов передернул плечами:
- Известно, не мед,- ответил он.- Ну, да я знаю, что господа начальники и
смилостивятся когда-нибудь.
Келчевский покачал головой.
- Вряд ли! Суди сам, Петров говорит, что ты душил извозчиков, а я тебя
вдруг отпущу!
- Петров?! Ах, он...- воскликнул Иванов. - Что Петров,- продолжал
Келчевский.- Ты сам говоришь то же...
- Я?
- Ты. Крюкину говорил, Зикамский и Ильин тоже слышали. Хочешь, позову их?
- Брешут они. Ничего я такого не говорил.
- Позвать?
- Зовите. Я им в глаза наплюю.
- А что от этого? Все равно сидеть будешь. Поймаем еще двух-трех - они не
дураки. Все на тебя накляпят, благо, уже сидишь. Петров-то все рассказал...
Иванов стал горячиться.
- Что рассказал-то? Что?
- Сказал вот, что вещи продавали...
- Ну, продавали, а еще что?
- Что ты душил...
- А он? - закричал неистово Иванов.
- Про себя он ничего не говорил. Ты душил и грабил, а продавали оба,-
спокойно ответил Келчевский.
- Так он так говорит! - тряся головой и сверкая глазами, закричал
Иванов.- Ну так я ж тогда! Пиши, ваше благородие! Пиши! Теперь я всю правду
вам расскажу.
Келчевский кивнул и взял перо.
- Давно бы так,- сказал он.- Ну, говори! Иванов начал рассказывать,
оживленно жестикулируя.
- Убивать действительно убил. Только не один, а вместях с этим подлецом,
Петровым. Удушили извозчика, что в Царское ехал. Взяли у него все - и
только, больше ничего не было.
- Какого извозчика? Где? Когда?
- Какого? Мужика! Ехал в Царское, обратно. Мы его на Волховском шоссе и
прикончили. В декабре было.
- Так! Ну а вещи куда дели? Лошадь, сани?
- Лошадь это мы, как есть двадцать восьмого декабря, в Царское с санями
увезли. Сани продали Костьке Тасину, а лошадь - братьям Дубовицким. Там же,
в Царском. Они извоз держат...
- Какая лошадь?
- Рыжая кобыла, на лбу белое пятно, и одно ухо висит.
- А сани?
- Извозчичьи. Новые сани, двадцать рублей дали. а за лошадь - двадцать
пять.
- А полушубок, армяк?
- Это тоже у Тасина, а другой - у солдатки. Тот самый, на чем поймались.
А остальную одежду, и торбу, сбрую - в сторожку на Лиговке.
- В какую сторожку?
- В караульный дом, номер 11. Туда все носят сторожу. Вот и все. А что
Петров на меня одного, так он брешет. Вместе были, вместе пили...
- Ну, вот и умный,- похвалил его Келчевский.- Теперь мы во всем живо
разберемся.
Он написал распоряжение о переводе арестованного в другую камеру и
отпустил его. Едва он ушел, как я вскочил и крепко пожал руку Келчевскому.
- Теперь они все у нас! Надо в Царское ехать!
- Прежде всего надо его сиятельству доклад изготовить.
На другой день о деле было доложено графу Шувалову, и он распорядился
тотчас начать энергичные розыски в Царском Селе, для чего командировал меня,
Келчевского и еще некоего Прудникова, чиновника особых поручений при
губернаторе.
Собственно, самое интересное начинается с этих пор. В этих розысках я не
раз рисковал жизнью, и может быть, поэтому дело это так запечатлелось в моей
памяти. Передо мной сейчас лежат сухие полицейские протоколы, а я вижу все
происшедшее как наяву, хотя с той поры прошло добрых сорок лет.
Итак, нам троим было поручено это дело, а собственно говоря - одному мне.
Но еще до назначения графом Шуваловым я принялся за розыск. Едва
стемнело, я переоделся оборванцем: рваные галоши на босу ногу, рваные брюки,
женская теплая кофта с порванным локтем, военная засаленная фуражка.
Подкрасил себе нос, сделал на лице два кровоподтека и, хотя на дворе было
изрядно холодно, вышел на улицу и смело пошел на окраину города, на
Лиговский канал.
В ту пору места за Московской заставой представляли собой совершенную
глушь. Вокруг простирались пустыри, не огороженные даже заборами, а у шоссе
стояли одинокие сторожки караульщиков от министерства путей сообщения, в
обязанности которых входило следить за порядком на шоссе. Эти крошечные
домики отстояли друг от друга примерно на двести саженей.
Туда-то я и направил свои шаги. Иванов указал на караулку под номером 11,
и я решил прежде всего осмотреть ее внутри и снаружи.
Одинокая караулка стояла саженях в пяти от шоссе. Два крошечных окна и
дверь выходили наружу, а с боков и сзади домик окружал невысокий забор. Тут
же, за домиком, протекала Лиговка, за ней чернел лес.
Место было глухое. Ветер шумел в лесу и гнал по небу тучи, сквозь которые
изредка пробивался месяц. Из двух окон сторожки на шоссе падал бледный свет.
Настоящий разбойничий притон!
Я осторожно подошел к караулке и заглянул в окно. Оно было завешено
ситцевой тряпкой, но ее края не доходили до косяков, и я видел все, что
происходило в комнате.
Комната была большая, с русской печью в углу. Вдоль стены тянулась
скамья. Перед скамьей стоял стол, а вокруг него - табуретки. На другой стене
висела всякая одежда.
За столом, прямо лицом к окну, сидел коренастый блондин, видимо, чухонец.
У него были светлые большие усы и изумительно голубые, какие-то детские
глаза. По всему чувствовалось, что он обладает недюжинной силой.
К его плечу прислонилась рослая красивая женщина. Другая женщина сидела к
окну спиной. На скамье восседал рослый мужчина в форменном кафтане с бляхой
и с трубкой в зубах.
На столе стояли зеленый полуштоф, бутылки с пивом и деревянная чашка с
каким-то хлебовом. Между присутствующими царило согласие, лица выражали
покой и довольство. Чухонец что-то говорил, взмахивая рукой, и все смеялись.
Я решился на отчаянный шаг и постучал в окошко.
Все вздрогнули и обернулись к окну. Чухонец вскочил, но потом опять сел.
Сторож пыхнул трубкой, медленно встал и пошел к двери.
Признаюсь, я дрожал - отчасти от холода, отчасти от волнения. Дверь
распахнулась, и в ее просвете показалась высокая фигура хозяина. Опираясь
плечом о косяк, он придерживал свободной рукой дверь.
- Кто тут? Чего надо? - грубо окрикнул он.
Я выступил на свет и снял картуз.
- Пусти, Бога ради, обогреться! - сказал я.- Иду в город, озяб, как
кошка.
- Много вас тут шляется! Иди дальше, пока собаку не выпустил!
Но я не отставал.
- Пусти, не дай издохнуть! У меня деньги есть, возьми, коли так не
пускаешь.
Этот аргумент смягчил сторожа.
- Ну, вались! - сказал он, давая дорогу, и, обратясь к чухонцу, громко
пояснил:
- Бродяга!
Я вошел и непритворно стал прыгать и колотить нога об ногу, так как
чувствовал, что они окоченели.
Все засмеялись. Я притворился обиженным.
- Походили бы в этом,- сказал я, сбрасывая с ноги галошу,- посмеялись бы!
- Издалека?
- С Колпина! Иду стрелять пока што...
- По карманам? - засмеялся сторож.
- Ежели очень широкий, а рука близко... Водочки бы, хозяин! Озяб!
- А деньги есть?
Я захватил с собой гривен семь мелкой монетой и высыпал теперь их на
стол.
- Ловко! Где сбондил?
Я прикинулся снова и резко ответил:
- Ты не помогал, не твое и дело...
- Ну, ну! Мое всегда цело будет! Садись, пей! Стефка, налей!
Сидевшая подле чухонца женщина взяла полуштоф и тотчас налила мне
стаканчик. Я чокнулся с чухонцем, выпил и полез в чашку, где были накрошены
свекла, огурцы и скверная селедка, что-то вроде винегрета.
Сторож, видимо, успокоился и сел напротив меня, снова взявшись за трубку.
Чухонец с голубыми глазами ребенка стал меня расспрашивать.
Я вспомнил историю одного беглого солдата и стал передавать ее, как свою
биографию.
Сторож слушал меня, одобрительно кивая головой. Чухонец два раза сам
налил мне водки.
- А где нынче ночевать будешь? - спросил меня сторож, когда я окончил.
- А в Лавре! - ответил я.
- Ночуй у меня,- вдруг к моей радости предложил сторож.- Завтра пойдешь.
Вот с ним,- он кивнул на чухонца.
Я равнодушно согласился.
- Как звать-то вас? - спросил я их.
- Сразу в наши записаться хочешь? - засмеялся сторож.- Ну что ж! И он
назвал всех.
- Меня Павлом зови. Павел Славинский, я тут сторожем. Это дочки мои, Анна
да Стефка - беспутная девка! Ха-ха-ха! А этого Мишкой звать. Вот и все. А
теперь иди, покажу, где тебе спать.
Я простился со всеми за руку, и он отвел меня в угол за печку. Там лежал
вонючий тюфяк и грязная подушка.
- Тут и спи. Тепло и не дует,- сказал он и вернулся в горницу.
Я видел свет и слышал голоса. Потом все смолкло. Мимо меня прошли дочери
хозяина и скрылись за дверью.
Павел с Мишкой о чем-то шептались, но я не мог разобрать их голосов.
Вдруг дом содрогнулся от ударов в дверь. Я насторожился. В ту же минуту
на меня пахнуло холодным воздухом, и раздался оглушительный голос.
- Водки, черт вас дери!
- Чего орешь, дурак! - ответил Павел.
- Дурак! Вам легко лаяться, а я, почитай, шесть часов на шоссе простоял,
так ничего себе!
- А чего стоял?
- Чего? Известно чего - проезжего ждал!
- Ну, дурак и есть! - послышался голос Мишки.- Ведь было сказано, пока
наших не выпустят, остановиться.
- Го, го! Дураки вы, если так решили. Остановитесь, все скажут - они и
душили. А их выручать надо.
- Лучше двое, чем все!
- Небось! Лучше ни одного...
- Жди, дурак! У них там завелся черт - Путилин. Всех вынюхает.
- А я ему леща в бок.
Я тихо засмеялся. Если бы знал Павел Славинский, кого он приютил у себя!
Они продолжали говорить с полной откровенностью.
- А у Сверчинского кто?
- Сашка с Митькою.
- А они как решили?
- Да как я! Душить...
И пришедший грубо расхохотался.
- Значит, к тебе добра и не носить, а?
- Зачем? Носить можешь, я куплю.
- Ну, то-то! Так бери!
На стол упало что-то тяжелое.
- Постой! - вдруг сказал Мишка.
Я услышал его шаги и тотчас раскинулся на тюфяке, притворившись спящим.
Мишка нагнулся и ткнул меня в бок. Я замычал и повернулся. Он отошел.
- Что принес? - почти тотчас раздался голос Павла.
- А ты гляди!..
Послышался легкий шум, что-то стукнуло, потом раздалось хлопанье по
чему-то мягкому. Разговор шел отрывочными фразами.
- Где достал?
- А тебе што?
- Нет, я так. Дрянь уж большая.
- Скажи пожалуйста, дрянь! За такую дрянь по сто рублей платят!
- Где как, а у меня красненькую.
- Красненькую! Да ты жид, что ли? И тут поднялся такой гвалт, что от него
впору было проснуться мертвому.
- Тише, вы, дьяволы! - закричал наконец Мишка.- Ведь тут...- и он не
договорил, вероятно, сделав жест.
- А ну его! - отозвался хозяин.- Он нашим будет! Ну, двадцать рублей - и
крышка!
Они опять стали кричать, потом на чем-то поладили.
- Ну, пошел,- сказал пришедший.
- Куда?
- А к соседу. Пить. Идем, что ли...
- Можно,- отозвался хозяин.- А ты?
- Кто же дом постережет? - ответил Мишка.- Нет, я останусь!
- Как хочешь...
- Ха-ха-ха! - загрохотал гость.- Он не соскучится!
- Мели-мели...
Послышалось шарканье ног, пахнуло холодным воздухом, хлопнула дверь. Все
стихло.
Через минуту Мишка прошел мимо меня и стукнул в дверь, за которую ушли
девушки.
- Стефка! - окликнул он.- Иди! Никого нет...
Он отошел. Почти тотчас скрипнула дверь, и мимо меня мелькнула Стефания,
босиком, в длинной холстинной рубашке.
Раздался звук поцелуя.
- Куда отец ушел?
- С Сашкой в девятый нумер. До утра будут.
И снова раздались поцелуи и несвязный шепот.
Интерес для меня окончился, и я заснул.
Было еще темно, когда Мишка разбудил меня и сказал:
- Я иду в город, иди и ты!
Я тотчас вскочил на ноги.
Мишка с его детскими, невинными глазами ребенка не производил впечатления
разбойника. Впоследствии во время своей службы я не раз имел случай
убедиться, насколько ошибочно мнение, что глаза есть "зеркало души".
Самого Славинского не было. Стефания лениво нацедила какой-то коричневой
бурды в кружку, предложив мне ее вместо кофе. Я выпил и взял картуз.
- Заходи,- просто сказала Стефания.- Отец покупает разные вещи!
- Это на руку! - весело ответил я.- Буду нынче же.
- Если не попадешься,- прибавил Мишка.
- Сразу-то? Шалишь!.. Ну, прощенья просим!
Я простился с девушкой за руку и пошел. Мишка задержался на минуту, потом
догнал меня.
- Хорошо спал? - спросил он.
- Как собака!
Мы сделали несколько шагов молча, потом Мишка стал говорить, сперва
издалека, потом прямее.
- Теперь в Питере вашего-то брата, беглых разных, пруд пруди! Только не
лафа им...
- А что?
- Ловят! Уж на что шустрые ребята, что извозчиков щупали, а и тех всех
переняли... Опять же, воров...
- Меня не поймают...
- Это почему?
- Потому один буду работать.
- И хуже. Обществом куда способнее! Тебе найдут, тебе укажут, действуй! А
там и вещи сплавят, и тебя укроют... Нет, одному хуже! Ты вот с вещами... А
куда идти? Иди к Павлу. Ты с ним сдружись, польза будет!
- А тебе есть польза? - спросил я смело.
Он усмехнулся.
- Много будешь знать - скоро состаришься! Походи к нему, увидишь. Ну, я в
сторону.
Мы дошли до Обводного канала.
- Прощай!
- Если что будет али ночевать негде, иди к Павлу!
- Ладно! - ответил я и, простившись, зашагал по улице.
Мишка скрылся в доме Тарасова.
Я нарочно делал крюки, путался на Сенной, петлял, а потом осторожно
юркнул в свою Подьяческую, где тогда жил.
Умывшись и переодевшись, я пошел в Нарвскую часть, где Келчевский
встретил меня радостным известием о командировке. Я засмеялся.
- Пока что я и до командировки половину знаю!
- Да ну? Что же?
- Это уж потом! - сказал я. - Вернемся, сразу же по следу пойдем.
- Отлично! Ну а теперь, когда же едем и куда?
- В Царское! Хоть сейчас!
- Ишь, какой прыткий! А Прудников?
- Ну, вы с ним и отправляйтесь, а я сейчас один,- решительно заявил я.
Келчевский тотчас согласился.
- Где же увидимся?
- А вы идите прямо в полицейское присутствие, я туда и заявлюсь.
- С Богом!
Келчевский пожал мне руку, и я отправился.
Поездка в Царское явилась для меня совершенно пустым делом. Я захватил с
собой шустрого еврея, Ицку Погилевича, который служил в городской страже, и
вместе с ним обделал все за два часа.
Взяв из полиции городовых, я явился прямо к содержагелям извозчичьего
двора, Ивану и Василию Дубовицким, и, пока их арестовывал, мой Ицка успел
отыскать и лошадь, и упряжь, проданные им моими арестантами.
Я отправил их в часть, а сам с Ицкой и двумя стражниками поскакал в
Кузьмино к крестьянину Тасину и опять без всякого сопротивления арестовал
его, а Ицка разыскал двое саней и полушубок со следами крови.
Мы привезли и этого Тасина, и все добро в управление полиции, и когда
приехали Келчевский и Прудников, я им представил и людей, и вещи, и полный
отчет.
Прудников восхитился моей быстротой и распорядительностью, а Келчевский
только засмеялся.
- Вы еще не знаете Ивана Дмитриевича! - сказал он.
В ответ на эти похвалы я указал на Ицку, прося отличить его. Между
прочим, это был очень интересный еврей.
Как он попал в стражники, я не знаю. Труслив он был как заяц, но как
сыщик - незаменим. Потом он долго служил у меня, и самые рискованные или
щекотливые расследования я всегда поручал ему.
Маленький, рыжий, с острым, как шило, носом, с крошечными глазками под
распухшими воспаленными веками, он производил впечатление ничтожности и с
этим видом полной приниженности проникал всюду.
У него был прямо гениальный нюх. Когда во время обыска все теряли надежду
найти что-нибудь, он вдруг вытаскивал вещи из трубы, из-за печки, а один раз
нашел украденные деньги у младенца в пеленках!
Но о нем еще будет немало воспоминаний...
Келчевский и Прудников, не теряя времени, тотчас приступили к допросу.
Первым вызвали Тасина. Тот тотчас повалился в ноги и стал виниться.
- Пришли двое и продают. Вещи хорошие и дешево. Разве я знал, что это
грабленое?
- А кровь на полушубке?
- Они сказали, что свинью кололи к празднику, оттого и кровь.
- А откуда они узнали тебя?
- Так пришли. Шли и зашли!
- Ты им говорил свое имя?
- Нет!
- А как же они тебя называют? Идите, говорят, к Константину Тасину...
Он сделал глупое лицо.
- Спросили у кого-нибудь...
- Так! Ну, а ты их знаешь?
- В первый раз видел и больше ни разу!
Прудников ничего больше не мог добиться. Тогда вмешался Келчевский.
- Слушай, дурень,- сказал он убедительным тоном,- ведь от твоего
запирательства тебе не добро, а только вред будет! Привезем тебя в
Петербург, там тебя твои продавцы в глаза уличат да еще наплетут на тебя. И
мы им поверим, а тебе нет, потому что ты и сейчас вот врешь и запираешься.
Тасин потупился.
- Иди! Мы вот других допросим, а ты пока что подумай!
И Келчевский велел увести Тасина, а на смену ему привести братьев по
очереди.
Первым вошел Иван Дубовицкий, высокий, здоровый парень, красавец.
- Попутал грех. Этих самых Петрова да Иванова я еще знал, когда они в
бегах тут околачивались. Первые воры, и, сказать правду, боялся я их. Не
пусти ночевать - двор спалят, потому и пускал. Ну а потом они, значит, в
Питер ушли, а там мне стали лошадок приводить и задешево. Я и брал. С одной
стороны, ваше благородие, дешево, а с другой стороны, боялся я их,-
чистосердечно сознался он.
- Знали вы, что это лошади убитых извозчиков?
Он замялся.
- Смекал, ваше благородие, а спросить не спрашивал. Боязно. Раз только
сказал им: "Вы, братцы, моих ребят не замайте!" Они засмеялись да и говорят:
"А ты пометь их!" Только и было разговора.
Его отослали, а на смену вызвали брата. Василий - полная
противоположность Ивану. Слабогрудый, бледный, испитой парень. Он тяжело
дышал и глухо кашлял.
- Ничего не знаю,- сказал он.- Брат всем делом владеет, а я больной, на
печи лежу.
- Знал ты бродяг Петрова и Иванова?
- Ходили такие. Раньше даже ночевали у нас. Брат очень опасался их.
Мы снова позвали Тасина. Слова Келчевского, видимо, оказали свое влияние.
- Припомнил я их,- сказал он сразу, как вошел. - Один - Петров, а другой
- Иванов. Петров тоже не Петров, а беглый какой-то... Познакомился я с ними,
когда они в Царском жили, а потом ушли в Питер и оттуда мне вещи привозили.
Их там шайка целая. Всех-то я не знаю и никого не знаю, а только главное
место, где они собираются,- это будки на шоссе.
- Девять и одиннадцать?
Тасин тотчас закивал головой.
- Вот, вот! У них все гнездо! Там они и живут, почитай, все!
- А кого ты знаешь из них?
- Только двоих и знаю.
Больше от него узнать было невозможно. Мы собрались уезжать. Двух
Дубовицких и Тасина при нас же отправили с конвоем в Петербург, а следом за
ними поехали и мы. Келчевский потирал руки.
- Ну, значит, эти душители все у нас!
- Надо думать!
- Скажите, пожалуйста,- обратился ко мне Прудников,- откуда вы узнали про
этих... ну, как их... сторожей?
- Про Славинского и Сверчинского? - ответил я. - Очень просто. Я был у
Славинского.
- Были?! - воскликнул Келчевский.
- Я в эту ночь ночевал у него в сторожке,- засмеялся я и описал все
происшедшее.
- Видимо, этот Мишка у них штука не малая,- окончил я.
- Значит, их всех арестовать можно?
- Можно, но надо уловить момент.
- Отлично! - засмеялся Прудников.- Сперва уловим момент, потом их!
Поручаем это всецело вам.
Я поклонился.
Мы приехали в Петербург. Я отправился домой отдохнуть и позвал к себе
Ицку, а Келчевский с Прудниковым поехали продолжать свои допросы.
- Слушай,- сказал я Погилевичу,- вот в чем дело...
Я рассказал ему про свою ночевку в будке, описал Мишку, Славинского,
девушек и окончил рассказ словами:
- Так вот, теперь надо, во-первых, выследить всех, кто там бывает, и
узнать их имена. Потом узнать, когда они там соберутся. И третье -
переловить их. Но это уже не наше дело. Наше дело - накрыть, понял?
- Ну и чего же тут не понять? - ответил Ицка.
- Ну тогда - шагай!
Ицка ушел и с этого же часа начал действовать.
Лично я был еще раз в разбойничьем гнезде для того, чтобы лучше осмотреть
его. Павел Славинский и Стефания приняли меня очень радушно. У них был тот
ночной гость, который увел Павла пьянствовать к соседу. Он оказался каким-то
Сашкой и потом причинил мне немало хлопот. Я сразу запомнил его зверскую
рожу.
Мишки не было, и как ни хотелось мне проникнуть к Сверчинскому, это не
удалось.
Павел вышел вместе со мной осмотреть шоссе и проводил меня до заставы.
- Приходи в конце недели,- сказал он.- Будет работа!
Но вместо меня за будкой отлично приглядывал мой Ицка.
Восьмого числа ночью ко мне пришел Ицка, бледный, усталый, встрепанный, и
сказал:
- Уф! Завтра ночью они все там будут.
- Откуда, узнал?
- Ну и не все ли равно? Завтра они будут уговариваться о делах, а Мишка
будет убивать на шоссе, и с Мишкой Калина. Этот Калина такой разбойник, уже
четверых убил...
- Где же соберутся?
- И тут, и там.
- Ну, завтра их и переловим! - сказал я и, невзирая на ночь, послал
уведомить Келчевского.
Рано утром я, Келчевский и Прудников собрались на совещание. Я изложил им
свой план. Мы возьмем с собой команду в четырнадцать человек, по семь в
каждую будку, из отборных людей. С одними пойдет Ицка, с другими - я. Дело
сделаем ночью. Они сойдутся поодиночке в назначенные пункты переодетыми, а
потом приедем мы и начнем облаву. Они согласились с моим планом.
Во главе отобранных стражников мы поставили двух силачей, городового
Смирного и стражника Петрушева. Они одни могли справиться с десятком.
Наступил вечер. Мы собрались и перед нами выстроились четырнадцать
бродяг.
- Так вот,- сказал я им,- по одному, по два идите за Московскую заставу
на Волховское шоссе. Ицка вам укажет места. В час ночи я там буду, и тогда
уже за работу!
- Рады стараться! - ответил Петрушев, и они ушли. Прудников был бледен от
волнения, Келчевский выпил здоровую порцию коньяку и только я один, скажу
без всякого хвастовства, чувствовал себя, как рыба в воде. Я верил в успех
предприятия, предстоящая опасность словно радовала меня, и - теперь я могу
сознаться - я видел в этом деле возможность отличиться и обратить на себя
внимание.
Кое-как мы досидели до двенадцати часов.
- Едем! - наконец сказал я.
Мы встали и тронулись в опасную экспедицию. Доехали до заставы и
приказали ямщику нас ждать, а сами пошли пешком.
Это приключение могло бы составить несколько страниц у романиста, но я, к
сожалению, не обладаю бойким пером писателя и пишу только неприкрашенную
правду.
Но все-таки не могу обойтись без описаний.
Ночь была ясная, но луны не было. Шагах в шести-восьми можно было
различить человека, и поэтому мы, хотя и переодетые блузниками, все-таки шли
не тесной группой, а гуськом. Я повел всех не прямо по шоссе, а стороной, по
самому берегу Лиговки.
На другой стороне чернел лес, кругом было мертвенно тихо, и среди этой
тишины, в сознании предстоящего риска, становилось немного жутко. Мне порой
казалось, что я слышу, как щелкают зубы у Прудникова, который шел тотчас за
мной.
Мы зашли в редкий кустарник. Голые прутья тянулись со всех сторон и
цеплялись за одежду. Вдруг прямо перед нами выросла фигура. Я невольно
опустил руку в карман, где у меня всегда лежал массивный кастет. Во все
времена этот кастет был единственным моим оружием.
- Это я,- произнес в темноте Ицка.
Прудников и Келчевский тотчас приблизились.
- Все готово?
- Все! - ответил Ицка.- Они все пьют, только Мишки нет.
- Не ждать же его,- сказал я.- А где наши?
- Здесь.
Ицка провел нас к самому берегу, и там мы увидели всех наших молодцов.
- Ну, за работу, братцы! - сказал я.- Помните: руки за лопатки - и
вязать! Оружия никакого.
- Слушаем! - ответил Смирнов.
- Ты, Петрушев, и вы...- я указал на каждого,- идите за Погилевичем и
ждите нас! А вы за мной!
Семь человек отделились и осторожно пошли вдоль берега. Я обратился к
Келчевскому и Прудникову:
- Ну, будем действовать! Вы и с вами трое станете позади дома, четверых я
возьму с собой. Идемте!
Мы прошли несколько саженей и очутились подле сторожки. Она стояла
мрачная, одинокая, из ее двух окошек, как и тогда, падал желтоватый свет.
Я остановился и отделил четверых.
- Как только свистну, срывайте дверь, если заперта. А теперь прячьтесь!
Я подошел к знакомой сторожке и смело ударил в дверь. Она отворилась
через минуту.
- Кто? - спросил Славинский, держа в зубах неизменную трубку.
- Впусти! Али своих не узнаешь? - ответил я.
- А,
...Закладка в соц.сетях
