Жанр: Классика
Дворянское гнездо
..., обернувшись, встретился глазами с Марфой Тимофеевной.
- Лизочка, мне кажется, тебя мать зовет, - промолвила старушка.
Лиза тотчас встала и ушла.
Марфа Тимофеевна опять села в свой уголок. Лаврецкий начал прощаться с
нею.
- Федя, - сказала она вдруг.
- Что, тетушка?
- Ты честный человек?
- Как?
- Я спрашиваю тебя: честный ли ты человек?
- Надеюсь, да.
- Гм. А дай мне честное слово, что ты честный человек.
- Извольте. Но к чему это?
- Уж я знаю, к чему. Да и ты, мой кормилец, коли подумаешь хорошенько,
ведь ты не глуп, сам поймешь, к чему я это у тебя спрашиваю. А теперь
прощай, батюшка. Спасибо, что навестил; а слово сказанное помни, Федя, да
поцелуй меня. Ох, душа моя, тяжело тебе, знаю; да ведь и всем не легко. Уж
на что я, бывало, завидовала мухам: вот, думала я, кому хорошо на свете
пожить; да услыхала раз ночью, как муха у паука в лапках ноет, - нет, думаю,
и на них есть гроза. Что делать, Федя; а слово свое все-таки помни. Ступай.
Лаврецкий вышел с заднего крыльца и уже приближался к воротам... Его
нагнал лакей.
- Марья Дмитриевна приказали просить вас к ней пожаловать, - доложил он
Лаврецкому.
- Скажи, братец, что я не могу теперь... - начал было Федор Иваныч.
- Приказали очинно просить, - продолжал лакей, - приказали сказать, что
они одни.
- А разве гости уехали? - спросил Лаврецкий.
- Точно так-с, - возразил лакей и осклабился. Лаврецкий пожал плечами и
отправился вслед за ним.
Марья Дмитриевна сидела одна у себя в кабинете на вольтеровском кресле
и нюхала одеколон; стакан воды с флер-д'оранжем стоял возле нее на столике.
Она волновалась и как будто трусила.
Лаврецкий вошел.
- Вы желали меня видеть, - сказал он, холодно кланяясь.
- Да, - возразила Марья Дмитриевна и отпила немного воды. - Я узнала,
что вы прошли прямо к тетушке; я приказала вас просить к себе: мне нужно
переговорить с вами. Садитесь, пожалуйста. - Марья Дмитриевна перевела
дыхание. - Вы знаете, - продолжала она, - ваша жена приехала.
- Это мне известно, - промолвил Лаврецкий.
- Ну да, то есть я хотела сказать: она ко мне приехала, и я приняла ее;
вот о чем я хочу теперь объясниться с вами, Федор Иваныч. Я, слава богу,
заслужила, могу сказать, всеобщее уважение и ничего неприличного ни за что
на свете не сделаю. Хоть я и предвидела, что это будет вам неприятно, однако
я не решилась отказать ей, Федор Иваныч; она мне родственница - по вас:
войдите в мое положение, какое же я имела право отказать ей от дома, -
согласитесь?
- Вы напрасно волнуетесь, Марья Дмитриевна, - возразил Лаврецкий, - вы
очень хорошо сделали; я нисколько не сержусь. Я вовсе не намерен лишать Варвару
Павловну возможности видеть своих знакомых; сегодня я не вошел к вам
только потому, что не хотел встретиться с нею, - вот и все.
- Ах, как мне приятно слышать это от вас, Федор Иваныч, - воскликнула
Марья Дмитриевна, - впрочем, я всегда этого ожидала от ваших благородных
чувств. А что я волнуюсь - это не удивительно: я женщина и мать. А ваша
супруга... конечно, я не могу судить вас с нею - это я ей самой сказала; но
она такая любезная дама, что, кроме удовольствия, ничего доставить не может.
Лаврецкий усмехнулся и поиграл шляпой.
- И вот что я хотела вам еще сказать, Федор Иваныч, - продолжала Марья
Дмитриевна, слегка подвигаясь к нему, - если б вы видели, как она скромно
себя держит, как почтительна! Право, это даже трогательно. А если б вы
слышали, как она о вас отзывается! Я, говорит, перед ним кругом виновата; я,
говорит, не умела ценить его, говорит; это, говорит, ангел, а не человек.
Право, так и говорит: ангел. Раскаяние у ней такое... Я, ей-богу, и не
видывала такого раскаяния!
- А что, Марья Дмитриевна, - промолвил Лаврецкий, - позвольте
полюбопытствовать: говорят, Варвара Павловна у вас пела; во время своего
раскаяния она пела - или как?..
- Ах, как вам не стыдно так говорить! Она пела и играла для того
только, чтобы сделать мне угодное, потому что я настоятельно ее просила об
этом, почти приказывала ей. Я вижу, что ей тяжело, так тяжело; думаю, чем бы
ее развлечь, - да и слышала-то я, что талант у ней такой прекрасный!
Помилуйте, Федор Иваныч, она совсем уничтожена, спросите хоть Сергея
Петровича; убитая женщина, tout-a-fait {совершенно (франц.).}, что вы это?
Лаврецкий только плечами пожал.
- А потом, что это у вас за ангелочек эта Адочка, что за прелесть! Как
она мила, какая умненькая; по-французски как говорит; и по-русски понимает -
меня тетенькой назвала. И знаете ли, этак чтобы дичиться, как все почти дети
в ее годы дичатся, - совсем этого нет. На вас так похожа, Федор Иваныч, что
ужас. Глаза, брови... ну, вы, как есть - вы. Я маленьких таких детей не
очень люблю, признаться; но в вашу дочку просто влюбилась.
- Марья Дмитриевна, - произнес вдруг Лаврецкий, - позвольте вас
спросить, для чего вы это все мне говорить изволите?
- Для чего? - Марья Дмитриевна опять понюхала одеколон и отпила воды. -
А для того, Федор Иваныч, я это говорю, что... ведь я вам родственница, я
принимаю в вас самое близкое участие... я знаю, сердце у вас добрейшее.
Послушайте, mon cousin, я все-таки женщина опытная и не буду говорить на
ветер! простите, простите вашу жену, - Глаза Марьи Дмитриевны вдруг
наполнились слезами. - Подумайте: молодость, неопытность... ну, может быть,
дурной пример: не было такой матери, которая наставила бы ее на путь.
Простите ее, Федор Иваныч, она довольно была наказана.
Слезы закапали по щекам Марьи Дмитриевны; она не утирала их: она любила
плакать. Лаврецкий сидел как на угольях. "Боже мой, - думал он, - что же это
за пытка, что за день мне выдался сегодня!"
- Вы не отвечаете, - заговорила снова Марья Дмитриевна, - как я должна
вас понять? Неужели вы можете быть так жестоки? Нет, я этому верить не хочу.
Я чувствую, что мои слова вас убедили. Федор Иваныч, бог вас наградит за
вашу доброту, а вы примите теперь из рук моих вашу жену...
Лаврецкий невольно поднялся со стула; Марья Дмитриевна тоже встала и,
проворно зайдя за ширмы, вывела оттуда Варвару Павловну. Бледная, полуживая,
с опущенными глазами, она, казалось, отреклась от воякой собственной мысли,
от всякой воли - отдалась вся в руки Марьи Дмитриевны.
Лаврецкий отступил шаг назад.
- Вы были здесь! - воскликнул он.
- Не вините ее, - поспешно проговорила Марья Дмитриевна, - она ни за
что не хотела остаться, но я приказала ей остаться, я посадила ее за ширмы.
Она уверяла меня, что это еще больше вас рассердит; я и слушать ее не стала;
я лучше ее вас знаю. Примите же из рук моих вашу жену; идите, Варя, не
бойтесь, припадите к вашему мужу (она дернула ее за руку) - и мое
благословение...
- Постойте, Марья Дмитриевна, - перебил ее Лаврецкий глухим, но
потрясающим голосом. - Вы, вероятно, любите чувствительные сцены (Лаврецкий
не ошибался: Марья Дмитриевна еще с института сохранила страсть к некоторой
театральности); они вас забавляют; но другим от них плохо приходится.
Впрочем, я с вами говорить не буду: в _этой_ сцене не вы главное действующее
лицо. Что _вы_ хотите от меня, сударыня? - прибавил он, обращаясь к жене. -
Не сделал ли я для вас, что мог? Не возражайте мне, что не вы затеяли это
свидание; я вам не поверю, - и вы знаете, что я вам верить не могу. Что же
вы хотите? Вы умны, - вы ничего не делаете без цели. Вы должны понять, что
жить с вами, как я жил прежде, я не в состоянии; не оттого, что я на вас
сержусь, а оттого, что я стал другим человеком. Я сказал вам это на второй
же день вашего возвращения, и вы сами, в это мгновенье, в душе со мной
согласны. Но вы желаете восстановить себя в общем мнении; вам мало жить у
меня в доме, вы желаете жить со мной под одной кровлей - не правда ли?
- Я желаю, чтобы вы меня простили, - проговорила Варвара Павловна, не
поднимая глаз.
- Она желает, чтобы вы ее простили, - повторила Марья Дмитриевна.
- И не для себя, для Ады, - шепнула Варвара Павловна.
- Не для нее, для вашей Ады, - повторила Марья Дмитриевна.
- Прекрасно. Вы этого хотите? - произнес с усилием Лаврецкий. -
Извольте, я и на это согласен.
Варвара Павловна бросила на него быстрый взор, а Марья Дмитриевна
воскликнула: "Ну, слава богу!" - и опять потянула Варвару Павловну за руку.
- Примите же теперь от меня...
- Постойте, говорю вам, - перебил ее Лаврецкий. - Я соглашаюсь жить с
вами, Варвара Павловна, - продолжал он, - то есть я вас привезу в Лаврики и
проживу с вами, сколько сил хватит, а потом уеду - и буду наезжать. Вы
видите, я вас обманывать не хочу, но не требуйте больше ничего. Вы бы сами
рассмеялись, если бы я исполнил желание почтенной нашей родственницы и
прижал бы вас к своему сердцу, стал бы уверять вас, что... что прошедшего не
было, что срубленное дерево опять зацветет. Но я вижу: надо покориться. Вы
это слово не так поймете... это все равно. Повторяю... я буду жить с вами...
или нет, я этого обещать не могу... Я сойдусь с вами, буду вас снова считать
моей женой...
- Дайте же ей по крайней мере на том руку, - промолвила Марья
Дмитриевна, у которой давно высохли слезы.
- Я до сих пор не обманывал Варвару Павловну, - возразил Лаврецкий, -
она мне поверит и так. Я ее отвезу в Лаврнки - и помните, Варвара Павловна:
уговор наш будет считаться нарушенным, как только вы выедете оттуда. А
теперь позвольте мне удалиться.
Он поклонился обеим дамам и торопливо вышел вон.
- Вы не берете ее с собою, - крикнула ему вслед Марья Дмитриевна...
- Оставьте его, - шепнула ей Варвара Павловна и тотчас же обняла ее,
начала ее благодарить, целовать у ней руки, называть ее своей
спасительницей.
Марья Дмитриевна снисходительно принимала ее ласки; но в душе она не
была довольна ни Лаврецким, ни Варварой Павловной, ни всей подготовленной ею
сценой. Чувствительности вышло мало; Варвара Павловна, по ее мнению, должна
была броситься к ногам мужа.
- Как это вы меня не поняли, - толковала она, - ведь я вам сказала:
припадите.
- Этак лучше, милая тетушка; не беспокойтесь - все прекрасно, -
твердила Варвара Павловна.
- Ну, да ведь и он - холодный, как лед, - заметила Марья Дмитриевна. -
Положим, вы не плакали, да ведь я перед ним разливалась. В Лавриках запереть
вас хочет. Что ж, и во мне вам нельзя будет ездить? Все мужчины
бесчувственны, - сказала она в заключение и значительно покачала головой.
- Зато женщины умеют ценить доброту и великодушие, - промолвила Варвара
Павловна и, тихонько опустившись на колени перед Марьей Дмитриевной, обвила
ее полный стан руками и прижалась к ней лицом. Лицо это втихомолку
улыбалось, а у Марьи Дмитриевны опять закапали слезы.
А Лаврецкий отправился к себе, заперся в комнатке своего камердинера,
бросился на диван и пролежал так до утра.
На следующий день было воскресенье. Колокольный звон к ранней обедне не
разбудил Лаврецкого - он не смыкал глаз всю ночь, - но напомнил ему другое
воскресенье, когда он, по желанию Лизы, ходил в церковь. Он поспешно встал;
какой-то тайный голос говорил ему, что он и сегодня увидит ее там же. Он без
шума вышел из дома, велел сказать Варваре Павловне, которая еще спала, что
он вернется к обеду, и большими шагами направился туда, куда звал его
однообразно-печальный звон. Он пришел рано: почти никого еще не было в
церкви; дьячок на клиросе читал часы; изредка прерываемый кашлем, голос его
мерно гудел, то упадая, то вздуваясь. Лаврецкий поместился недалеко от
входа. Богомольцы приходили поодиночке, останавливались, крестились,
кланялись на все стороны; шаги их звенели в пустоте и тишине, явственно
отзываясь под сводами. Дряхлая старушонка в ветхом капоте с капюшоном стояла
на коленях подле Лаврецкого и прилежно молилась; ее беззубое, желтое,
сморщенное лицо выражало напряженное умиление; красные глаза неотвратимо
глядели вверх, на образа иконостаса; костлявая рука беспрестанно выходила из
капота и медленно и крепко клала большой широкий крест. Мужик с густой
бородой и угрюмым лицом, взъерошенный и измятый, вошел в церковь, разом стал
на оба колена и тотчас же принялся поспешно креститься, закидывая назад и
встряхивая голову после каждого поклона. Такое горькое горе сказывалось в
его лице, во всех его движениях, что Лаврецкий решился подойти к нему и
спросить его, что с ним. Мужик пугливо и сурово отшатнулся, посмотрел на
него... "Сын помер", - произнес он скороговоркой и снова принялся класть
поклоны... "Что для них может заменить утешения церкви?" - подумал Лаврецкий
и сам попытался молиться; но сердце его отяжелело, ожесточилось, и мысли
были далеко. Он все ждал Лизы - но Лиза не приходила. Церковь стала
наполняться народом; ее все не было. Обедня началась, дьякон уже прочитал
евангелие, зазвонили к достойной; Лаврецкий подвинулся немного вперед - и
вдруг увидел Лизу. Она пришла раньше его, но он ее не заметил; прижавшись в
промежуточек между стеной и клиросом, она не оглядывалась не шевелилась.
Лаврецкий не свел с нее глаз до самого конца обедни: он прощался с нею.
Народ стал расходиться, а она все стояла; казалось, она ожидала ухода
Лаврецкого. Наконец она перекрестилась в последний раз и пошла, не
оборачиваясь: с ней была одна горничная. Лаврецкий вышел вслед за ней из
церкви и догнал ее на улице; она шла очень скоро, наклонив голову и спустив
вуаль на лицо.
- Здравствуйте, Лизавета Михайловна, - сказал он громко, с
насильственной развязностью, - можно вас проводить?
Она ничего не сказала; он отправился с ней рядом.
- Довольны вы мной? - спросил он ее, понизив голос. - Вы слышали, что
вчера произошло?
- Да, да, - проговорила она шепотом, - это хорошо.
И она пошла еще быстрей.
- Вы довольны?
Лиза только головой кивнула.
- Федор Иваныч, - начала она спокойным, но слабым голосом, - я хотела
вас просить: не ходите больше к нам, уезжайте поскорей; мы можем после
увидеться - когда-нибудь, через год. А теперь сделайте это для меня;
исполните мою просьбу, ради бога.
- Я вам во всем готов повиноваться, Лизавета Михайловна; но неужели мы
так должны расстаться: неужели вы мне не скажете ни одного слова?..
- Федор Иваныч, вот вы теперь идете возле меня... А уж вы так далеко,
далеко от меня. И не вы одни, а...
- Договаривайте, прошу вас! - воскликнул Лаврецкий, - что вы хотите
сказать?
- Вы услышите, может быть... но что бы ни было, забудьте... нет, не
забывайте меня, помните обо мне.
- Мне вас забыть...
- Довольно, прощайте. Не идите за мной.
- Лиза, - начал было Лаврецкий...
- Прощайте, прощайте! - повторила она, еще ниже опустила вуаль и почти
бегом пустилась вперед.
Лаврецкий посмотрел ей вслед и, понурив голову, отправился назад по
улице. Он наткнулся на Лемма, который тоже шел, надвинув шляпу на нос и
глядя себе под ноги.
Они молча посмотрели друг на друга.
- Ну, что скажете? - проговорил наконец Лаврецкий.
- Что я скажу? - угрюмо возразил Лемм. - Ничего я не скажу. Все умерло,
и мы умерли (Alles ist todt, und wir sind todt). Ведь вам направо идти?
- Направо.
- А мне налево. Прощайте.
-----
На следующее утро Федор Иваныч с женою отправился в Лаврики. Она ехала
впереди в карете, с Адой и с Жюстиной; он сзади - в тарантасе. Хорошенькая
девочка все время дороги не отходила от окна кареты; она удивлялась всему:
мужикам, бабам, избам, колодцам, дугам, колокольчикам и множеству грачей;
Жюстина разделяла ее удивление; Варвара Павловна смеялась их замечаниям и
восклицаниям. Она была в духе; перед отъездом из города О... она имела
объяснение с своим мужем.
- Я понимаю ваше положение, - сказала она ему, - и он, по выражению ее
умных глаз, мог заключить, что она понимала его положение вполне, - но вы
отдадите мне хоть ту справедливость, что со мной легко живется; я не стану
вам навязываться, стеснять вас; я хотела обеспечить будущность Ады; больше
мне ничего не нужно.
- Да, вы достигли всех ваших целей, - промолвил Федор Иваныч.
- Я об одном только мечтаю теперь: зарыться навсегда в глуши; я буду
вечно помнить ваши благодеяния...
- Фи! полноте, - перебил он ее.
- И сумею уважать вашу независимость и ваш покой, - докончила она свою
приготовленную фразу.
Лаврецкий ей низко поклонился. Варвара Павловна поняла, что муж в душе
благодарил ее.
На второй день к вечеру прибыли они в Лаврики; неделю спустя Лаврецкий
отправился в Москву, оставив жене тысяч пять на прожиток, а на другой день
после отъезда Лаврецкого явился Паншин, которого Варвара Павловна просила не
забывать ее в уединении. Она его приняла как нельзя лучше, и до поздней ночи
высокие комнаты дома и самый сад оглашались звуками музыки, пенья и веселых
французских речей. Три дня прогостил. Паншин у Варвары Павловны; прощаясь с
нею и крепко пожимая ее прекрасные руки, он обещался очень скоро вернуться -
и сдержал свое обещание.
У Лизы была особая, небольшая комнатка во втором этаже дома ее матери,
чистая, светлая, с белой кроваткой, с горшками цветов по углам и перед
окнами, с маленьким письменным столиком, горкою книг и распятием на стене.
Комнатка эта прозывалась детской; Лиза родилась в ней. Вернувшись из церкви,
где ее видел Лаврецкий, -она тщательнее обыкновенного привела все у себя в
порядок, отовсюду смела пыль, пересмотрела и перевязала ленточками все свои
тетради и письма приятельниц, заперла все ящики, полила цветы и коснулась
рукою каждого цветка. Все это она делала не спеша, без шума, с какой-то
умиленной и тихой заботливостью на лице. Она остановилась, наконец, посреди
комнаты, медленно оглянулась и, подойдя к столу, над которым висело
распятие, опустилась на колени, положила голову на стиснутые руки и осталась
неподвижной.
Марфа Тимофеевна вошла и застала ее в этом положении. Лиза не заметила
ее прихода. Старушка вышла на цыпочках за дверь и несколько раз громко
кашлянула. Лиза проворно поднялась и отерла глаза, на которых сияли светлые,
непролившиеся слезы.
- А ты, я вижу, опять прибирала свою келейку, - промолвила Марфа
Тимофеевна, низко наклоняясь к горшку с молодым розаном. - Как славно
пахнет!
Лиза задумчиво посмотрела на свою тетку.
- Какое вы это произнесли слово! - прошептала она.
- Какое слово, какое? - с живостью подхватила старушка. - Что ты хочешь
сказать? Это ужасно, - заговорила она, вдруг сбросив чепец и присевши на
Лизиной кроватке, - это сверх сил моих: четвертый день сегодня, как я словно
в котле киплю; я не могу больше притворяться, что ничего не замечаю, не могу
видеть, как ты бледнеешь, сохнешь, плачешь, не могу, не могу.
- Да что с вами, тетушка? - промолвила Лиза, - я ничего...
- Ничего? - воскликнула Марфа Тимофеевна, - это ты другим говори, а не
мне! Ничего! А кто сейчас стоял на коленях? у кого ресницы еще мокры от
слез? Ничего! Да ты посмотри на себя, что ты сделала с своим лицом, куда
глаза свои девала? - Ничего! разве я не все знаю?
- Это пройдет, тетушка; дайте срок.
- Пройдет, да когда? Господи боже мой, владыко! неужели ты так его
полюбила? да ведь он старик, Лизочка. Ну, я не спорю, он хороший человек, не
кусается; да ведь что ж такое? все мы хорошие люди; земля не клином сошлась,
этого добра всегда будет много.
- Я вам говорю, все это пройдет, все это уже прошло.
- Слушай, Лизочка, что я тебе скажу, - промолвила вдруг Марфа
Тимофеевна, усаживая Лизу подле себя на кровати и поправляя то ее волосы, то
косынку. - Это тебе только так, сгоряча кажется, что горю твоему пособить
нельзя. Эх, душа моя, на одну смерть лекарства нет! Ты только вот скажи
себе: "Не поддамся, мол, я, ну его!" - и сама потом как диву дашься", как
оно скоро, хорошо проходит. Ты только потерпи.
- Тетушка, - возразила Лиза, - оно уже прошло, все прошло.
- Прошло! какое прошло! Вот у тебя носик даже завострился, а ты
говоришь: прошло. Хорошо "прошло!"
- Да, прошло, тетушка, если вы только захотите мне помочь, - произнесла
с внезапным одушевлением Лиза и бросилась на шею Марфе Тимофеевне. - Милая
тетушка, будьте мне другом, помогите мне, не сердитесь, поймите меня...
- Да что такое, что такое, мать моя? Не пугай меня, пожалуйста; я
сейчас закричу, не гляди так на меня; говори скорее, что такое!
- Я... я хочу... - Лиза спрятала свое лицо на груди Марфы Тимофеевны...
- Я хочу идти в монастырь, - проговорила она глухо.
Старушка так и подпрыгнула на кровати.
- Перекрестись, мать моя, Лизочка, опомнись, что ты это, бог с тобою, -
пролепетала она наконец, - ляг, голубушка, усни немножко; это все у тебя от
бессонницы, душа моя.
Лиза подняла голову, щеки ее пылали.
- Нет, тетушка, - промолвила она, - не говорите так; я решилась, я
молилась, я просила совета у бога; все кончено, кончена моя жизнь с вами.
Такой урок недаром; да я уж не в первый раз об этом думаю. Счастье ко мне не
шло; даже когда у меня были надежды на счастье, сердце у меня все щемило. Я
все знаю, и свои грехи, и чужие, и как папенька богатство наше нажил; я знаю
все. Все это отмолить, отмолить надо. Вас мне жаль, жаль мамаши, Леночки; но
делать нечего; чувствую я, что мне не житье здесь; я уже со всем простилась,
всему в доме поклонилась в последний раз; отзывает меня что-то; тошно мне,
хочется мне запереться навек. Не удерживайте меня, не отговаривайте,
помогите мне, не то я одна уйду...
Марфа Тимофеевна с ужасом слушала свою племянницу.
"Она больна, бредит, - думала она, - надо послать за доктором, да за
каким? Гедеоновский намедни хвалил какого-то; он все врет - а может быть, на
этот раз и правду сказал". Но когда она убедилась, что Лиза небольна и не
бредит, когда на все ее возраженья Лиза постоянно отвечала одним и тем же,
Марфа Тимофеевна испугалась и опечалилась не на шутку.
- Да ведь ты не знаешь, голубушка ты моя, - начала она ее уговаривать,
- какова жизнь-то в монастырях! Ведь тебя, мою родную, маслищем конопляным
зеленым кормить станут, бельище на тебя наденут толстое-претолстое; по
холоду ходить заставят; ведь ты всего этого не перенесешь, Лизочка. Это все
в тебе Araшины следы; это она тебя с толку сбила. Да ведь она начала с того,
что пожила, и в свое удовольствие пожила; поживи и ты. Дай мне по крайней
мере умереть спокойно, а там делай что хочешь. И кто ж это видывал, чтоб
из-за эдакой из-за козьей бороды, прости господи, из-за мужчины в монастырь
идти? Ну, коли тебе так тошно, съезди, помолись угоднику, молебен отслужи,
да не надевай ты черного шлыка на свою голову, батюшка ты мой, матушка ты
моя...
И Марфа Тимофеевна горько заплакала.
Лиза утешала ее, отирала ее слезы, сама плакала, но осталась
непреклонной. С отчаянья Марфа Тимофеевна попыталась пустить в ход угрозу:
все сказать матери... но и это не помогло. Только вследствие усиленных
просьб старушки Лиза согласилась отложить исполнение своего намерения на
полгода; зато Марфа Тимофеевна должна была дать ей слово, что сама поможет
ей и выхлопочет согласие Марьи Дмитриевны, если через шесть месяцев она не
изменит своего решения.
-----
С наступившими первыми холодами Варвара Павловна, несмотря на свое
обещание зарыться в глуши, запасшись денежками, переселилась в Петербург,
где наняла скромную, но миленькую квартиру, отысканную для нее Паншиным,
который еще раньше ее покинул О...скую губернию. В последнее время своего
пребывания в О... он совершенно лишился расположения Марьи Дмитриевны; он
вдруг перестал ее посещать и почти не выезжал из Лавриков. Варвара Павловна
его поработила, именно поработила: другим словом нельзя выразить ее
неограниченную, безвозвратную, безответную власть над ним.
Лаврецкий прожил зиму в Москве, а весною следующего года дошла до него
весть, что Лиза постриглась в Б......м монастыре, в одном из отдаленнейших
краев России.
ЭПИЛОГ
Прошло восемь лет. Опять настала весна... Но скажем прежде несколько
слов о судьбе Михалевича, Паншина, г-жи Лаврецкой - и расстанемся с ними.
Михалевич, после долгих странствований, попал, наконец, на настоящее свое
дело: он получил место старшего надзирателя в казенном заведении. Он очень
доволен своей судьбой, и воспитанники его ""обожают", хотя и передразнивают
его. Паншин сильно подвинулся в чинах и метит уже в директоры; ходит
несколько согнувшись: должно быть, Владимирский крест, пожалованный ему на
шею, оттягивает его вперед. Чиновник в нем взял решительный перевес над
художником; его все еще моложавое лицо пожелтело, волосы поредели, и он уже
не поет, не рисует, но втайне занимается литературой: написал комедийку,
вроде "пословиц", и так как теперь все пишущие непременно "выводят"
кого-нибудь или что-нибудь, то и он вывел в ней кокетку и читает ее
исподтишка двум-трем благоволящим к нему дамам. В брак он, однако, не
вступил, хотя много представлялось к тому прекрасных случаев: в этом
виновата Варвара Павловна. Что касается до нее, то она по-прежнему постоянно
живет в Париже: Федор Иваныч дал ей на себя вексель и откупился от нее, от
возможности вторичного неожиданного наезда. Она постарела и потолстела, но
все еще мила и изящна. У каждого человека есть свой идеал: Варвара Павловна
нашла свой - в драматических произведениях г-на Дюма-сына. Она прилежно
посещает театр, где выводятся на сцену чахоточные и чувствительные камелии;
быть г-жою Дош кажется ей верхом ч
...Закладка в соц.сетях
