Жанр: Классика
Рассказы
...е ближе да за руку его.
- Вы невежа, - говорит, - милостивый государь!
Даром что тоненький, молоденький, как девушка красная, а какой задорный:
глазенки горят, вот так съесть его хочет. Большой-то гость мужчина здоровый,
высокий, куда Нехлюдову!
- Что-о? - говорит, - я невежа!
Да как закричит, да как замахнется на него. Тут подскочили, кто был, за руки их
поймали обоих, растащили.
Тары да бары, Нехлюдов говорит:
- Пусть он мне удовлетворенье даст, он меня оскорбил, дескать, - т. е. дуэль
хотел с ним иметь. Известно, господа: уж у них такое заведение... нельзя!.. Ну,
одно слово, господа!
- Никакого, - говорит, - удовлетворенья знать не хочу! Он мальчишка, больше
ничего. Я его за уши выдеру.
- Ежели вы, - говорит, - не хотите драться, так вы не благородный человек. А сам
чуть не плачет.
- А ты, - говорит, - мальчишка: я от тебя ничем не обижусь.
Ну, развели их, как водится, по разным комнатам. Нехлюдов с князем дружны были.
- Поди, - говорит, - ради Бога, уговори его, чтобы он, то есть, на дуэль
согласие сделал. Он, - говорит, - пьян был; может, он опомнится. Нельзя, -
говорит, - этому так кончиться.
Пошел князь. Большой говорит:
- Я, - говорит, - и на дуэли, и на войне дрался. Не стану, - говорит, - с
мальчишкой драться. Не хочу, да и шабаш.
Что ж, поговорили, поговорили, да и замолчали; только гость большой перестал к
нам ездить.
Насчет этого, то есть канфузу, какой петушок был, амбиционный был... то есть,
Нехлюдов-то... а уж что касается чего другого прочего, так вовсе не смыслил.
Помню раз:
- Кто у тебя здесь есть? - говорит князь Нехлюдову-то.
- Никого, - говорит.
- Как же, - говорит, - никого?
- Зачем? - говорит.
- Как зачем?
- Я, - говорит, - до сих пор так жил, так отчего же нельзя?
- Как: так жил? Не может быть!
И заливается-хохочет, и усатый барин тоже хохочет. Совсем на смех подняли.
- Так никогда? - говорят.
- Никогда.
Помирают со смеху. Я, известно, сейчас понял, что они так над ним смеются.
Смотрю: что, мол, будет из него?
- Поедем, - говорит князь, - сейчас.
- Нет, ни за что! - говорит.
- Ну, полно! это смешно, - говорит. - Выпей для куражу, да и поедем.
Принес я им бутылку шампанского. Выпили, повезли молодчика.
Приехали часу в первом. Сели ужинать, и собралось их много, что ни есть самые
лучшие господа: Атанов, князь Разин, граф Шустах, Мирцов. И все Нехлюдова
поздравляют, смеются. Меня позвали. Вижу - веселы порядочно.
- Поздравляй, - говорят, - барина.
- С чем? - говорю. Как бишь он сказал? с посвещением ли, с просвящением ли, не
помню уж хорошенько.
- Честь имею, - говорю, поздравить.
А он красный сидит; улыбается только. То-то смеху-то было!
Хорошо. Приходят потом в бильярдную, веселы все, а Нехлюдов на себя не похож:
глаза посоловели, губами водит, икает всё и уж слова не может сказать
хорошенько. Известно, ничего не видамши, его и сшибло. Подошел он к бильярду,
облокотился, да и говорит:
- Вам, - говорит, - смешно, а мне грустно. Зачем, - говорит, - я это сделал; и
тебе, - говорит, - князь, и себе в жизнь свою этого не прощу.
Да как зальется, заплачет. Известно, выпил, сам не знает, что говорит. Подошел к
нему князь, улыбается сам.
- Полно, - говорит, - пустяки!.. Поедем домой, Анатолий.
- Никуда, - говорит, - не поеду. Зачем я это сделал?
А сам-то заливается. Нейдет от бильярда, да и шабаш. Что значит человек молодой,
непривычный.
Таким-то родом езжал он к нам часто. Приезжают раз с князем и с усатым
господином, который всё с князем ходил. Из чиновников или из отставных каких он
был, Бог его знает, только Федоткой его всё господа звали. Скуластый, дурной
такой, а ходил чисто и в карете езжал. За что его господа так любили, Бог их
ведает. Федотка, Федотка, а глядишь - его и кормят, и поят, и деньги за него
платят. Да уж и шельма же был! проиграет - не платит; а выиграет, так не бось!
Уж его и ругали-то, и бил в глазах моих гость большой, и на дуэль вызывал... всё
с князем под ручку ходит.
- Ты, - говорит, - пропадешь без меня. Я Федот, - говорит, - да не тот.
Шутник такой! Ну, ладно. Приехали, говорят;
- Давай алагер втроем составим.
- Давай, - говорит.
Стали играть по три рубля ставку. Нехлюдов с князем тары да бары.
- Ты, - говорит, - посмотри, какая у нее ножка. Нет, - говорит, - что ножка! у
нее коса, - говорит, - хороша.
Известно, на игру не смотрят; только всё промеж себя разговаривают. А Федотка
свое дело помнит: знай с накатцем сыграет, а те промах али вовсе на себя. И
зашиб по шести рублей с брата. С князем-то у них Бог знает какие счеты были,
никогда друг другу денег не платили, а Нехлюдов достал две зелененьких, подает
ему.
- Нет, - говорит, - я не хочу с тебя денег брать. Давай простую сыграем:
китудубль, то есть: либо вдвое, либо ничья.
Поставил я шаров. Федотка вперед взял, и стали играть. Нехлюдов-то бьет, чтоб
пофорсить; другой раз на партии стоит: нет, - говорит, - не хочу, легко, мол,
слишком; а Федотка свое дело не забывает, знай себе подбирает. Известно, игру
скрыл, да как будто невзначай и выиграй партию.
- Давай, - говорит, - еще на все.
- Давай.
Опять выиграл.
- С пустяков, - говорит, - началось. Я не хочу у тебя много выигрывать. Идет на
все?
- Идет.
Оно как бы ни было, пятидесяти-то рублей жалко. Уж Нехлюдов просит: "давай на
всю". Пошла да пошла, дальше да больше, двести восемьдесят рублей на него и
набил. Федотка сноровку знает: простую проиграет, а угол выиграет. А князь
сидит, видит, что дело в серьёз пошло.
- Асе,""1"" - говорит, - асе.
Какой! всё куш прибавляют.
Наконец тому дело вышло, за Нехлюдовым пятьсот с чем-то рублей. Федотка кий
положил, говорит:
- Не довольно ли? я устал, - говорит.
А сам до зари готов играть, только б денежки были... политика, известно. Тому
еще пуще хочется: давай да давай.
- Нет, - говорит, - ей Богу, устал. Пойдем, - говорит, - наверх; там реванш
возьмешь.
А наверху у нас в карты играли господа. Сначала преферансик, а там глядишь -
любишь не любишь пойдет.
Вот с того самого числа так его Федотка окрутил, что начал он к нам каждый день
ездить. Сыграет партию-другую, да и наверх, да и наверх.
Уж что там у них бывало, Бог их знает; только что совсем другой человек стал, и
с Федоткой всё пошло заодно. Прежде, бывало, модный, чистенький, завитой, а
нынче только с утра еще в настоящем виде; а как наверху побывал, придет
взъерошенный, сюртук в пуху, в мелу, руки грязные.
Раз этаким манером приходит оттуда с князем, бледный, губы трясутся, и спорит
что-то.
- Я, мол, не позволю ему говорить мне (как бишь он сказал?)... что я не
великатен, что ли, и что он моих карт не будет бить. Я, - говорит, - ему десять
тысяч заплатил, так он мог бы при других-то быть осторожнее.
- Ну, полно, - говорит князь: - стоит ли на Федотку сердиться?
- Нет, - говорит, - я этого так не оставлю.
- Перестань, - говорит, - как можно до того унижаться, что с Федоткой иметь
историю!
- Да ведь тут были посторонние.
- Что ж, - говорит, - посторонние? Ну, хочешь, я его сейчас заставлю у тебя
прощенья просить?
- Нет, - говорит.
И забормотали что-то по-французски, уж я не понял. Что ж? тот же вечер с
Федоткой вместе ужинали, и опять дружба пошла.
Хорошо. Придет другой раз один.
- Что, - говорит, - хорошо я играю?
Наше дело, известно: потрафлять каждому надо; скажешь: хорошо, - а какой хорошо,
стучит дуром, а расчету ничего нет. И с того самого время, как о Федоткой
связался, всё на деньги играть стал. Прежде не любил ни на что, - ни на кушанье,
ни на шампанское. Бывало, князь скажет:
- Давай на бутылку шампанского.
- Нет, - говорить - я лучше так велю принести... Гей! дай бутылку.
А нынче всё на интерес стал играть. Ходит, бывало, день деньской у нас, или с
кем в бильярд играет, или наверх пойдет. Я себе и думаю: что же другим, а не мне
всё будет доставаться?
- Что, - говорю, - сударь, со мной давно не играли?
Вот и стали играть.
Как набил я на него полтинников десять, - на квит, - говорю, - хотите, сударь?
Молчит. Не то что прежде дурака сказал. Вот и стали играть на квит да на квит. Я
на него рублей восемьдесят и набил. Так что ж? Каждый день со мной играть стал.
Того и ждет, бывало, чтобы не было никого, а то, известно, при других стыдно ему
с маркёлом играть. Раз как-то погорячился он, а рублей уж за ним с шестьдесят
было.
- Хочешь, - говорит, - на все?
- Идет, говорю.
Выиграл я.
- Сто двадцать на сто на двадцать?
- Идет, - говорю.
Опять выиграл.
- Двести сорок на двести на сорок? - Не много ли будет? - говорю.
Молчит. Стали играть: опять моя партия.
- Четыреста восемьдесят на четыреста на восемьдесят?
Я говорю:
- Что ж, сударь, мне вас обижать. Сто-то рубликов пожалуйте; а то пусть так
будут.
Так он как крикнет! А ведь какой тихий был.
- Я, - говорит, - тебя исколочу. Играй или не играй.
Ну, вижу, делать нечего.
- Триста восемьдесят, - говорю, - извольте.
Известно, хотел проиграть.
Дал я сорок вперед. У него пятьдесят два было, у меня тридцать шесть. Стал он
желтого резать, да и положи на себя восемнадцать очков, а мой - на перекате
стоял.
Ударил я так, чтоб выскочил шар. Не тут-то было, он дуплетом и упади. Опять моя
партия.
- Послушай, - говорит, - Петр (Петрушкой не назвал), я тебе сейчас не могу
отдать всех, а через два месяца хоть три тысячи могу заплатить.
А сам весь кра-асный стал, дрожит ажно голос у него.
- Хорошо, - говорю, - сударь.
Да и поставил кий. Он походил, походил, пот так с него и льет.
- Петр, - говорит, - давай на все.
А сам чуть не плачет.
Я говорю:
- Что, сударь, играть!
- Ну, давай, пожалуйста.
И сам кий мне подает. Я взял кий да шары на бильярд так шваркнул, что на пол
полетели: известно, нельзя не пофорсить; говорю:
- Давай, сударь.
А уж он так заторопил, что сам шар поднял. Думаю себе: "Не получить мне семисот
рублей; всё равно проиграю". Стал нарочно играть. Так что же?
- Зачем, - говорит, - нарочно дурно играешь?
А у самого руки дрожат; а как шар к лузе бежит, так пальцы растаращит, рот
скривит да всё к лузе и головой-то и руками тянет. Уж я говорю:
- Этим не поможешь, сударь.
Хорошо. Как выиграл он эту партию я говорю:
- Сто восемьдесят рубликов за вами будет да полтораста партий; а я, мол, ужинать
пойду.
Поставил кий и ушел.
Сел я себе за столик против двери, а сам смотрю: что, мол из него будет? Так что
ж? Походит, походит - чай думает: никто на него не глядит - да за волосы себя
как дернет, и опять ходит, бормочет всё что-то, да опять как дернет.
После того дней с восемь не видать его было. Пришел в столовую раз, угрюмый
такой, и в бильярдную не зашел.
Увидал его князь:
- Пойдем, - говорит, - сыграем.
- Нет, - говорит, - я больше играть не буду.
- Да полно! пойдем.
- Нет, - говорит, - не пойду.
Тебе, - говорит, - добра не сделает, что я пойду, а мне дурно от этого будет.
Так и не ходил дней с десять еще. А потом на праздниках как-то заехал, во фраке,
видно в гостях был, и целый день пробыл: всё играл; на другой день приехал, на
третий... Пошло по-старому. Хотел я было с ним еще поиграть, так - нет, -
говорит, - с тобой играть не стану. А сто восемьдесят рублей, что я тебе должен,
приди ко мне через месяц: получишь.
Хорошо. Пришел к нему через месяц.
- Ей-Богу, - говорит, - нет, а в четверг приди.
Пришел я в четверг. Славную такую квартерку занимал.
- Что, - говорю, - дома?
- Почивает, - говорят.
Хорошо, подожду.
Камердин у него из своих был - старичок такой седенький, простой, ничего
политики не знал. Вот и поразговорились мы с ним.
- Что, - говорит, - мы тут живем с барином! Совсем замотались, и никакой им ни
чести, ни пользы нет от Петербургу от этого. Из деревни ехали, думали: будем как
при покойнике барине, царство небесное, по князьям, по графам да по генералам
ездить; думали: возьмем себе какую из графинь кралю, с приданым, да и заживем
по-дворянски; а выходит на поверку, что мы только по трахтирам бегаем - совсем
плохо! Княгиня-то Ртищева ведь нам тетка родная, а князь Воротынцев тятенька
хресный. Что ж? только на Рождество был раз, да и носу не кажет. Уж ихние люди и
то смеются мне: что, мол, ваш барин-то, видно, не в папеньку пошел. Я раз и
говорю ему:
- Что, сударь, к тетеньке не изволите ездить? Они скучают, что вас давно не
видали.
- Скучно, - говорит, - там, Демьяныч!
Поди ты! только и веселья нашел, что в трахтире. Хоть бы служил что ли, а то
нет: занялся картами да прочим, а уж евти дела никогда к добру не поведут...
Э-эх! пропадаем мы, так, ни за грош пропадаем!.. У нас от барыни-покойницы,
царство небесное, богатейшее именье осталось: тысяча душ слишком, тысяч на
триста лесу было. Всё заложил теперь, лес продал, мужичков разорил, и всё нет
ничего. Без господина, известно, управляющий сам больше господина... дерет с
мужика последнюю шкуру, да и шабаш. Ему что? набить бы только карман, а там хоть
с голоду все помирай. Намедни пришли два мужичка, жалобы принесли от всей
вотчины.
- Разорил, - говорят, - в конец мужиков.
Что ж? прочитал жалобы, дал по десяти рублей мужичкам. - Я, - говорит, - сам
скоро буду. Получу деньги, - говорит, - расплачусь, тогда уеду.
А где расплатиться, когда мы всё долги делаем! Ведь много ли, мало ли, тут зиму
прожили, тысяч восемьдесят спустили; а теперь в доме рубля серебром нету! А всё
от добродетели своей. Уж такой простой барин, что и сказать нельзя. От этого
самого и пропадает, так вот ни за что пропадает.
И сам чуть не плачет, старик-то. Такой старик смешной.
Проснулся часу в одиннадцатом, позвал меня.
- Не прислали мне, - говорит, - денег, только я виноват. Затвори, - говорит, -
дверь.
Я затворил.
- Вот, - говорит, - возьми часы или булавку брильянтовую и заложи их. Тебе, -
говорит, - за них больше ста восьмидесяти рублей дадут, а когда я получу деньги,
то выкуплю, - говорит.
- Что ж, - я говорю, - сударь, коли денег у вас нет, нечего делать: пожалуйте
хоть часы. Я для вас могу уважить.
А сам вижу, что часы рублей триста стоят.
Хорошо. Заложил я часы за сто рублей, а записку ему принес.
- Восемьдесят, - говорю, - рублей за вами будут; а часы сами извольте выкупить.
Так и по сие время восемьдесят рублей моих денег за ним осталось.
Таким-то родом стал он к нам опять каждый день ходить. Уж не знаю, какие у них
промеж себя расчеты были, только всё вместе с князем езжали. Или с Федоткой
наверх пойдут играть. И тоже какие-то у них втроем мудреные счеты были: тот тому
дает, тот тому дает; а кто кому должен, не разберешь никак.
И бывал он таким манером у нас два года, почитай, что каждый день, только вид уж
свой потерял: бойкой стал и другой раз до того доходил, что у меня по целковому
занимал извозчику отдать; а по сту рублей с князем партию играли.
Скучный, худой, желтый стал. Приедет, бывало, абсинту сейчас рюмочку велит
подать, канапе закусит, да портвейном запьет; ну, и повеселей как будто.
Приезжает раз перед обедом, на маслянице дело было, и стал с каким-то гусаром
играть.
- Хотите, - говорит, - заинтересовать партию?
- Извольте, - говорит. - На что?
- Бутылку Клодвужо, хотите?
- Идет.
Хорошо. Гусар выиграл, и пошли кушать. Сели за стол; только Нехлюдов и говорит:
- Simon! бутылку Клодвужо; да смотри, согреть хорошенько.
Simon ушел, приносит кушанье, бутылки нет.
- Что ж, говорит, вино?
Simon побежал, приносит жаркое.
- Подавай же вино, - говорит. Simon молчит. - Что ты с ума сошел! мы уж кончаем
обедать, а вина нет. Кто ж его пьет с десертом?
Побежал Simon.
- Хозяин, - говорит, - вас просит.
Покраснел весь, выскочил из-за стола.
- Что, - говорит, - ему надо?
А хозяин стоит у двери.
- Я, - говорит, - не могу вам больше верить, коли вы мне по счету не заплатите.
- Да я, - говорит, - вам сказал, что я в первых числах отдам.
- Как вам угодно, - говорит, - будет; а я в долг не могу беспрестанно давать и
ничего не получать. У меня и так, - говорит, - десятки тысяч в долгах пропадают.
- Ну, полно, моншер, - говорит, - уж мне-то можно поверить. Пришлите бутылку, а
я постараюсь вам поскорее отдать.
И убежал сам.
- Что это, вас зачем вызывали? - гусар говорит.
- Так, - говорит, - просил меня об одной вещи.
- А славно бы, - говорит гусар, - теперь винца тепленького стакан выпить.
- Simon, что же?!
Побежал мой Simon. Опять нет ни вина, ничего. Плохо. Вышел из-за стола, прибежал
ко мне.
- Ради Бога, - говорит, - Петруша, дай мне шесть целковых.
А на самом лица нет.
- Нету, - говорю, - сударь, ей-Богу, да ужи так за вами моих много.
- Я тебе, - говорит, - сорок целковых за шесть через неделю отдам.
- Коли бы были, - говорю, - я бы несмел отказать, а то, ей-ей, нету.
Так что же? выскочил, зубы стиснул, кулаки сжал, как шальной по колидору бегает,
да по лбу себя как треснет.
- Ах! - говорит, - Господи! Что это?
Даже не зашел в столовую, вскочил в карету и ускакал.
То-то смеху было. Гусар говорит:
- Где, мол, барин, что со мной обедал?
- Уехал, - говорят.
- Как уехал? Что ж он сказать велел?
- Ничего - говорят, - не велели сказывать: сели, да и уехали.
- Хорош, - говорит, - гусь!
Ну, думаю себе, теперь долго ездить не будет, после то есть сраму такого. Так
нет. На другой день в вечеру приезжает. Пришел в бильярдную и ящик какой-то с
собой принес. Снял пальто.
- Давай играть, - говорит. Глядит исподлобья, сердитый такой.
Сыграли партийку.
- Довольно, - говорит, - поди принеси мне перо и бумаги: письмо нужно написать.
Я, ничего не думамши, не гадамши, принес бумаги, положил на стол в маленькую
комнату.
- Готово, - говорю, - сударь.
Хорошо. Сел за стол. Уж он писал, писал, бормотал всё что-то, вскочил потом
нахмуренный такой.
- Поди, - говорит, - посмотри, приехала ли моя карета?
Дело в пятницу на Масляной было, так никого из гостей не было: все по балам.
Я пошел было узнать о карете, только за дверь вышел:
- Петрушка! Петрушка! - кричит, точно испужался чего.
Я вернулся. Смотрит, он белый, вот как полотно, стоит, на меня смотрит.
- Звать, - говорю, - изволили, сударь?
Молчит.
- Что, - говорю, - вам угодно?
Молчит.
- Ах, да! давай еще играть, - говорит.
Хорошо. Выиграл он партию.
- Что, - говорит, - хорошо я научился играть?
- Да, - я говорю.
- То-то. Поди, - говорит, - теперь, узнай, что карета?
А сам по комнате ходит.
Я себе, ничего не думая, вышел на крыльцо: вижу, кареты никакой нет, иду назад.
Только иду назад, слышу, кием ровно стукнул кто-то. Вхожу в бильярдную: пахнет
что-то чудно.
Глядь: а он на полу лежит, ве-есь в крови, и пистоль подле брошена. Так я до
того испужался, что слова сказать не мог.
А он дрыгнет, дрыгнет ногой, да и потянется. Захрапел потом, да и растянулся вот
этаким родом.
И отчего такой грех с ними случился, что душу свою загубил, то есть Бог его
знает; только что бумагу эту оставил, да и то я никак не соображу.
Уж чего не делают господа!.. Сказано, господа... Одно слово: - господа.
"Бог дал мне всё, чего может желать человек: богатство, имя, ум, благородные
стремления. Я хотел наслаждаться и затоптал в грязь всё, что было во мне
хорошего.
"Я не обесчещен, не несчастен, не сделал никакого преступления; но я сделал
хуже: я убил свои чувства, свой ум, свою молодость.
"Я опутан грязной сетью, из которой не могу выпутаться и к которой не могу
привыкнуть. Я беспрестанно падаю, падаю; чувствую свое падение и не могу
остановиться. Мне легче бы было быть обесчещенным, несчастным или преступным:
тогда было бы какое-то утешительное, угрюмое величие в моем отчаянии. Ежели бы я
был обесчещен, я бы мог подняться выше понятий чести нашего общества и презирать
его. Ежели бы я был несчастлив, я бы мог роптать. Ежели бы я сделал
преступление, я бы мог раскаянием или наказанием искупить его; но я просто
низок, гадок, знаю это - и не могу подняться.
"И что погубило меня? Была ли во мне какая-нибудь сильная страсть, которая бы
извиняла меня? Нет.
"Семерка, туз, шампанское, желтый в середину, мел, серенькие, радужные бумажки,
папиросы, продажные женщины - вот мои воспоминания!
"Одна ужасная минута забвения, низости, которой я никогда не забуду, заставила
меня опомниться. Я ужаснулся, когда увидел, какая неизмеримая пропасть отделяла
меня от того, чем я хотел и мог быть. В моем воображении возникли надежды, мечты
и думы моей юности. "Где те светлые мысли о жизни, о вечности, о Боге, которые с
такою ясностью и силой наполняли мою душу? Где беспредметная сила любви,
отрадной теплотой согревавшая мое сердце? Где надежда на развитие, сочувствие ко
всему прекрасному, любовь к родным, к ближним, к труду, к славе? Где понятие об
обязанности?
"Меня оскорбили - я вызывал на дуэль и думал, что вполне удовлетворил
требованиям благородства. Мне нужны были деньги для удовлетворения своих пороков
и тщеславия - я разорил тысячи семейств, вверенных мне Богом, и сделал это без
стыда, - я, который так хорошо понимал эти священные обязанности. Бесчестный
человек сказал мне, что у меня нет совести, что я хочу красть, - и я остался его
другом, потому что он бесчестный человек и сказал мне, что он не хотел меня
обидеть. Мне сказали, что смешно жить скромником, - и я отдал без сожаления цвет
своей души - невинность - продажной женщине. Да, никакой убитой части моей души
мне так не жалко, как любви, к которой я так был способен. Боже мой! Любил ли
хоть один человек так, как я любил, когда еще не знал женщин!
"А как я мог быть хорош и счастлив, ежели бы шел по той дороге, которую, вступая
в жизнь, открыли мой свежий ум и детское, истинное чувство! Не раз пробовал я
выйти из грязной колеи, по которой шла моя жизнь, на эту светлую дорогу. Я
говорил себе: употреблю всё, что есть у меня воли, - и не мог. Когда я оставался
один, мне становилось неловко и страшно с самим собой. Когда я был с другими, я
забывал невольно свои убеждения, не слыхал более внутреннего голоса и снова
падал.
"Наконец я дошел до страшного убеждения, что не могу подняться, перестал думать
об этом и хотел забыться; но безнадежное раскаяние еще сильнее тревожило меня.
Тогда мне в первый раз пришла страшная для других и отрадная для меня мысль о
самоубийстве.
"Но и в этом отношении я был низок и подл. Только вчерашняя глупая история с
гусаром дала мне довольно решимости, чтобы исполнить свое намерение. Во мне не
осталось ничего благородного - одно тщеславие, и из тщеславия я делаю
единственный хороший поступок в моей жизни.
"Я думал прежде, что близость смерти возвысит мою душу. Я ошибался. Через
четверть часа меня не будет, а взгляд мой нисколько не изменился. Я так же вижу,
так же слышу, так же думаю; та же странная непоследовательность, шаткость и
легкость в мыслях, столь противоположная тому единству и ясности, которые, Бог
знает зачем, дано воображать человеку. Мысли о том, что будет за гробом, и какие
толки будут завтра о моей смерти у тетушки Ртищевой, с одинаковой силой
представляются моему уму.
"Непостижимое создание человек!"
""1"" [Довольно,]
Л.Н.Толстой
МЕТЕЛЬ.
РАССКАЗ.
(1856)
I.
В седьмом часу вечера, я, напившись чаю, выехал со станции, которой
названия уже не помню, но помню, где-то в Земле Войска Донского, около
Новочеркасска. Было уже темно, когда я, закутавшись в шубу и полость, рядом
с Алешкой уселся в сани.
За станционным домом казалось тепло и тихо. Хотя снегу не было сверху, над
головой не виднелось ни одной звездочки, и небо казалось чрезвычайно низким и
черным сравнительно с чистой снежной равниной, расстилавшейся впереди нас.
Едва миновав темные фигуры мельниц, из которых одна неуклюже махала своими
большими крыльями, и выехав за станицу, я заметил, что дорога стала тяжелее и
засыпаннее, ветер сильнее стал дуть мне в левую сторону, заносить в бок хвосты и
гривы лошадей и упрямо поднимать и относить снег, разрываемый полозьями и
копытами. Колокольчик стал замирать, струйка холодного воздуха пробежала через
какое-то отверстие в рукаве за спину, и мне пришел в голову совет смотрителя не
ездить лучше, чтоб не проплутать всю ночь и не замерзнуть дорогой.
- Не заблудиться бы нам? - сказал я ямщику. Но, не получив ответа, яснее
предложил вопрос: - Что, доедем до станции, ямщик? не заблудимся?
- А Бог знает, - отвечал он мне, не поворачивая головы, - вишь, какая поземная
расходится: ничего дороги не видать. Господи-батюшка !
- Да ты скажи лучше, надеешься ты довезти до станции или нет? - продолжал я
спрашивать. - Доедем ли?
- Должны доехать, - сказал ямщик и еще продолжал говорить что-то, чего уже я не
мог расслышать за ветром.
Ворочаться мне не хотелось; но и проплутать всю ночь в мороз и метель в
совершенно голой степи, какова эта часть Земли Войска Донского, казалось очень
невесело. Притом же, несмотря на то, что в темноте я не мог рассмотреть его
хорошенько, ямщик мой почему-то мне не нравился и не внушал к себе доверия. Он
сидел совершенно посередине, с ногами, а не сбоку, роста был слишком большого,
голос у него был ленивый, шапка какая-то не ямская - большая, раскачивающаяся в
разные стороны; да и понукал он лошадей не так, как следует, а держа вожжи в
обеих руках, точно как лакей, который сел на козлы за кучера, и, главное, не
доверял я ему почему-то за то, что у него уши были подвязаны платком. Одним
словом, не нравилась и как будто не обещала ничего хорошего эта серьезная,
сгорбленная спина, торчавшая передо мною.
- А по-моему лучше бы воротиться, - сказал мне Алешка: - плутать-то что
веселого!
- Господи-батюшка! вишь, несет какая кура! ничего дороги не видать, все глаза
залепило... Господи-батюшка! - ворчал ямщик.
Не проехали мы четверти часа, как ямщик, остановив лошадей, передал вожжи
Алешке, неловко выпростал ноги из сиден
...Закладка в соц.сетях
