Жанр: Классика
Рассказы
...астойкой. Устроив всё это, Никита постоял еще
несколько времени около нас и посмотрел, как я и Гуськов выпили водки, что ему,
видимо, было очень неприятно. При матовом освещении свечи сквозь бумагу и среди
окружающей темноты виднелись только тюленевая кожа погребца, ужин, стоявший на
ней, лицо, полушубок Гуськова и его маленькие красные ручки, которыми он
принялся выкладывать вареники из кастрюльки. Кругом всё было черно и, только
вглядевшись, можно было различить черную батарею, такую же черную фигуру
часового, видневшуюся через бруствер, по сторонам огни костров и наверху
красноватые звезды. Гуськов печально и стыдливо чуть заметно улыбался, как будто
ему неловко было глядеть мне в глаза после своего признания. Он выпил еще рюмку
водки и ел жадно, выскребая кастрюльку.
- Да, для вас всё-таки облегчение, - сказал я ему, чтобы сказать что-нибудь, -
ваше знакомство с адъютантом: он, я слышал, очень хороший человек.
- Да, - отвечал разжалованный, - он добрый человек, но он не может быть другим,
не может быть человеком, с его образованьем и нельзя требовать. - Он вдруг как
будто покраснел. - Вы заметили его грубые шутки нынче о секрете, - и Гуськов,
несмотря на то, что я несколько раз старался замять разговор, стал оправдываться
передо мной и доказывать, что он не убежал из секрета и что он не трус, как это
хотели дать заметить адъютант и Ш.
- Как я говорил вам, - продолжал он, обтирая руки о полушубок, - такие люди не
могут быть деликатны с человеком - солдатом и у которого мало денег; это свыше
их сил. И вот последнее время, как я пять месяцев уж почему-то ничего не получаю
от сестры, я заметил, как они переменились ко мне. Этот полушубок, который я
купил у солдата и который не греет, потому что весь вытерт (при этом он показал
мне голую полу), не внушает ему сострадания или уважения к несчастью, а
презрение, которое он не в состоянии скрывать. Какая бы ни была моя нужда, как
теперь, что мне есть нечего, кроме солдатской каши, и носить нечего, - продолжал
он потупившись, наливая себе еще рюмку водки, - он не догадается предложить мне
денег взаймы, зная наверно, что я отдам ему, а ждет, чтобы я в моем положении
обратился к нему. А вы понимаете, каково это мне и с ним. Вам бы, например, я
прямо сказал - vous etes au-dessus de cela; mon cher, je n'ai pas le sou.""28""
И знаете, - сказал он, вдруг отчаянно взглядывая мне в глаза, - вам я прямо
говорю, я теперь в ужасном положении: pouvez vous me preter 10 roubles
argent?""29"" Сестра должна мне прислать по следующей почте et mon pere...""30""
- Ах, я очень рад, - сказал я, тогда как, напротив, мне было больно и досадно,
особенно потому, что, накануне проигравшись в карты, у меня у самого оставалось
только рублей пять с чем-то у Никиты. - Сейчас, - сказал я, вставая, - я пойду
возьму в палатке.
- Нет, после, ne vous derangez pas.""31""
Однако, не слушая его, я пролез в застегнутую палатку, где стояла моя постель и
спал капитан. - Алексей Иваныч, дайте мне пожалуйста 10 р. до рационов, - сказал
я капитану, расталкивая его.
- Что, опять продулись? а еще вчера хотели не играть больше, - спросонков
проговорил капитан.
- Нет, я не играл, а нужно, дайте пожалуйста.
- Макатюк! - закричал капитан своему денщику, - достань шкатулку с деньгами и
подай сюда.
- Тише, тише, - заговорил я, слушая за палаткой мерные шаги Гуськова.
- Что? отчего тише?
- Это этот разжалованный просил у меня взаймы. Он тут!
- Вот знал бы, так не дал, - заметил капитан, - я про него слыхал - первый
пакостник мальчишка! - Однако капитан дал таки мне деньги, велел спрятать
шкатулку, хорошенько запахнуть палатку и, снова повторив: - вот коли бы знал на
что, так не дал бы, - завернулся с головой под одеяло. - Теперь за вами тридцать
два, помните, - прокричал он мне.
Когда я вышел из палатки, Гуськов ходил около диванчиков, и маленькая фигура его
с кривыми ногами и в уродливой папахе с длинными белыми волосами выказывалась и
скрывалась во мраке, когда он проходил мимо свечки. Он сделал вид, как будто не
замечает меня. Я передал ему деньги. Он сказал: merci и, скомкав, положил
бумажку в карман панталон.
- Теперь у Павла Дмитриевича, я думаю, игра во всем разгаре, - вслед за этим
начал он.
- Да, я думаю.
- Он странно играет, всегда аребур и не отгибается; когда везет, это хорошо, но
зато, когда уже не пойдет, можно ужасно проиграться. Он и доказал это. В этот
отряд, ежели считать с вещами, он больше полуторы тысячи проиграл. А как играл
воздержно прежде, так что этот ваш офицер как будто сомневался в его честности.
- Да это он так... Никита, не осталось ли у нас чихиря? - сказал я, очень
облегченный разговорчивостью Гуськова. Никита поворчал еще, но принес нам чихиря
и снова с злобой посмотрел, как Гуськов выпил свой стакан. В обращении Гуськова
заметна стала прежняя развязность. Мне хотелось, чтобы он ушел поскорее, и
казалось, что он этого не делает только потому, что ему совестно было уйти
тотчас после того, как он получил деньги. Я молчал.
- Как это вы с средствами, без всякой надобности, решились de gaiete de
coeur""32"" итти служить на Кавказ? вот чего я не понимаю, - сказал он мне.
Я постарался оправдаться в таком странном для него поступке.
- Я воображаю, и для вас как тяжело общество этих офицеров, людей без понятия об
образовании. Вы не можете с ними понимать друг друга. Ведь кроме карт, вина и
разговоров о наградах и походах, вы десять лет проживете, ничего не увидите и не
услышите.
Мне было неприятно, что он хотел, чтобы я непременно разделял его положение, и я
совершенно искренно уверял его, что я очень любил и карты, и вино, и разговоры о
походах, и что лучше тех товарищей, которые у меня были, я не желал иметь. Но он
не хотел верить мне.
- Ну, вы это так говорите, - продолжал он, - а отсутствие женщин, т. е. я
разумею femmes comme il faut,""33"" разве это не ужасное лишение? Я не знаю, что
бы я дал теперь, чтоб только на минутку перенестись в гостиную и хоть сквозь
щелочку посмотреть на милую женщину.
Он помолчал немного и выпил еще стакан чихиря.
- Ах, Боже мой, Боже мой! Может, случится еще нам когда-нибудь встретиться в
Петербурге, у людей, быть и жить с людьми, с женщинами. - Он вылил последнее
вино, остававшееся в бутылке, и, выпив его, сказал: - Ах, pardon, может быть, вы
хотели еще, я ужасно рассеян. Однако я, кажется, слишком много выпил et je n'ai
pas la tete forte.""34"" Было время, когда я жил на Морской au rez de
chaussee,""35"" y меня была чудная квартирка, мебель, знаете, я умел это
устроить изящно, хотя не слишком дорого, правда: mon pere дал мне фарфоры,
цветы, серебра чудесного. Le matin je sortais, визиты, a 5 heures
regulierement""36"" я ехал обедать к ней, часто она была одна. Il faut avouer
que c'etait une femme ravissante?""37"" Вы ее не знали? нисколько?
- Нет.
- Знаете, эта женственность была у нее в высшей степени, нежность и потом что за
любовь! Господи! я не умел ценить тогда этого счастия. Или после театра мы
возвращались вдвоем и ужинали. Никогда с ней скучно не было, toujours gaie,
toujours aimante.""38"" Да, я и не предчувствовал, какое это было редкое
счастье. Et j'ai beaucoup a me reprocher перед нею. Je l'ai fait souffrir et
souvent.""39"" Я был жесток. Ах, какое чудное было время! Вам скучно?
- Нет, нисколько. - Так я вам расскажу наши вечера. Бывало, я вхожу - эта
лестница, каждый горшок цветов я знал - ручка двери, всё это так мило, знакомо,
потом передняя, ее комната... Нет, уже это никогда, никогда не возвратится! Она
и теперь пишет мне, я вам, пожалуй, покажу ее письма. Но я уж не тот, я погиб, я
уже не стою ее... Да, я окончательно погиб! Je suis casse.""40"" Нет во мне ни
энергии, ни гордости, ничего. Даже благородства нет... Да, я погиб! И никто
никогда не поймет моих страданий. Всем всё равно. Я пропащий человек! никогда уж
мне не подняться, потому что я морально упал... в грязь... упал... - В эту
минуту в его словах слышно было искреннее, глубокое отчаяние: он не смотрел на
меня и сидел неподвижно.
- Зачем так отчаиваться? - сказал я.
- Оттого, что я мерзок, эта жизнь уничтожила меня, всё, что во мне было, всё
убито. Я терплю уж не с гордостью, а с подлостью, dignite dans le malheur""41""
уже нет. Меня унижают ежеминутно, я всё терплю, сам лезу на униженья. Эта грязь
а deteint sur moi,""42"" я сам стал груб, я забыл, что знал, я по-французски уж
не могу говорить, я чувствую, что я подл и низок. Драться я не могу в этой
обстановке, решительно не могу, я бы, может быть, был герой: дайте мне полк,
золотые эполеты, трубачей, а итти рядом с каким-то диким Антоном Бондаренко и т.
д. и думать, что между мной и им нет никакой разницы, что меня убьют или его
убьют - всё равно, эта мысль убивает меня. Вы понимаете ли, как ужасно думать,
что какой-нибудь оборванец убьет меня, человека, который думает, чувствует, и
что всё равно бы было рядом со мной убить Антонова, существо, ничем не
отличающееся от животного, и что легко может случиться, что убьют именно меня, а
не Антонова, как всегда бывает une fatalite""43"" для всего высокого и хорошего.
Я знаю, что они зовут меня трусом; пускай я трус, я точно трус и не могу быть
другим. Мало того, что я трус, я по-ихнему нищий и презренный человек. Вот я у
вас сейчас выпросил денег, и вы имеете право презирать меня. Нет, возьмите назад
ваши деньги, - и он протянул мне скомканную бумажку. - Я хочу, чтоб вы меня
уважали. - Он закрыл лицо руками и заплакал; я решительно не знал, что говорить
и делать.
- Успокойтесь, - говорил я ему, - вы слишком чувствительны, не принимайте всё к
сердцу, не анализируйте, смотрите на вещи проще. Вы сами говорите, что у вас
есть характер. Возьмите на себя, вам недолго уже осталось терпеть, - говорит я
ему, но очень нескладно, потому что был взволнован и чувством сострадания, и
чувством раскаяния в том, что я позволил себе мысленно осуждать человека,
истинно и глубоко несчастливого.
- Да, - начал он, - ежели бы я слышал хоть раз с тех пор, как я в этом аду, хоть
одно слово участия, совета, дружбы - человеческое слово, такое, какое я от вас
слышу. Может быть, я бы мог спокойно переносить всё; может, я даже взял бы на
себя и мог быть даже солдатом, но теперь это ужасно... Когда я рассуждаю здраво,
я желаю смерти, да и зачем мне любить опозоренную жизнь и себя, который погиб
для всего хорошего в мире? А при малейшей опасности я вдруг невольно начинаю
обожать эту подлую жизнь и беречь ее, как что-то драгоценное, и не могу, je ne
puis pas,""44"" преодолеть себя. То есть я могу, - продолжал он опять после
минутного молчания, - но мне это стоит слишком большого труда, громадного труда,
коли я один. С другими в обыкновенных условиях, как вы идете в дело, я храбр,
j'ai fait mes preuves,""45"" потому что я самолюбив и горд: это мой порок, и при
других... Знаете, позвольте мне ночевать у вас, а то у нас целую ночь игра
будет, мне где-нибудь, на земле.
Пока Никита устраивал постель, мы встали и стали снова ходить в темноте по
батарее. Действительно, у Гуськова голова была, должно быть, очень слаба, потому
что с двух рюмок водки и двух стаканов вина он покачивался. Когда мы встали и
отошли от свечки, я заметил, что он, стараясь, чтобы я не видал этого, сунул
снова в карман десятирублевую бумажку, которую во всё время предшествовавшего
разговора держал в ладони. Он продолжал говорить, что он чувствует, что может
еще подняться, ежели бы был у него человек, как я, который бы принимал в нем
участие.
Мы уже хотели итти в палатку ложиться спать, как вдруг над нами просвистело ядро
и недалеко ударилось в землю. Так странно было, - этот тихий спящий лагерь, наш
разговор, и вдруг ядро неприятельское, которое, Бог знает откуда, влетело в
середину наших палаток, - так странно, что я долго не мог дать себе отчета, что
это такое. Наш солдатик Андреев, ходивший на часах по батарее, подвинулся ко
мне.
- Вишь подкрался! Вот тут огонь видать было, - сказал он.
- Надо капитана разбудить, - сказал я и взглянул на Гуськова.
Он стоял, пригнувшись совсем к земле, и заикался, желая выговорить что-то. -
Это... а то... неприя... это пре... смешно. - Больше он не сказал ничего, и я не
видал, как и куда он исчез мгновенно.
В капитанской палатке зажглась свеча, послышался его всегдашний пробудный
кашель, и он сам скоро вышел оттуда, требуя пальник, чтобы закурить свою
маленькую трубочку.
- Что это, батюшка, - сказал он, улыбаясь, - не хотят мне нынче спать давать: то
вы с своим разжалованным, то Шамиль; что же мы будем делать: отвечать или нет?
Ничего не было об этом в приказании?
- Ничего. Вот он еще, - сказал я, - и из двух. - Действительно, во мраке, справа
впереди, загорелось два огня, как два глаза, и скоро над нами пролетело одно
ядро и одна, должно быть наша, пустая граната, производившая громкий и
пронзительный свист. Из соседних палаток повылезали солдатики, слышно было их
покрякиванье и потягиванье и говор.
- Вишь, в очко свистит, как соловей, - заметил артиллерист.
- Позовите Никиту, - сказал капитан с своей всегдашней доброй усмешкой. -
Никита! ты не прячься, а горных соловьев послушай.
- Что ж, ваше высокоблагородие, - говорил Никита, стоя подле капитана, - я их
видал, соловьев-то, я не боюсь, а вот гость-то, что тут был, наш чихирь пил, как
услышал, так живо стречка дал мимо нашей палатки, шаром прокатился, как зверь
какой изогнулся!
- Однако надо съездить к начальнику артиллерии, - сказал мне капитан серьезным
начальническим тоном, - спросить, стрелять ли на огонь или нет; оно толку не
будет, но всё-таки можно. Потрудитесь, съездите и спросите. Велите лошадь
оседлать, скорей будет, хоть моего Полкана возьмите.
Через пять минут мне подали лошадь, и я отправился к начальнику артиллерии.
- Смотрите, отзыв дышло, - шепнул мне пунктуальный капитан, - а то в цепи не
пропустят.
До начальника артиллерии было с полверсты, вся дорога шла между палаток. Как
только я отъехал от нашего костра, сделалось так черно, что я не видал даже ушей
лошади, а только огни костров, казавшиеся мне то очень близко, то очень далеко,
мерещились у меня в глазах. Отъехав немного по милости лошади, которой я пустил
поводья, я стал различать белые четвероугольные палатки, потом и черные колеи
дороги; через полчаса, спросив раза три дорогу, раза два зацепив за колышки
палаток, за что получал всякий раз ругательства из палаток, и раза два
остановленный часовыми, я приехал к начальнику артиллерии. Покуда я ехал, я
слышал еще два выстрела по нашему лагерю, но снаряды не долетали до того места,
где стоял штаб. Начальник артиллерии не приказал отвечать на выстрелы, тем
более, что неприятель приостановился, и я отправился домой, взяв лошадь в повод
и пробираясь пешком между пехотными палатками. Не раз я уменьшал шаг, проходя
мимо солдатской палатки, в которой светился огонь, и прислушивался или к сказке,
которую рассказывал балагур, или к книжке, которую читал грамотей и слушало
целое отделение, битком набившись в палатке и около нее, прерывая чтеца изредка
разными замечаниями, или просто к толкам о походе, о родине, о начальниках.
Проходя около одной из палаток 3-го баталиона, я услыхал громкий голос Гуськова,
который говорил очень весело и бойко. Ему отвечали молодые, тоже веселые,
господские, не солдатские голоса. Это, очевидно, была юнкерская или
фельдфебельская палатка. Я остановился.
- Я его давно знаю, - говорил Гуськов. - Когда я жил в Петербурге, он ко мне
ходил часто, и я бывал у него, он очень в хорошем свете жил.
- Про кого ты говоришь? - спросил пьяный голос.
- Про князя, - сказал Гуськов. - Мы ведь родня с ним, а главное - старые
приятели. Оно, знаете, господа, хорошо этакого знакомого иметь. Он ведь богат
страшно. Ему сто целковых пустяки. Вот я взял у него немного денег, пока мне
сестра пришлет.
- Ну, посылай же.
- Сейчас. Савельич, голубчик! - заговорил голос Гуськова, подвигаясь к дверям
палатки, - вот тебе десять монетов, поди к маркитанту, возьми две бутылки
кахетинского и еще чего? Господа? Говорите! - И Гуськов, шатаясь, с спутанными
волосами, без шапки вышел из палатки. Отворотив полы полушубка и засунув руки в
карманы своих сереньких панталон, он остановился в двери. Хотя он был в свету, а
я в темноте, я дрожал от страха, чтобы он не увидал меня, и, стараясь не делать
шума, пошел дальше.
- Кто тут? - закричал на меня Гуськов совершенно пьяным голосом. Видно, на
холоде разобрало его. - Какой тут чорт с лошадью шляется?
Я не отвечал и молча выбрался на дорогу.
15 ноября 1856 г.
""1"" [полоса неудачи,]
""2""[счастье отвернулось,]
""3"" [Да, дорогой мой, дни идут один за другим, но не повторяются,]
""4"" [положение в свете,]
""5"" [Отец давал мне 10 000 ежегодно.]
""6"" [я был принят в лучшем обществе Петербурга, я мог рассчитывать]
""7"" [но особенно я владел этим светским жаргоном,]
""8"" [так это связь с г-жей Д.,]
""9"" [Мой отец, вы слышали о нем]
""10"" [он лишил меня права на наследство]
""11"" [он был последователен.]
""12"" [лагерная жизнь,]
""13"" [меня увидят под огнем]
""14"" [и, знаете, с этим обаянием несчастья! Но, какое разочарование.]
""15"" [Надеюсь, что этим достаточно сказано,]
""16"" [Вы не можете себе представить, сколько я перестрадал.]
""17"" [при тех маленьких средствах, которые у меня были, я нуждался во всем,]
""18"" [с моей гордостью, я написал отцу,]
""19"" [весь ваш]
""20"" [Есть у вас папироса?]
""21"" [авторитет]
""22"" [сын управляющего моего отца,]
""23"" [вы знаете...]
""24"" [меня видели под огнем,]
""25"" [войну, лагерную жизнь,]
""26"" [Это ужасно, это убийственно.]
""27"" [по душе]
""28"" [вы выше этого; дорогой мой, у меня нет ни гроша.]
""29"" [можете вы одолжить мне 10 рублей серебром?]
""30"" [и мой отец...]
""31"" [не беспокойтесь.]
""32"" [с легким сердцем]
""33"" [порядочных женщин,]
""34"" [и у меня слабая голова.]
""35"" [в нижнем этаже,]
""36"" [Утром я выезжал, ровно в 5 часов]
""37"" [Надо признаться, что это была очаровательная женщина! ]
""38"" [всегда веселая, всегда любящая.]
""39"" [Я за многое упрекаю себя перед нею. Я ее часто заставлял страдать.]
""40"" [Я разбит.]
""41"" [достоинства в несчастьи]
""42"" [отпечаталась на мне,]
""43"" [рок]
""44"" [я не могу,]
""45"" [я доказал,]
Л.Н.Толстой
ЗАПИСКИ МАРКЕРА.
РАССКАЗ.
(1853-1855)
Так часу в третьем было дело. Играли господа: гость большой (так его наши
прозвали), князь был (что с ним всё ездит), усатый барин тоже был, гусар
маленький, Оливер, что в актерах был, Пан были. Народу было порядочно.
Гость большой с князем играли. Только вот я себе с машинкой круг бильярда
похаживаю, считаю: девять и сорок восемь, двенадцать и сорок восемь. Известно,
наше дело маркёрское: у тебя еще во рту куска не было, и не спал-то ты две ночи,
а всё знай покрикивай да шары вынимай. Считаю себе, смотрю: новый барин какой-то
в дверь вошел, посмотрел, посмотрел да и сел на диванчик. Хорошо.
"Кто, мол, это такой будет? из каких, то есть", думаю про себя.
Одет чисто, уж так чисто, что как с иголочки всё платье на нем: брюки триковые
клетчатые, сюртучок модный, коротенький, жилет плюшевый и цепь золотая, а на ней
всякие штучки висят.
Одет чисто, а уж из себя еще того чище: тонкий, высокий, волоса завиты наперед,
по-модному, и с лица белый, румяный, - ну, сказать, молодец.
Оно известно, наше дело такое, что народу всякого видим; и самого что ни есть
важного, и дряни-то много бывает, так всё хотя и маркёл, а к людям
приноровишься, то есть, в том разе, что в политике-то кое-что смыслишь.
Посмотрел я на барина, - вижу, сидит тихо, ни с кем не знаком, и платье-то на
нем новехонько; думаю себе: али из иностранцев, англичан будет, али ив графов
каких приезжих. И даром что молодой, вид имеет в себе. Подле него Оливер сидел,
так посторонился даже.
Кончили партию. Большой проиграл, кричит на меня:
- Ты, - говорит, - всё врешь: не так считаешь, по сторонам смотришь.
Бранится, кий шваркнул и ушел. Вот поди ты! По вечерам с князем по пятидесяти
целковых партию играют, а тут бутылку макону проиграл и сам не в себе. Уж такой
характер! Другой раз до двух часов играют с князем, денег в лузу не кладут, и уж
знаю, денег нет ни у того, ни у другого, а всё форсят:
- Идет, - говорит, - от двадцати пяти угол?
- Идет!
Зевни только али шара не так поставь - ведь не каменный человек! - так еще
норовит в морду заехать.
- Не на щепки, - говорит, - играют, а на деньги.
Уж этот пуще всех меня донимает.
Ну, хорошо. Только князь и говорит новому барину-то, как большой ушел:
- Не угодно ли, - говорит, - со мной сыграть?
- С удовольствием, говорит.
Сидел он, так таким фофаном смотрит, что ну! Куражный то есть из себя; ну, а как
встал, подошел к бильярду, и не то: заробел. Заробел, не заробел, а видно, что
уж не в своем духе. В платье, что ли, в новом неловко, али боится, что смотрят
все на него, только уж форцу того нет. Ходит боком как-то, карманом за лузы
цепляет, станет кий мелить - мел уронит. Где бы и сделал шара, так всё
оглядывается да краснеет. Не то, что князь: тот уж привык - намелит, намелит
себе руку, рукава засучит, да как пойдет садить, так лузы трещат, даром что
маленький.
Сыграли две ли три партии, уж не помню, князь кий положил, говорит:
- Позвольте узнать, как ваша фамилия?
- Нехлюдов, - говорит.
- Ваш, - говорит, - батюшка корпусом командовал?
- Да, - говорит.
Тут по-французски что-то часто заговорили; уж я не понял. Должно, всё родство
вспоминали.
- А ревуар, - говорит князь: - очень рад с вами познакомиться.
Вымыл руки и ушел кушать; а тот стоит с кием у бильярда, шарики поталкивает.
Наше дело, известно, с новым человеком что грубей быть, то лучше: я взял шары да
и собираю. Он покраснел, говорит:
- Можно еще сыграть?
- Известно, - говорю, - на то бильярд стоит, чтоб играть. А сам на него не
смотрю, кии уставляю.
- Хочешь со мной играть?
- Извольте, - говорю, - сударь!
Шары поставил.
- На пролаз угодно?
- Что такое значит, - говорит, - на пролаз?
- Да так, - я говорю, - вы мне полтинничек, а я под бильярд пролезу.
Известно, ничего не видамши, чудно ему показалось, смеется.
- Давай, - говорит.
Хорошо. Я говорю: - Мне вперед сколько пожалуете?
- Разве, - говорит, - ты хуже меня играешь?
- Как можно, - я говорю, - у нас против вас игроков мало.
Стали играть. Уж он и точно думает, что мастер: стучит так, что беда; а Пан
сидит да всё приговаривает:
- Вот так шар! Вот так удар!
А какой!.. ударишка точно был, да расчету ничего не знает. Ну, как водится,
проиграл я первую партию: полез, кряхчу. Тут Оливер, Пан с местов пососкочили,
киями стучат.
- Славно ! Еще, - говорят, - еще !
А уж чего "еще" ! Особенно Пан-то за полтинник рад бы не то под бильярд, под
Синий мост пролезть. А то туда же кричит:
- Славно, - говорит, - пыль не всю еще вытер.
Петрушка маркёл, я чай, всем известен. Тюрин был да Петрушка маркёл.
Только игры, известно, не открыл: проиграл другую.
- Мне, - говорю, - с вами, сударь, так и так не сыграть.
Смеется. Потом как выиграл я три партии - у них сорок девять было, у меня никого
- я положил кий на бильярд, говорю:
- Угодно, барин, на всю?
- Как на всю? - говорит.
- Либо три рубля за вами, либо ничего, - говорю.
- Как, - говорит, - разве я с тобой на деньги играю? Дурак!
Покраснел даже.
Хорошо. Проиграл он партию.
- Довольно, - говорит.
Достал бумажник, новенький такой, в аглицком магазине куплен, открыл, уж я вижу,
пофорсить хотел. Полнехонек денег, да всё сторублевые.
- Нет, - говорит, - тут мелочи нет.
Достал из кошелька три рубля.
- Тебе, - говорит, - два, да за партии, а остальное возьми на водку.
Благодарю, мол, покорно. Вижу, барин славный! Для такого можно полазить. Одно
жаль: на деньги не хочет играть; а то, думаю, уж я бы изловчился: глядишь,
рублей двадцать, а то и сорок потянул бы.
Как Пан увидел деньги у молодого барина-то: - Не угодно ли, говорит, со мной
партийку? Вы так отлично играете. - Такой лисой подъехал.
- Нет, - говорит, - извините: мне некогда. - И ушел.
И чорт его знает, кто он такой был, Пан этот. Прозвал его кто-то паном, так и
пошло. День деньской, бывало, сидит в бильярдной, всё смотрит. Уж его и били-то,
и ругали, и в игру ни в какую не принимали, всё сидит себе, принесет трубку и
курит. Да уж и играл чисто... бестия!
Хорошо. Пришел Нехлюдов в другой раз, в третий, стал часто ходить. И утром, и
вечером, бывало, ходит. В три шара, алагер, пирамидку - всё узнал. Смелей стал,
познакомился со всеми и играть стал порядочно. Известно, человек молодой,
большой фамилии, с деньгами, так уважал каждый. Только с одним с гостем с
большим раз как-то повздорил.
И из-за пустяков дело вышло.
Играли алагер князь, гость большой, Нехлюдов, Оливер и еще кто-то. Нехлюдов
стоит около печки, говорит с кем-то, а большому играть, - он же крепко выпимши
был в тот раз. Только шар его и придись как раз против самой печки: тесненько
там, да и любит он размахнуться.
Вот он, не видал, что ли, Нехлюдова, али нарочито, как размахнется в шара, да
Нехлюдова в грудь турником ка-ак стукнет! Охнул даже сердечный. Так что ж? Нет
того, чтоб извиниться - грубый такой! Пошел себе дальше, на него и не посмотрел;
да еще бормочет:
- Чего, - говорит, - тут суются? От этого шара не сделал. Разве нет места?
Тот подошел к нему, побледнел весь, а говорит, как ни в чем не был, учтиво так:
- Вы бы прежде, сударь, должны извиниться: вы меня толкнули, - говорит.
- Не до извинений мне теперь: я бы, - говорит, - должен выиграть, а теперь, -
говорит, - вот моего шара сделают.
Тот ему опять говорит:
- Вы должны, - говорит, - извиниться.
- Убирайтесь вы, - говорит. - Вот пристал!
А сам всё на своего шара смотрит.
Нехлюдов подошел к нему ещ
...Закладка в соц.сетях
