Жанр: Криминал
40 лет среди грабителей и убийц
...казалось, что он снял комнату в Третьем Парголове - и приказал ввести
Бунакова.
Он вошел, издали поклонился и остановился. Я подозвал его подойти
поближе. Свет лампы падал Бунакову на лицо.
- Ну, расскажите, как вы все это сделали? - спросил я его.
- Ничего я не делал,- ответил он,- и ничего не знаю.
- Для чего же вы с Лиговки очутились в Парголове?
- Рассорился и уехал, ее там оставил.
- Отлично!
Я позвонил и молча подал рассыльному бумажку, на которой написал
требование привести извозчика и маляра. Несмотря на поздний час, я решил
довести дело до конца и послал за ними.
Прошло более получаса в совершенном молчании. Наконец явился рассыльный.
Я знаком приказал ввести извозчика и маляра. Бунаков увидел их и побледнел.
- Он?
- Он самый! - ответили они в один голос.
- Что же, вы и теперь будете отказываться, что убили Шаршавину и отвезли
ее труп на вокзал?
Бунаков переступил с ноги на ногу.
- Нет, зачем же...- ответил он.- Действительно, отвез... Мой грех...
Напугался и отвез.
Потом он рассказал свою историю.
Приехали они на Лиговку в ночь на субботу со второго на третье число.
День провели в номере вместе и вместе вечером пошли ко всенощной к Знаменью.
По дороге домой купили булок к чаю. Пришли, а ей дурно стало. Спазмы в
груди, конвульсии. Он ей грудь растирал, воды подал, чаем поил. Потом легли
спать, она на кровати, а он на полу. Утром в воскресенье проснулся, а она
холодная.
- Умерла. Я испугался, ну и сделал все, чтобы отстраниться,- закончил
рассказ Бунаков.
- Между тем, вскрытие показало, что Елена Шаршавина умерла от отравления.
В то же время из справок, присланных уфимским полицмейстером и
златоустинским исправником, выяснилось, что Бунаков был незаурядным
преступником. Простой крестьянин, он, будучи волостным старшиной, сумел
обманом купить у башкир пятьдесят две тысячи десятин земли совершенно без
денег и удачно заложить ее за большую сумму. Затем, когда в губернии было
введено земство, он, за неимением в уезде помещиков, был избран
председателем земской управы, но в то же время успел попасться в ряде
подлогов, в покушении на убийство, сидел в тюрьме полтора года и был
приговорен на пятнадцать лет ссылки в Сибирь с лишением прав. По этому делу
он и приехал хлопотать в Сенате об отмене приговора.
Бунакова судили и, несмотря на запирательство, обвинили в предумышленном
убийстве. Мотивы этого преступления так и остались нераскрытыми.
На струнке благотворительности
Редко в Петербурге бывают хорошие майские дни, однако они все-таки
бывают, и в такие дни благодушнее обычного настроен даже самый угрюмый
петербуржец.
В один из таких дней сидел дома отец Иоанн II, известный всему Петербургу
проповедник, славившийся оригинальностью и редкостью своих проповедей, что
собирало к нему в церковь всегда массу народа.
Отец Иоанн часа два назад вернулся из церкви. Пообедав, он перешел в
кабинет. Время от времени отрывался от чтения газет и благодушно смотрел в
раскрытое окно на ярко блестевшую под лучами солнца красавицу Неву. В
передней звякнул звонок.
"Кто бы это мог быть? - подумал про себя отец Иоанн, пока прислуга
открывала дверь.- Знакомые... Так не время. Какая-либо треба... Эх! И
отдохнуть не дадут".
В кабинете появилась прислуга.
- Батюшка, там человек какой-то вас спрашивает.
- Кто такой? Что ему нужно?
- Да так... Не разберешь, не то господин, не то простой... В черном
сюртуке, в пальто летнем сером. Говорит, что личное дело есть. Поговорить
желает, очень важное дело, мол... Нарочно для этого в Петербург приехал.
- Гм...- в раздумье произнес батюшка.- Ну, проси.
Прислуга вышла, и через минуту перед отцом Иоанном стоял среднего роста
сухощавый человек с черными, бегающими во все стороны глазами, с черными
усами и жиденькой черненькой же бородкой.
- Благословите, отец! - устремился он, сгибаясь и сложив корзиночкой обе
руки, увидев священника.
- Бог благословит... Во имя Отца и Сына,- проговорил батюшка, осеняя
пришедшего широким крестом.- Чем могу служить вам?
Посетитель поймал руку батюшки и подобострастно ее поцеловал.
- Я по важному делу, батюшка. По очень важному и секретному к вам делу.
Дело такое есть, которое хочу вам, как на исповеди, рассказать... как на
исповеди, батюшка! Только вам, лично, с глазу на глаз.
- Что ж, если такое важное дело, то рассказывайте. Но почему вы именно ко
мне обратились, а не...
- И об этом сейчас скажу, ваше благословение, только, пожалуйста, с глазу
на глаз,- проговорил, озираясь, сухощавый человечек.
- Да говорите, мы одни,- сказал батюшка.
- Нет уж, дверцу-то, дверцу-то позвольте припереть! - как-то тревожно
проговорил незнакомец.
После того как дверь в кабинет была заперта, батюшка и неожиданный
посетитель беседовали добрый час или даже два. Только о чем они говорили -
неизвестно. Когда матушка, знавшая, что муж любит, чтобы ему спустя
час-другой после обеда подавали стакан чаю с лимоном, подошла было к
кабинету, то натолкнулась на запертую дверь. Она постучала. Дверь отворил
сам батюшка. Он был, видимо, взволнован и даже вспотел.
- Прислать тебе чаю? - спросила матушка.
Батюшка замахал рукой.
- После, после, не мешай... Важное дело!
Он снова захлопнул дверь и заперся на замок. Наконец дверь отворилась, и
таинственный посетитель на цыпочках проследовал из кабинета. Отец Иоанн сам
проводил его до передней, и здесь между ними произошел прощальный разговор.
- Так значит, до двадцать девятого? - спросил уходящий.
- Да-да... До двадцать девятого! - подтвердил батюшка и захлопнул за
гостем дверь.
Двадцать девятого мая пристав первого участка К-ой части явился ко мне
вечером и сказал:
- Какая-то загадочная и интересная история.
- В чем дело?
- Да вот отец Иоанн II подал заявление в часть. Кто-то с ним ловкую шутку
сыграл. Мы уже составили протокол, словом, все оформили. Теперь уж, видно,
вам приниматься за розыски.
- А ну, покажите-ка заявление отца Иоанна. Пристав подал мне бумагу, и я
прочитал:
"Мая 20-го сего года зашел ко мне какой-то, дотоле мне неизвестный
человек, лет около 30-49, назвавший себя прибывшим из города Острова
(Псковской губ.) тамошним мещанином, торгующим льном, Василием Николаевичем
Ельбиновичем. Он рассказал мне о различных постигших его несчастиях, прося
меня спасти его от угрожающей его опасности одолжением ему на одну неделю
2000 руб. Убежденный его мольбами и клятвами о возвращении долга через одну
неделю, я дал ему просимое: 1300 руб. процентными бумагами и 700 руб.
кредитными билетами и сериями, без всякой расписки, единственно по
христианскому состраданию к его несчастному положению. Но прошло более
недели, а мой должник ко мне не является. Предполагая, что в этом случае я
обманут в чувствах моего сострадания к такому человеку, которого, может, и
не существует в г. Острове под названием В. Н. Ельбиновича, я вместе с сим
прошу заявить о том и сыскной полиции".
Далее подпись и все, как следует по форме. После же всего такой
характерный post scriptum: "До времени покорнейше прошу мое звание, имя и
фамилию не печатать в "Дневнике приключений".
Прочел я это заявление, посмотрел составленные по нему околоточным
протоколы с опросом отца И. П. и покрутил головой.
- Знаете ли, ведь это все не то,- сказал я приставу.
- Как так не то? - спросил он.
- А так. Есть здесь что-то недоговоренное. Ну, посудите сами, станет ли
кто давать две тысячи рублей человеку, пришедшему с улицы? Доброе сердце -
дело, конечно, хорошее. Но если в таком деле руководствоваться только добрым
сердцем, то что же тогда предъявлять претензии к воспользовавшемуся излишней
доверчивостью? Если отец П. дал человеку с бухты-барахты две тысячи рублей
без всяких расписок, без удостоверения о личности, о кредитоспособности,
единственно руководясь состраданием, то чего же он удивился, что ему не
отдают деньги? Никакого такого Ельбиновича в Острове, я наперед уверен, нет,
и занимайтесь дальше этим делом сами, а я отказываюсь... Так и передайте
отцу И. П.
- Мне, признаться, и самому многое странно в этом деле,- сказал пристав.-
Действительно, что-то странное...
Он ушел.
Пристав-то ушел, но через день или два у меня на квартире уже сидел отец
Иоанн. Это был очень симпатичный и представительный, весьма уже пожилой
человек. Прежде чем заехать, он писал мне, убедительно прося назначить ему,
в уважение к его положению, такое свидание и в такой час, чтобы это не было
при людях и не бросалось в глаза.
Отец Иоанн был заметно взволнован и несколько бледен.
- На старости лет каяться приходится, просить совета и доброй услуги,-
начал он.- Я расскажу вам сейчас со всей откровенностью случай, где я
сделался жертвой самого наглого мошенничества...
- Ах, пожалуйста, батюшка, именно с совершеннейшей и полнейшей
откровенностью! - попросил я.
- Как на духу! Ну, вот, послушайте.
И отец И. П. поведал мне действительно довольно любопытную историю.
Передаю ее по возможности собственными словами рассказчика.
Двадцатого мая, около часу или двух пополудни, является ко мне на
квартиру какой-то неизвестный мне человек, на вид лет тридцать - сорок, судя
по одежде - мещанин, лакей или мастеровой, и просит переговорить с ним "по
секрету, как на исповеди" (это его подлинные слова) о каком-то весьма важном
деле. Дело это он может открыть только мне, потому что, живя в городе
Острове, он много слышал обо мне хорошего от разных лиц, духовных и
светских.
А потому, никогда не бывавши, по его словам, в Петербурге, он, по совету
какого-то живущего в Острове старца девяноста трех лет, священника отца
Александра, а также и по указанию тамошнего монаха-сборщика, бывавшего в
Питере, по имени отец Рафаил, решился сесть на машину и приехать в
Петербург, чтобы переговорить со мной и передать мне тайну, которая давно
лежит у него на душе, а затем, через двадцать четыре часа, возвратиться в
Остров.
Приняв его у себя в кабинете и затворив дверь, я спросил его:
- Кто же вы такой, и в чем ваша тайна?
- Я,- отвечает он,- уже говорил вам, батюшка, что живу в Острове и
занимаюсь теперь закупкой и продажей льна, который отправляю в Ригу. А
прежде я служил в качестве управляющего в имении графа Ш. Зовут меня Василий
Николаевич Ельбинович. Тайна, которую я хочу доверить вам, состоит в
следующем.
Когда я жил у графа, то наложницей у него была полька по имени Антонина.
Граф как-то уехал за границу и оставил все свое имущество в распоряжение
Антонины. Между прочим, он передал ей шкатулку с золотыми империалами, тысяч
на шестьдесят. Антонина, по отъезде графа за границу, сошлась со мной, и во
время пожара, который случился в доме графа в его отсутствие, принесла эту
шкатулку с золотом ко мне и сказала: "Спрячь ее подальше, после мы
воспользуемся ей".
Я взял шкатулку и зарыл ее в саду, в таком месте, где отыскать ее
посторонним было трудно. Графу телеграфировали о пожаре, он отвечал, что
золото в огне не сгорает, а обращается в слиток, который он и велел отыскать
и переслать ему. Его люди все изрыли, а слитка не нашли.
Подозрение пало на Антонину, стали ее допрашивать, но она никому тайны не
открыла. Вскоре, однако, она заболела и, видя приближение смерти, открылась
ксендзу, что шкатулку с золотом передала мне.
Антонина умерла. Когда граф приехал, ксендз, желая ему угодить, передал
тайну исповеди Антонины. Началось следствие. Меня долго судили, но при
помощи адвоката, которому я заплатил до десяти тысяч, дело решилось так:
меня, Ельбиновича, оставить в подозрении и следить, не окажется ли у меня
больших денег, о чем дать знать суду, а ксендза за то, что он открыл тайну
исповеди, лишить сана и сослать в Сибирь.
Вот теперь, батюшка,- продолжал мнимый Ельбинович,- я не знаю, что и
делать с зарытыми в саду червонцами. Совесть меня замучила... Открыть правду
на суде - боюсь Сибири. И подумал я: зачем попутал меня лукавый затаить
столько денег, когда я, слава Богу. и своими проживу. Я человек вдовый, у
меня только один маленький сын. Если буду тратить золото в своем городе,
сейчас меня заподозрят. Как человек православный, я советовался на исповеди
с нашими островскими духовниками, предлагая им пожертвовать это золото на
бедных и на церкви, но они тоже побоялись принять столько золота. Вот тогда
отец Александр и посоветовал мне ехать в Петербург и там через какого-нибудь
священника передать эти деньги на благотворительные заведения золотом же или
разменять его на процентные бумаги.
А отец-то Рафаил, когда я собирался ехать в Питер, попался мне на станции
и спрашивает: "Ты куда, Василий Николаевич?" "В Петербург,- отвечаю,- по
делам. Надо мне посоветоваться с умным священником, только никогда я там не
был и никого не знаю". "А ты, как приедешь на Варшавскую станцию,- говорит
он мне,- спроси любого извозчика: где тут Общество, в котором живет отец П.?
Тебе всякий укажет его".
Я так и сделал, прямо с машины да к вам. Я слышал, батюшка, что вы во
многих благотворительных делах принимаете участие, так не угодно ли, я
двадцать девятого мая в десять часов утра привезу вам шкатулку с сорока или
больше тысячами золотом. Вы можете его разменять или так передать его на
богоугодные дела, иначе деньги мои даром пропадут. А мне достаньте к
понедельнику только две тысячи рублей бумагами.
Встретьте меня на вокзале, мы с вами вместе повезем шкатулку к вам на
дом, тут вы мне передадите две тысячи рублей, и я сейчас же отправлюсь
обратно.
Отец Иоанн замолчал. Затем вздохнул и продолжил:
- Да... Вот что рассказал мне этот плут. И если кого Бог захочет
наказать, то разум отымет... Представьте, я ему поверил! Мысль, что такие
большие деньги, зря пропадающие, можно употребить на дела богоугодные и
благотворительные, смутила меня.
Я подумал, обсудил обстоятельства дела. подверг мнимого Ельбиновича
некоторому допросу и еще более уверился в истинности его слов. Да! Я
согласился...
Старик покачал головой и опять помолчал.
- Итак, двадцать девятого мая к десяти часам утра,- продолжал он,-
приехал я на Варшавский вокзал. Смотрю, действительно, идет ко мне навстречу
Ельбинович со шкатулкой и тихо говорит: "Вот здесь ровно тридцать тысяч. А
вы привезли мне две тысячи?" "Поедемте,- говорю,- со мной, я посмотрю, что
вы мне привезли, и тогда дам вам две тысячи".- "Ах, батюшка, ужели вы такой,
что, получая тридцать тысяч, мне не доверяете и двух? Мне сейчас же нужно
ехать обратно, боюсь, за мной, кажется, следят. Я приеду к вам десятого июня
непременно и тогда узнаю, как вы распорядились моими деньгами".
По моему простодушию,- закончил отец Иоанн,- я доверился мнимому
благодетелю бедных, вручил ему пакет с двумя тысячами, простился с ним и
поехал домой.
Раскрываю шкатулку, крепко окованную жестью, и что же в ней нахожу?
Какую-то гарь, вроде коксовой пыли, а внутри кирпич, на котором надпись
"Соболев", очевидно, фамилия кирпичного заводчика...
Скажите, ради Бога, есть ли какая-нибудь возможность отыскать мошенника
при помощи тех билетов, какие я ему передал и номера которых перечислены в
протоколе? Что вообще мне делать?
Я выслушал повествование почтенного батюшки, развел руками и спросил:
- Неужели же вам, отец протоиерей, не пришло ни разу в голову, что
человек вам врет в глаза, и врет притом так, что все его вранье, как
говорится, белыми нитками шито?
Отец Иоанн сокрушенно вздохнул.
- Что поделать!.. Сам теперь вижу. Но уж верно, как я говорил, если Бог
захочет кого наказать, то прежде разум отымет... Представьте себе, я как-то
сразу всему поверил! Мысль за две тысячи рублей иметь чуть ли не пятьдесят
тысяч на дела благотворительности меня ослепила...
- Уж не знаю, что нам удастся сделать, - сказал я. - Прежде всего,
конечно, вы подадите мне обо всем этом форменное заявление и приложите опись
процентных бумаг, врученных вами мошеннику.
Отец Иоанн беспокойно заерзал на месте.
- Все будет держаться в надлежащем секрете,- сказал я.
Батюшка просветлел.
- У меня, признаться, есть и то и другое,- сказал он, вытаскивая бумаги.
- Только, пожалуйста, секретно. Вы сами понимаете...
- Понимаю-понимаю. Будьте покойны. Тем не менее,- продолжал я,- скажу вам
откровенно: трудное это дело! Разве что мошенник будет настолько неопытен,
что сразу же начнет разменивать процентные бумаги, если только он не
разменял их в день получения же... Особых, разительных примет у мошенника вы
не заметили?
- Нет! Лицо самое обыкновенное, незначительное. Жиденькая бородка, усики.
Носит фуражку с козырьком. С виду похож и на лакея, и на мещанина, и на
мастерового. Среднего роста.
- Ну, вот видите... Да таких тысячи ежедневно вы встретите на улице!
Отец протоиерей сокрушенно вздохнул.
- Да, правда! - произнес он уныло.- Но... Ельбинович? В Острове? -
полувопросительно сказал он.
- Я уверяю вас, что никакого Ельбиновича в Острове нет. Впрочем, наведем
справки. Постараемся, приложим все усилия, чтобы найти этого благотворителя.
- Да! Благотворитель! - произнес батюшка.
Я на всякий случай послал в полицию города Острова запрос, нет ли у них
такого мещанина Ельбиновича, сообщил банкам и конторам номера попавших в
руки мошенника серии и номера билетов... Но дело на этом пока и
остановилось.
Из Острова, как я и думал, пришло известие, что никакого Ельбиновича у
них нет, и я ломал голову над тем, как напасть на след этого искусного
мошенника.
Не прошло и нескольких дней, как новая проделка этого мошенника убедила
меня, что он здесь, живет и здравствует в Петербурге или около него.
Оказалось, что приблизительно в те же дни, когда он обстряпал "дельце" с
отцом Иоанном П., точь-в-точь такую же мошенническую штуку он проделал с
архимандритом Чер-го монастыря Мелетием.
Монах Чер-го монастыря встретил на Сенной площади неизвестного ему
человека, который вступил с ним в разговор и сказал, между прочим, что он
желает сделать большое пожертвование на монастырь, но предварительно хотел
бы переговорить с настоятелем монастыря архимандритом Мелетием. Монах
сообщил незнакомцу, что архимандрита можно видеть в такой-то день и час в
часовне Иоанна Богослова на углу Моховой и Пантелеймоновской улиц.
Неизвестный явился в указанное время к архимандриту и рассказал ему
следующую историю.
Свояченица его жила на содержании у графа Ш. Соблазнившись его
состоянием, она украла у него шкатулку, в которой находилось золота на
шестьдесят тысяч рублей. Золото это она передала ему. Вскоре в доме графа
случился пожар. Когда выбрасывали из окон вещи, свояченицу его нечаянно
ударили утюгом и убили на месте. Утайка шкатулки была обнаружена, и его
судили, но "оставили в подозрении" и уже много лет следят за ним, не
окажется ли у него большой суммы денег. Потому он и желает пожертвовать их
на монастырь. Ему же просит дать только три тысячи рублей наличными
кредитными билетами...
В назначенный день и час он доставил свою шкатулку с кирпичом и получил
три тысячи рублей. Словом, разыграл ту же историю, что и с отцом Иоанном П.
Подумал-подумал отец архимандрит... И дело очутилось у меня.
Но мошенника и след простыл. Видно, это был уже тертый калач. А главное -
это не была какая-либо шайка. Действовал он в одиночку и на струнке
благотворительности неплохо разыгрывал свои дела.
Я дал соответствующие указания агентам, но было ясно, что рассчитывать на
скорый успех трудно. Оставалось только ждать, что мошенник не
удовольствуется этими проделками и примется за них опять, или же ожидать
"случай" - этого могущественного помощника сыска.
На всякий случай я решил через агентов пустить слух, что вот, мол, есть
такие люди, которые являются к духовным лицам с целью такого-то и такого
обмана, поэтому необходимо таких задерживать и представлять куда следует.
Время шло, а мнимый Ельбинович как в воду канул...
Отец П. и архимандрит Мелетий не раз уже справлялись: не слышно ли чего?
Но ничего не было "слышно", как ни хотелось мне помочь духовным лицам.
В это же самое время я имел некоторые неприятности, небольшие, но все же
неприятности.
Прокурорский надзор пожаловался градоначальнику на то, что петербургское
управление сыскной полиции тормозит дело с крестьянином Себежского уезда
Витебской губернии, Иваном Москаленко. Несмотря на многократные напоминания,
петербургская полиция, мол, не дает о Москаленко справок, не принимает меры
к его задержанию, хотя есть основания предполагать, что он скрылся именно в
Петербурге.
В бумаге прокурора сообщалось, что чинам себежской уездной полиции еще в
марте этого 1884 года показалось подозрительным поведение крестьянина
Москаленко, который внезапно разбогател после кратковременного пребывания в
Петербурге в январе 1884 года, откуда он прислал на имя жены пятьсот рублей,
а по приезде проявлял большую расточительность.
У него был сделан обыск, причем были найдены деньги и разные ценные вещи,
что еще более утвердило полицию в убеждении, что Москаленко разбогател путем
преступления. Москаленко, однако, дав сбивчивые показания, скрылся, и вот
теперь петербургская сыскная полиция запрашивалась, не было ли в январе
таких преступлений, в которых были бы похищены найденные у Москаленко вещи,
и не находится ли Москаленко в Петербурге.
По правде говоря, неудивительно, что на многие запросы себежской полиции
у нас не отвечали, запросы были составлены столь неопределенно, показания
Москаленко изложены так, что ничего никто не мог понять. Мало ли
преступлений и воровства было в Петербурге в январе 1884 года!
Тем не менее, когда на медлительность и проволочки по этому делу начал
жаловаться прокурорский надзор и господин градоначальник передал мне эту
жалобу, я взял дело под свое личное наблюдение. Просмотрел бумаги и велел
составить себежской полиции, а также представителям суда ясные, толковые
бумаги с вопросами, ответы на которые нам нужно было знать. Были истребованы
также копии всех полицейских протоколов и подробные сведения о личности
Москаленко.
Как это часто бывает, дело решил случай. Пришли ответы на запросы о
Москаленко, и, просматривая их, я убедился, что в 1884 году он, несомненно,
занимался в Петербурге кражами. Впрочем, это легко было проверить, так как в
показаниях Москаленко были данные, позволяющие установить, где он жил, где
служил и так далее. Но вдруг взгляд мой упал на протокол, в который было
занесено показание одного из священников Себежского уезда. Узнав об обыске у
Москаленко и бегстве его, священник явился в полицию и заявил следующее.
К нему пришел незнакомый человек и рассказал, что служил управляющим у
графа К., у которого нажил большой капитал, что граф судился с ним из-за
этих денег, просудил все свое состояние, но спорный капитал остался у него и
хранится в Полоцке. Средств ехать в Полоцк у него нет, поэтому он просит
небольшую сумму на поездку, обещая за эту услугу вознаградить с лихвой.
Священник ему поверил, дал пятьдесят рублей и, конечно, после того с
должником своим не встречался.
- Ну и ну! - невольно вырвалось у меня.- Вот он где, Ельбинович-то наш!
Значит, практиковаться-то он начал с пятидесяти рублей в провинции, а потом
уж дошел до "благотворительности"... Постой, голубчик, уж теперь-то ты от
меня не уйдешь!
Я более не сомневался, что Москаленко, как опытный вор, находится в
Петербурге под чужим именем. Я направил сыщика для проверки, где он жил в
1884 году, какие и когда были совершены кражи, с кем он знался и был знаком.
Все пошло как по маслу. Выяснилось, между прочим, что у Москаленко была
любовница, вдова Антипова. Естественно было предположить, что и теперь они
продолжают знакомство. Я распорядился разыскать эту самую Антипову.
Оказалось, что живет она по Старо-Петербургскому проспекту и что
проживает с ней мещанин Васильев, который, как выяснилось при задержании, и
был тем самым Москаленко и тем самым... Ельбиновичем. В обнаружении своей
личности Москаленко, как человек неглупый, не запирался, а историям с отцом
Иоанном и архимандритом Мелетием придал совсем-таки нежелательный для них
характер.
Дело, по его словам, заключалось в том, что он действительно "поддел"
батюшек, но и они его, мол, надули! Один сунул в газетной бумаге вместо двух
тысяч рублей всего пятьдесят, и то старыми бумажками, а другой вместо трех
тысяч рублей дал всего сорок.
- Какие там пять тысяч рублей! Я и в глаза таких денег не видал! - уверял
мошенник, пытаясь осрамить и выставить в смешном виде отца Иоанна и
архимандрита.
Не поздоровилось бы им на суде от таких показаний. На это мошенник,
очевидно, и рассчитывал. Я решил во что бы то ни стало отыскать деньги.
- Врать ты можешь сколько угодно,- сказал я,- но деньги ты передал
Антиповой! Она созналась.
- Ну, если созналась, так пусть их покажет и отдаст вам,- сказал
Москаленко.
Очевидно, этот метод допроса не мог дать никакого результата. Но ведь и
он, и Антипова знали же, где деньги.
Антипова была видной, рослой и дебелой, тоже видавшей виды бабой.
- Послушай, матушка! Деньги ведь Москаленко
...Поділитися у соцмережах
