Жанр: Классика
Дворянское гнездо
...ии...
- Ах, не говорите таких ужасных слов, - перебила его Варвара Павловна,
- пощадите меня, хотя... хотя ради этого ангела... - И, сказавши эти слова,
Варвара Павловна стремительно выбежала в другую комнату и тотчас же
вернулась с маленькой, очень изящно одетой девочкой на руках. Крупные русые
кудри падали ей на хорошенькое румяное личико, на большие черные заспанные
глаза; она и улыбалась, и щурилась от огня, и упиралась пухлой ручонкой в
шею матери.
- Ada, vois, c'est ton pere {Ада, смотри, это твой отец (франц.).}, -
проговорила Варвара Павловна, отводя от ее глаз кудри и крепко целуя ее, -
prie le avec moi {проси его вместе со мной (франц.).}.
- C'est ca papa {Так это папа (франц.).}, - залепетала девочка,
картавя.
- Oui, mon enfant, n'est-ce pas que tu l'aimes? {Да, мое дитя, не
правда ли, ты его любишь? {франц.).}
Но тут стало невмочь Лаврецкому.
- В какой это мелодраме есть совершенно такая сцена? - пробормотал он и
вышел вон.
Варвара Павловна постояла некоторое время на месте, слегка повела
плечами, отнесла девочку в другую комнату, раздела и уложила ее. Потом она
достала книжку, села у лампы, подождала около часу и, наконец, сама легла в
постель.
- Eh bien, madame? {Ну как, мадам? (франц.).} - спросила ее ее служанка
француженка, вывезенная ею из Парижа, снимая с нее корсет.
- Eh bien, Justine {Да так, Жюстина (франц.).}, - возразила она, - он
очень постарел, но, мне кажется, он все такой же добрый. Подайте мне
перчатки на ночь, приготовьте к завтрашнему дню серое платье доверху; да не
забудьте бараньих котлет для Ады... Правда, их здесь трудно найти; но надо
постараться.
- A la guerre comme a la guerre {На войне как на войне (франц.).}, -
возразила Жюстина и загасила свечку.
Более двух часов скитался Лаврецкий по улицам города. Пришла ему на
память ночь, проведенная в окрестностях Парижа. Сердце у него надрывалось, и
в голове, пустой и словно оглушенной, кружились все одни и те же мысли,
темные, вздорные, злые. "Она жива, она здесь", - шептал он с постоянно
возрождавшимся изумлением. Он чувствовал, что потерял Лизу, Желчь его
душила; слишком внезапно поразил его этот удар. Как мог он так легко
поверить вздорной болтовне фельетона, лоскуту бумаги? "Ну, я бы не поверил,
- подумал он, - какая была бы разница? Я бы не знал, что Лиза меня любит;
она сама бы этого не знала". Он не мог отогнать от себя образа, голоса,
взоров своей жены... и он проклинал себя, проклинал все на свете.
Измученный, пришел он перед утром к Лемму. Долго он не мог достучаться;
наконец в окне показалась голова старика в колпаке, кислая, сморщенная, уже
нисколько не похожая на ту вдохновенно суровую голову, которая, двадцать
четыре часа тому назад, со всей высоты своего художнического величия царски
глянула на Лаврецкого.
- Что вам надо? - спросил Лемм, - я не могу каждую ночь играть, я
декокт принял.
Но, видно, лицо у Лаврецкого было очень странно: старик сделал себе из
руки над глазами козырек, вгляделся в своего ночного посетителя и впустил
его.
Лаврецкий вошел в комнату и опустился на стул; старик остановился перед
ним, запахнув полы своего пестрого, дряхлого халата, ежась и жуя губами.
- Моя жена приехала, - проговорил Лаврецкий, поднял голову и вдруг сам
невольно рассмеялся.
Лицо Лемма выразило изумление, но он даже не улыбнулся, только крепче
завернулся в халат.
- Ведь вы не знаете, - продолжал Лаврецкий, - я воображал... я прочел в
газете, что ее уже нет на свете.
- О-о, это вы недавно прочли? - спросил Лемм.
- Недавно.
- О-о, - повторил старик и высоко поднял брови. - И она приехала?
- Приехала. Она теперь у меня; а я... я несчастный человек.
И он опять усмехнулся.
- Вы несчастный человек, - медленно повторил Лемм.
- Христофор Федорыч, - начал Лаврецкий, - возьметесь вы доставить
записку?
- Гм. Можно узнать, кому?
- Лиза в...
- А, да, да, понимаю. Хорошо. А когда нужно будет доставить записку?
- Завтра, как можно раньше.
- Гм. Можно послать Катрин, мою кухарку. Нет, я сам пойду.
- И принесете мне ответ?
- И принесу ответ.
Лемм вздохнул.
- Да, мой бедный молодой друг; вы, точно, - несчастный молодой человек.
Лаврецкий написал два слова Лизе: он известил ее о приезде жены, просил
ее назначить ему свидание, - и бросился на узенький диван лицом к стене; а
старик лег на постель и долго ворочался, кашляя и отпивая глотками свой
декокт.
Настало утро; оба они поднялись. Странными глазами поглядели они друг
на друга. Лаврецкому хотелось в этот миг убить себя. Кухарка Катрин принесла
им скверного кофе. Пробило восемь часов. Лемм надел шляпу и, сказавши, что
урок он дает у Калитиных в десять часов, но что он найдет приличный предлог,
отправился. Лаврецкий опять бросился на диванчик, и опять со дна его души
зашевелился горестный смех. Он думал о том, как жена выгнала его из дому; он
представлял себе положение Лизы, закрывал глаза и закидывал руки за голову.
Наконец Лемм вернулся и принес ему клочок бумаги, на котором Лиза начертила
карандашом следующие слова: "Мы сегодня не можем видеться; может быть -
завтра вечером. Прощайте". Лаврецкий сухо и рассеянно поблагодарил Лемма и
пошел к себе домой.
Он застал жену за завтраком; Ада, вся в буклях, в беленьком платьице с
голубыми ленточками, кушала баранью котлетку. Варвара Павловна тотчас
встала, как только Лаврецкий вошел в комнату, и с покорностью на лице
подошла к нему. Он попросил ее последовать за ним в кабинет, запер за собою
дверь и начал ходить взад и вперед; она села, скромно положила одну руку на
другую и принялась следить за ним своими все еще прекрасными, хотя слегка
подрисованными, глазами.
Лаврецкий долго не мог заговорить: он чувствовал, что не владел собою;
он видел ясно, что Варвара Павловна нисколько его не боялась, а показывала
вид, что вот сейчас в обморок упадет.
- Послушайте, сударыня, - начал он наконец, тяжело дыша и по временам
стискивая зубы, - нам нечего притворяться друг перед другом; я вашему
раскаянию не верю; да если бы оно и было искренно, сойтись снова с вами,
жить с вами - мне невозможно.
Варвара Павловна сжала губы и прищурилась. "Это отвращение, - подумала
она, - кончено! я для него даже не женщина".
- Невозможно, - повторил Лаврецкий и застегнулся доверху. - Я не знаю,
зачем вам угодно было пожаловать сюда: вероятно, у вас денег больше не
стало.
- Увы! вы оскорбляете меня, - прошептала Варвара Павловна.
- Как бы то ни было - вы все-таки, к сожалению, моя жена. Не могу же я
вас прогнать... и вот что я вам предлагаю. Вы можете сегодня же, если
угодно, отправиться в Лаврики, живите там; там, вы знаете, хороший дом; вы
будете получать все нужное, сверх пенсии... Согласны вы?
Варвара Павловна поднесла вышитый платок к лицу.
- Я вам уже сказала, - промолвила она, нервически подергивая губами, -
что я на все буду согласна, что бы вам ни угодно было сделать со мной; на
этот раз остается мне спросить у вас: позволите ли вы мне по крайней мере
поблагодарить вас за ваше великодушие?
- Без благодарности, прошу вас, эдак лучше, - поспешно проговорил
Лаврецкий. - Стало быть, - продолжал он, приближаясь к двери, - я могу
рассчитывать...
- Завтра же я буду в Лавриках, - промолвила Варвара Павловна,
почтительно поднимаясь с места. - Но, Федор Иваныч (Теодором она его больше
не называла)...
- Что вам угодно?
- Я знаю, я еще ничем не заслужила своего прощения; могу ли я надеяться
по крайней мере, что со временем...
- Эх, Варвара Павловна, - перебил ее Лаврецкий, - вы умная женщина, да
ведь и я не дурак; я знаю, что этого вам совсем не нужно. А я давно вас
простил; но между нами всегда была бездна.
- Я сумею покориться, - возразила Варвара Павловна и склонила голову. -
Я не забыла своей вины; я бы не удивилась, если бы узнала, что вы даже
обрадовались известию о моей смерти, - кротко прибавила она, слегка указывая
рукой на лежавший на столе, забытый Лаврецким нумер журнала.
Федор Иваныч дрогнул: фельетон был отмечен карандашом. Варвара Павловна
еще с большим уничижением посмотрела на него. Она была очень хороша в это
мгновенье. Серое парижское платье стройно охватывало ее гибкий, почти
семнадцатилетний стан, ее тонкая, нежная шея, окруженная белым воротничком,
ровно дышавшая грудь, руки без браслетов и колец - вся ее фигура, от
лоснистых волос до кончика едва выставленной ботинки, была так изящна...
Лаврецкий окинул ее злобным взглядом, чуть не воскликнул: "Brava!",
чуть не ударил ее кулаком по темени - и удалился. Час спустя он уже
отправился в Васильевское, а два часа спустя Варвара Павловна велела нанять
себе лучшую карету в городе, надела простую соломенную шляпу с черным вуалем
и скромную мантилью, поручила Аду Жюстине и отправилась к Калитиным: из
расспросов, сделанных ею прислуге, она узнала, что муж ее ездил к ним каждый
день.
День приезда жены Лаврецкого в город О..., невеселый для него день, был
также тягостным днем для Лизы. Не успела она сойти вниз и поздороваться с
матерью, как уже под окном раздался конский топот, и она с тайным страхом
увидела Паншина, въезжавшего на двор. "Он явился так рано для окончательного
объяснения", - подумала она - и не обманулась; повертевшись в гостиной, он
предложил ей пойти с ним в сад и потребовал решения своей участи. Лиза
собралась с духом и объявила ему, что не может быть его женой. Он выслушал
ее до конца, стоя к ней боком и надвинув на лоб шляпу; вежливо, но
измененным голосом спросил ее: последнее ли это ее слово и не подал ли он
чемнибудь повода к подобной перемене в ее мыслях? Потом прижал руку к
глазам, коротко и отрывисто вздохнул и отдернул руку от лица.
- Я не хотел пойти по избитой дороге, - проговорил он глухо, - я хотел
найти себе подругу по влечению сердца; но, видно, этому не должно быть.
Прощай, мечта! - Он глубоко поклонился Лизе и вернулся в дом.
Она надеялась, что он тотчас же уедет; но он пошел в кабинет к Марье
Дмитриевне и около часа просидел у ней. Уходя, он сказал Лизе: "Votre mere
vous appelle; adieu a jamais..." {"Ваша матушка вас зовет; прощайте
навсегда..." (франц.).} - сел на лошадь и от самого крыльца поскакал во вею
прыть. Лиза вошла к Марье Дмитриевне и застала ее в слезах: Паншин сообщил
ей свое несчастие.
- За что ты меня убила? За что ты меня убила? - так начала свои жалобы
огорченная вдова. - Кого тебе еще нужно? Чем он тебе не муж? Камер-юнкер! не
интересан! Он в Петербурге на любой фрейлине мог бы жениться. А я-то, я-то
надеялась! И давно ли ты к нему изменилась? Откуда-нибудь эта туча надута,
не сама собой пришла. Уж не тот ли фофан? Вот нашла советчика!
- А он-то, мой голубчик, - продолжала Марья Дмитриевна, - как он
почтителен, в самой печали как внимателен! Обещался не оставлять меня. Ах, я
этого не перенесу! Ах, у меня голова смертельно разболелась! Пошли ко мне
Палашку. Ты убьешь меня, если не одумаешься, слышишь? - И, назвав ее раза
два неблагодарною, Марья Дмитриевна услала Лизу.
Она отправилась в свою комнату. Но не успела она еще отдохнуть от
объяснения с Паншиным и с матерью, как на нее опять обрушилась гроза, и с
такой стороны, откуда она меньше всего ее ожидала. Марфа Тимофеевна вошла к
ней в комнату и тотчас захлопнула за собою дверь. Лицо старушки было бледно,
чепец сидел набоку, глаза ее блестели, руки, губы дрожали. Лиза изумилась:
она никогда еще не видала своей умной и рассудительной тетки в таком
состоянии.
- Прекрасно, сударыня, - начала Марфа Тимофеевна трепетным и
прерывистым шепотом, - прекрасно! У кого ты это только выучилась, мать
моя... Дай мне воды; я говорить не могу.
- Успокойтесь, тетушка, что с вами? - говорила Лиза, подавая ей стакан
воды. - Ведь вы сами, кажется, не жаловали господина Паншина.
Марфа Тимофеевна отставила стакан.
- Пить не могу: зубы себе последние выбью. Какой тут Паншин? К чему тут
Паншин? А ты лучше мне скажи, кто тебя научил свидания по ночам назначать,
а, мать моя?
Лиза побледнела.
- Ты, пожалуйста, не вздумай отговариваться, - продолжала Марфа
Тимофеевна. - Шурочка сама все видела и мне сказала. Я ей запретила болтать,
а она не солжет.
- Я и не отговариваюсь, тетушка, - чуть слышно промолвила Лиза.
- А-а! Так вот как, мать моя; ты свидание ему назначила, этому старому
греховоднику, смиреннику этому?
- Нет.
- Как же так?
- Я сошла вниз в гостиную за книжкой: он был в саду - и позвал меня.
- И ты пошла? Прекрасно. Да ты любишь его, что ли?
- Люблю, - отвечала тихим голосом Лиза.
- Матушки мои! она его любит! - Марфа Тимофеевна сдернула с себя чепец.
- Женатого человека любит! а? любит!
- Он мне сказывал... - начала Лиза.
- Что он тебе сказывал, соколик эдакой, что-о?
- Он мне сказывал, что жена его скончалась.
Марфа Тимофеевна перекрестилась.
- Царство ей небесное, - прошептала она, - пустая была бабенка - не тем
будь помянута. Вот как: вдовый он, стало быть. Да он, я вижу, на все руки.
Одну жену уморил, да и за другую. Каков тихоня? Только вот что скажу тебе,
племянница: в наши времена, как я молода была, девкам за такие проделки
больно доставалось. Ты не сердись на меня, мать моя; за правду одни дураки
сердятся. Я и отказать ему велела сегодня. Я его люблю, но этого я ему
никогда не прощу. Вишь, вдовый! Дай-ка мне воды. А что ты Паншина с носом
отослала, за это ты у меня молодец; только не сиди ты по ночам с этой козьей
породой, с мужчинами; не сокрушай ты меня, старуху! А то ведь я не все
ласкаться - я и кусаться умею... Вдовый!
Марфа Тимофеевна ушла, а Лиза села в уголок и заплакала. Горько ей
стало на душе; не заслужила она такого униженья. Не веселостью сказывалась
ей любовь: во второй раз плакала она со вчерашнего вечера. В ее сердце едва
только родилось то новое, нежданное чувство, я уже как тяжело поплатилась
она за него, как грубо коснулись чужие руки ее заветной тайны! Стыдно, и
горько, и больно было ей: но ни сомненья, ни страха в ней не было, - и
Лаврецкий стал ей еще дороже. Она колебалась, пока сама себя не понимала; но
после того свидания, после того поцелуя - она уже колебаться не могла; она
знала, что любит, - и полюбила честно, не шутя, привязалась крепко, на всю
жизнь - и не боялась угроз: она чувствовала, что насилию не расторгнуть этой
связи.
Марья Дмитриевна очень встревожилась, когда ей доложили о приезде
Варвары Павловны Лаврецкой; она даже не знала, принять ли ее: она боялась
оскорбить Федора Иваныча. Наконец любопытство превозмогло. "Что ж, -
подумала она, - ведь она тоже родная, - и, усевшись в креслах, сказала
лакею: - Проси!" Прошло несколько мгновений; дверь отворилась; Варвара
Павловна быстро, чуть слышными шагами приблизилась к Марье Дмитриевне и, не
давая ей встать с кресел, почти склонила перед ней колени.
- Благодарствуйте, тетушка, - начала она тронутым и тихим голосом
по-русски, - благодарствуйте; я не надеялась на такое снисхожденье с вашей
стороны; вы добры, как ангел.
Сказавши эти слова, Варвара Павловна неожиданно овладела одной рукой
Марьи Дмитриевны и, слегка стиснув ее в своих бледно-лиловых жувеневских
перчатках, подобострастно поднесла ее к розовым и полным губам. Марья
Дмитриевна совсем потерялась, увидев такую красивую, прелестно одетую
женщину почти у ног своих; она не знала, как ей быть: и руку-то свою она у
ней отнять хотела, и усадить-то ее она желала, и сказать ей что-нибудь
ласковое; она кончила тем, что приподнялась и поцеловала Варвару Павловну в
гладкий и пахучий лоб. Варвара Павловна вся сомлела под этим поцелуем.
- Здравствуйте, bonjour, - сказала Марья Дмитриевна, - конечно, я не
воображала... впрочем, я, конечно, рада вас видеть. Вы понимаете, милая моя,
- не мне быть судьею между женой и мужем...
- Мой муж во всем прав, - перебила ее Варвара Павловна, - я одна
виновата.
- Это очень похвальные чувства, - возразила Марья Дмитриевна, - очень.
Давно вы приехали? Видели вы его? Да сядьте же, пожалуйста.
- Я вчера приехала, - отвечала Варвара Павловна, смиренно садясь на
стул, - я видела Федора Иваныча, я говорила с ним.
- А! Ну, и что же он?
- Я боялась, что мой внезапный приезд возбудит его гнев, - продолжала
Варвара Павловна, - но он не лишил меня своего присутствия.
- То есть он не... Да, да, понимаю, - промолвила Марья Дмитриевна. - Он
только с виду немного груб, а сердце у него мягкое.
- Федор Иваныч не простил меня; он не хотел меня выслушать... Но он был
так добр, что назначил мне Лаврики местом жительства.
- А! прекрасное именье!
- Я завтра же отправляюсь туда, в исполнение его воли; но я почла
долгом побывать прежде у вас.
- Очень, очень вам благодарна, моя милая. Родных никогда забывать не
следует. А знаете ли, я удивляюсь, как вы хорошо говорите по-русски. C'est
etonnant {Это удивительно (франц.).}.
Варвара Павловна вздохнула.
- Я слишком долго пробыла за границей, Марья Дмитриевна, я это знаю; но
сердце у меня всегда было русское, и я не забывала своего отечества.
- Так, так; это лучше всего. Федор Иваныч вас, однако, вовсе не
ожидал... Да; поверьте моей опытности: la patrie avant tout {отечество
прежде всего (франц.).}. Ах, покажите, пожалуйста, что это у вас за
прелестная мантилья?
- Вам она нравится? - Варвара Павловна проворно опустила ее с плеч. -
Она очень простенькая, от madame Baudran.
- Это сейчас видно. От madame Baudran... Как мило и с каким вкусом! Я
уверена, вы привезли с собой множество восхитительных вещей. Я бы хоть
посмотрела.
- Весь мой туалет к вашим услугам, любезнейшая тетушка. Если позволите,
я могу кое-что показать вашей камеристке. Со мной служанка из Парижа -
удивительная швея.
- Вы очень добры, моя милая. Но, право, мне совестно.
- Совестно.... - повторила с упреком Варвара Павловна. - Хотите вы меня
осчастливить - распоряжайтесь мною, как вашей собственностью!
Марья Дмитриевна растаяла.
- Vous etes charmante {Вы очаровательны (франц.).}, - проговорила она.
- Да что же вы не снимаете вашу шляпу, перчатки?
- Как? вы позволяете? - спросила Варвара Павловна и слегка, как бы с
умиленьем, сложила руки.
- Разумеется; ведь вы обедаете с нами, я надеюсь. Я... я вас познакомлю
с моей дочерью. - Марья Дмитриевна немного смутилась. "Ну! куда ни шло!" -
подумала она. - Она сегодня что-то нездорова у меня.
- О, ma tante {тетушка (франц.).}, как вы добры! - воскликнула Варвара
Павловна и поднесла платок к глазам.
Казачок доложил о приходе Гедеоновского. Старый болтун вошел, отвешивая
поклоны и ухмыляясь. Марья Дмитриевна представила его своей гостье. Он
сперва было сконфузился; но Варвара Павловна так кокетливо-почтительно
обошлась с ним, что у него ушки разгорелись, и выдумки, сплетни, любезности
медом потекли с его уст. Варвара Павловна слушала его, сдержанно улыбалась и
сама понемногу разговорилась. Она скромно рассказывала о Париже, о своих
путешествиях, о Бадено; раза два рассмешила Марью Дмитриевну и всякий раз
потом слегка вздыхала и как будто мысленно упрекала себя в неуместной
веселости; выпросила позволение привести Аду; снявши перчатки, показывала
своими гладкими, вымытыми мылом a la guimauve {алфейным (франц.).} руками,
как и где носятся воланы, рюши, кружева, шу; обещалась принести стклянку с
новыми английскими духами: Victoria's Essence {духи королевы Виктории
(англ.).}, и обрадовалась, как дитя, когда Марья Дмитриевна согласилась
принять ее в подарок; всплакнула при воспоминании о том, какое чувство она
испытала, когда в первый раз услыхала русские колокола: "Так глубоко
поразили они меня в самое сердце", - промолвила она.
В это мгновенье вошла Лиза.
С утра, с самой той минуты, когда она, вся похолодев от ужаса, прочла
записку Лаврецкого, Лиза готовилась к встрече с его женою; она
предчувствовала, что увидит ее. Она решилась не избегать ее, в наказание
своим, как она назвала их, преступным надеждам. Внезапный перелом в ее
судьбе потряс ее до основания; в два каких-нибудь часа ее лицо похудело; но
она и слезинки не проронила. "Поделом!", - говорила она самой себе, с трудом
и волнением подавляя в душе какие-то горькие, злые, ее самое пугавшие
порывы. "Ну, надо идти!" - подумала она, как только узнала о приезде
Лаврецкой, и она пошла... Долго стояла она перед дверью гостиной, прежде чем
решилась отворить ее; с мыслью "Я перед нею виновата" - переступила она
порог и заставила себя посмотреть на нее, заставила себя улыбнуться. Варвара
Павловна пошла ей навстречу, как только увидала ее, и склонилась перед ней
слегка, но все-таки почтительно. "Позвольте мне рекомендовать себя, -
заговорила она вкрадчивым голосом, - ваша maman так снисходительна ко мне,
что я надеюсь, что и вы будете... добры". Выражение лица Варвары Павловны,
когда она сказала это последнее слово, ее хитрая улыбка, холодный и в то же
время мягкий взгляд, движение ее рук и плечей, самое ее платье, все ее
существа - возбудили такое чувство отвращения в Лизе, что она ничего не
могла ей ответить и через силу протянула ей руку. "Эта барышня брезгает
мною", - подумала Варвара Павловна, крепко стискивая холодные пальцы Лизы и,
обернувшись к Марье Дмитриевне, промолвила вполголоса: "Mais elle est
delicieuse!" {"Да она прелестна!" (франц.).} Лиза слабо вспыхнула: насмешка,
обида послышались ей в этом восклицании; но она решилась не верить своим
впечатлениям и села к окну за пяльцы. Варвара Павловна и тут не оставила ее
в покое: подошла к ней, начала хвалить ее вкус, ее искусство... Сильно и
болезненно забилось сердце у Лизы: она едва переломила себя, едва усидела на
месте. Ей казалось, что Варвара Павловна все знает и, тайно торжествуя,
подтрунивает над ней. К счастью ее, Гедеоновский заговорил с Варварой
Павловной и отвлек ее внимание. Лиза склонилась над пяльцами и украдкой
наблюдала за нею. "Эту женщину, - думала она, - любил _он_". Но она тотчас
же изгнала из головы самую мысль о Лаврецком: она боялась потерять власть
над собою; она чувствовала, что голова у ней тихо кружилась. Марья
Дмитриевна заговорила о музыке.
- Я слышала, моя милая, - начала она, - вы удивительная виртуозка.
- Я давно не играла, - возразила Варвара Павловна, немедленно садясь за
фортепьяно, и бойко пробежала пальцами по клавишам. - Прикажете?
- Сделайте одолжение.
Варвара Павловна мастерски сыграла блестящий и трудный этюд Герца. У
ней было очень много силы и проворства.
- Сильфида! - воскликнул Гедеоновский.
- Необыкновенно! - подтвердила Марья Дмитриевна. - Ну, Варвара
Павловна, признаюсь, - промолвила она, в первый раз называя ее по имени, -
удивили вы меня; вам хоть бы концерты давать. Здесь у нас есть музыкант,
старик, из немцев, чудак, очень ученый; он Лизе уроки дает; тот просто от
вас с ума сойдет.
- Лизавета Михайловна тоже музыкантша? - спросила Варвара Павловна,
слегка обернув к ней голову.
- Да, она играет недурно и любит музыку; но что это значит перед вами?
Но здесь есть еще один молодой человек; вот с кем вы должны познакомиться.
Это - артист в душе и сочиняет премило. Он один может вас вполне оценить.
- Молодой человек? - проговорила Варвара Павловна. - Кто он такой?
Бедный какой-нибудь?
- Помилуйте, первый кавалер у нас, да не только у нас - et a
Petersbourg. Камер-юнкер, в лучшем обществе принят. Вы, наверное, слыхали о
нем: Паншин, Владимир Николаич, Он здесь по казенному поручению... будущий
министр, помилуйте!
- И артист?
- Артист в душе, и такой любезный. Вы его увидите. Он все это время
очень часто у меня бывал; я пригласила его на сегодняшний вечер; _надеюсь_,
что он приедет, - прибавила Марья Дмитриевна с коротким вздохом и косвенной
горькой улыбкой.
Лиза поняла значение этой улыбки; но ей было не до того.
- И молодой? - повторила Варвара Павловна, слегка модулируя из тона в
тон.
- Двадцати восьми лет - и самой счастливой наружности. Un jeune homme
accompli {Вполне светский молодой человек (франц.).}, помилуйте.
- Образцовый, можно сказать, юноша, - заметил Гедеоновский.
Варвара Павловна внезапно заиграла шумный штраусовский вальс,
начинавшийся такой сильной и быстрой трелью, что Гедеоновский даже
вздрогнул; в самой середине вальса она вдруг перешла в грустный мотив и
кончила ариею из "Лучии": Fra poco... {Вскоре затем... (итал.).} Она
сообразила, что веселая музыка нейдет к ее положению. Ария из "Лучии", с
ударениями на чувствительных нотках, очень растрогала Марью Дмитриевну.
- Какая душа, - проговорила она вполголоса Гедеоновскому.
- Сильфида! - повторил Гедеоновский и поднял глаза к небу.
Настал час обеда. Марфа Тимофеевна сошла сверху, когда уже суп стоял на
столе. Она очень сухо обошлась с Варварой Павловной, отвечала полусловами на
ее любезности, не глядела на нее. Варвара Павловна сама скоро поняла, что от
этой старухи толку не добьешься, и перестала заговаривать с нею; зато Марья
Дмитриевна стала еще ласковей с своей гостьей: невежливость тетки ее
рассердила. Впрочем, Марфа Тимофеевна не на одну Варвару Павловну не
глядела: она и на Лизу не глядела, хотя глаза так и блестели у ней. Она
сидела, как каменная, вся желтая, бледная, с сжатыми губами - и но ела
ничего. Лиза казалась спокойной; и точно: у ней на душе тише стало; странная
бес
...Закладка в соц.сетях
