Жанр: Классика
Певерил пик
...ься за дело.
- Я не стал бы дожидаться, пока прочтут застольную молитву, хотя бы от
этого зависело спасение всего народа, - сказал он. - Нам ни к чему жаровни, ибо
даже сам Шобер ничего не стоит, если не есть его кушанья в ту минуту, когда их
подают. Снимем крышки и посмотрим, что он нам приготовил. Гм... ага... молодые
голуби с начинкой, бекасы, фрикасе из цыплят, телячьи котлеты... а посередине...
Увы! Я вижу увлажненное горячей слезой Шобера пустое место, которое
предназначалось для soupe aux ecrevisses (Ракового супа (франц.).). Десяток
луидоров в месяц - ничтожная награда за усердие этого бедняги.
- Сущая безделица, - сказал Гэнлесс. - Впрочем, он, как и ты, служит
великодушному господину.
Ужин начался, и хотя Джулиан наблюдал у своего юного друга графа Дерби и
других светских молодых людей живой интерес к поварскому искусству и глубокие
познания в нем и хотя сам он тоже любил хороший стол, тут ему пришлось
убедиться, что он еще новичок в этом деле. Оба его товарища, а особенно Смит,
казалось, считали это занятие истинной, единственною целью жизни и с
необыкновенным тщанием входили во все его подробности. Разрезать кусок самым
искусным способом, смешать приправы с точностью аптекаря, строго соблюдать
порядок, в котором одно блюдо следует за другим, и щедро воздать должное
каждому, - этой науке Джулиан до сих пор был совершенно чужд. Смит поэтому
обходился с ним как с новообращенным эпикурейцем, уговаривал его есть суп до
говядины и бросить мэнскую привычку глотать вареное мясо перед бульоном, как
будто Рубака Мак-Куллок со всеми своими головорезами уже стоит у дверей. Певерил
ничуть не обиделся и с восторгом наслаждался ужином.
Наконец Глнлесс остановился и, объявив, что ужин отменный, спросил у
Смита:
- Послушай, любезный друг, хороши ли твои вина? Ты притащил в Дербишир
серебряные тарелки и всякие прочие побрякушки, но, надеюсь, ты не заставишь нас
глотать, здешний эль, такой же жирный и грязный, как те сквайры, которые его
лакают.
- Разве я не знал, что встречу здесь тебя, Дик Гэнлесс? - отвечал хозяин.
- Можешь ли ты заподозрить меня в такой оплошности? Правда, вам придется нить
только шампанское и кларет, потому что бургонское нельзя было перевезти. Но,
может быть, вы любите херес или кагор? Мне кажется, Шобер и Том Бикон привезли
немного для себя.
- Но, быть может, эти джентльмены не захотят с нами поделиться? - спросил
Гэнлесс.
- Да что ты! Они ни в чем не откажут учтивым господам, - ответил Смит. -По
правде говоря, они славные ребята, если обходиться с ними вежливо; так что если
вы предпочитаете...
- Никоим образом, - возразил Гэнлесс, - за неимением лучшего сойдет и
шампанское.
И пробка выстрелит, моим послушна пальцам!
С этими словами Смит распутал проволоку, обвивавшую пробку, и она
ударилась в потолок. Оба гостя выпили по большому бокалу искристого вина,
которое Джулиан объявил превосходным.
- Вашу руку, сэр, - промолвил Смит. - Это первое разумное слово, сказанное
вами за весь вечер.
- Мудрость, сор, - отвечал Певерил, - подобна лучшему товару в сумке
коробейника - он не покажет его до тех пор, пока не узнает, с кем имеет дело.
- Остро, как горчица, - сказал весельчак, - но докажите вашу мудрость,
благороднейший коробейник, и налейте еще бокал из той же бутылки; видите, я
нарочно для вас держу ее в наклонном положении, не позволяя ей стать прямо.
Пейте, пока пена не перелилась через край, а букет не улетучился.
- Вы оказываете мне честь, сэр, - сказал Певерил, взяв второй бокал. -
Желаю вам занять должность более достойную, нежели должность моего виночерпия.
- Нет никакой должности, которая бы лучше подходила Уилу Смиту, - сказал
Гэнлесс. - Другие удовлетворяют свой эгоизм в чувственных наслаждениях, а Уил
наслаждается и процветает, доставляя их своим ближним.
- Лучше доставлять людям наслаждения, нежели несчастья, мистер Гэнлесс, -
с некоторой досадою возразил Смит.
- Не гневайся, Уил, - сказал Гэнлесс, - и не произноси слов второпях, дабы
йотом о них не пожалеть. Разве я осуждаю твои заботы о чужих наслаждениях? Ведь
ты, как истый философ, тем самым умножаешь свои собственные. У человека только
одно горло, и как бы он ни старался, он не может есть больше пяти или шести раз
в день; ты же обедаешь с каждым, кто умеет разделать каплуна, и с утра до вечера
готов лить вино в чужие глотки - et sic de coeteris (И так всегда (лат.), ).
- Друг мой Гэнлесс, - заметил Смит, - прошу тебя, будь осторожнее - ведь
ты знаешь, что я умею перерезать глотки не хуже, чем их ублаготворять.
- Как не знать, - беззаботно отвечал ему Гэнлесс, - мне кажется, я когдато
видел, как ты приставил свою шпагу к горлу одного голландского капера,
который набивал себе брюхо едой, ненавистной тебе от рождения, - голландским
сыром, ржаным хлебом, маринованной селедкой, луком и можжевеловой водкой.
- Избавь нас от этих россказней, - промолвил Смит, - ибо твои слова
заглушают благовония и наполняют комнату запахом винегрета.
- Но такому горлу, как мое, - продолжал Гэнлесс, - которое поглощает
деликатнейшие яства с помощью столь великолепного кларета, какой ты сейчас
разливаешь, - ты и в самом скверном расположении духа не мог бы пожелать ничего
худшего, чем крепкие объятия пары обвившихся вокруг шеи белых ручек.
- Скажи лучше - десятипенсовой веревки, - отвечал Смит, - но только чтоб
тебя не удавили до смерти, а распотрошили живьем, чтоб тебе отрезали голову, а
потом четвертовали и распорядились твоими останками по усмотрению его
величества. Как вам это нравится, мистер Ричард Гэнлесс?
- Так же, как тебе мысль об обеде из молочной каши и овсяной лепешки -
крайность, до которой ты надеешься никогда не дойти. Впрочем, это не помешает
мне выпить за твое здоровье бокал доброго кларета.
По мере того как бутылка кларета шла по кругу, веселье росло. Смит убрал
ненужные блюда на приставной столик, топнул ногой, и стол, опустившись в
отверстие в полу, снова поднялся наверх, уставленный маслинами, копчеными
языками, икрой и другими яствами, побуждающими к возлияниям.
- Смотри-ка, Уил, ты более искусный механик, чем я ожидал, - заметил
Гэнлесс. - Как тебе удалось за такое короткое время перевезти в графство Дерби
свои театральные машины?
- Веревку и блоки достать не мудрено, - отвечал Уил, - а посредством пилы
и рубанка я могу сделать это дело за один день. Я люблю эту секретную машину -
ты ведь знаешь, что она положила основу моему благосостоянию.
- И может так же легко и разорить тебя, Уил.
- Ты прав, Дик, - сказал Смит, - но мой девиз: dum vivimus, vivamus
(Давайте жить, пока мы живы (лат.).), и потому я предлагаю тост за здоровье
известной тебе прекрасной дамы.
- Да будет так, Уил, - отвечал Гэнлесс, и бутылка снова пошла вкруговую.
Джулиан счел за лучшее не мешать веселью, надеясь, что оно поможет ему
выведать намерения своих собутыльников. Однако он напрасно наблюдал за ними.
Беседа их, живая и шумная, касалась большей частью современной литературы, -
Гэнлесс, как видно, был большим ее знатоком. Они также весьма вольно рассуждали
о дворе и о многочисленном классе светских людей, прозванных "городскими
остряками и искателями приключений", к которому, по всей вероятности,
принадлежали и сами.
Наконец они перешли к предмету, в ту пору неизменно возникавшему во всякой
беседе, - к заговору папистов. Гэнлесс и Смит, казалось, придерживались о нем
совершенно противоположных мнений. Гэнлесс, хотя и не совсем доверял показаниям
Оутса, считал, однако же, что они в большой мере подтверждаются убийством сэра
Эдмондсбери Годфри и письмами Коулмена к духовнику французского короля.
Уил Смит с гораздо большим шумом, но с меньшей убедительностью всячески
высмеивал мнимое разоблачение заговора как одну из самых диких и невероятных
небылиц, когда-либо возбуждавших легковерную публику.
- Я никогда не забуду в высшей степени оригинальных похорон сэра Годфри, -
сказал он. -Два здоровенных священника с саблями на боку и с пистолетами за
поясом взобрались на кафедру, чтобы на глазах у всех прихожан не был убит
третий, читавший проповедь. Три священника на одной кафедре - три солнца на
одном небосводе! Можно ли удивляться, что люди были поражены ужасом при виде
такого чуда?
- Что ж, Уил, выходит, ты один из тех, кто думает, будто добрый кавалер
сам лишил себя жизни, чтобы заставить всех поверить в заговор? - спросил
Гэнлесс.
- Разумеется, нет, - отвечал Смит. - Но какой-нибудь честный протестант
мог взять это дело на себя, чтобы придать ему больше достоверности. Пусть наш
молчаливый друг рассудит, не кажется ли это самой верной разгадкой всего дела.
- Прошу извинить меня, джентльмены, - сказал Джулиан. - Я только что
приехал в Англию и не знаю всех обстоятельств, вызвавших такое брожение умов. С
моей стороны было бы слишком самонадеянно высказывать свое мнение в присутствии
джентльменов, которые так хорошо рассуждают об этом деле; к тому же, должен
признаться, я очень устал - ваше вино гораздо крепче, чем я думал, или я выпил
его больше, чем предполагал.
- Что ж, если вы хотите часок соснуть, то не церемоньтесь с нами, - сказал
Гэнлесс- Ваша постель - все, что мы в состоянии предложить, - вот эта старинная
софа голландской работы. Завтра мы должны встать пораньше.
- И потому я предлагаю не ложиться совсем, - объявил Смит. - Терпеть не
могу спать на жесткой постели. Откупорим еще бутылку и разопьем ее под новейшую
сатиру:
Паписты надоели нам! Всех заговорщиков - к чертям! А доктор Оутс лопнет
сам! Тили-дили-там!
- Да, но как же наш пуританин-гость? - воскликнул Гэнлесс.
- Он у меня в кармане, дружище, - отвечал его веселый собутыльник. - Его
глаза, уши, нос и язык - все в моей власти.
- В этом случае, когда ты возвратишь ему глаза и нос, пожалуйста, оставь у
себя его язык и уши, - заметил Гэнлесс. - С этого плута достаточно будет зрения
и обоняния; слухом и даром речи он, надеюсь, не воспользуется.
- Согласен, что это было бы недурно, - отвечал Смит, - да только это
значило бы обокрасть палача и позорный столб, а я человек честный и отдаю Дану
(Дан был в то время палачом в Тайберне. Он был преемником Грегори Брандена,
который, как полагали многие, опустил топор на шею Карла I. Однако существовало
подозрение, что истинным цареубийцей был кто-то другой, причем назывались разные
имена. (Прим. автора.)) и дьяволу то, что им причитается. Итак,
А наш король, наоборот,
Пускай живет хоть до трехсот!
Пусть веселится, ест и пьет!
Королю - почет!
Во время этой вакхической сцепы Джулиан, завернувшись в свой плащ,
вытянулся на диване, который ему указали. Он посмотрел на стол, из-за которого
только что вышел, и ему почудилось, будто свечи потускнели и расплылись; он
слышал звуки голосов, но уже не различал смысла слов, и через несколько минут
заснул так крепко, как не спал еще ни разу в жизни.
* Глава XXIII
Тут Гордон в рог свой протрубил
И кликнул клич: "Вперед!
Огнем пылает замок Роде,
И долг нас в путь зовет! "
Старинная баллада
На другое утро, когда Джулиан проснулся, в комнате было тихо и пусто. Лучи
восходящего солнца, проникавшие сквозь полузакрытые ставни, освещали остатки
вчерашнего пиршества, которое, очевидно, превратилось в настоящую оргию, о чем
свидетельствовала тяжелая и мутная голова нашего героя.
Хотя Джулиана и нельзя было назвать гулякой, он, подобно другим молодым
людям своего времени, не имел привычки избегать вина, которое тогда
употреблялось в довольно неумеренном количестве, и потому очень удивился, что
несколько выпитых накануне бокалов так сильно на него подействовали. Он поднялся
с постели, привел в порядок свою одежду и стал искать воды, чтобы умыться, но
воды нигде не было. Правда, на столе стояло вино; возле стола находился один
стул, а второй валялся на полу, опрокинутый во время ночного разгула. "Вино,
наверное, было очень крепкое, я даже не слышал, как шумели мои собутыльники при
окончании пирушки", - подумал он.
На минуту им овладело какое-то смутное подозрение; он тщательно осмотрел
свое оружие и полученный от графини пакет, который хранился в потайном кармане
камзола. Убедившись, что все цело, Джулиан стал думать о том, что ему предстояло
делать. Он вышел в другую комнату, весьма скверно прибранную, где на низкой
походной кровати лежали два накрытых старым ковром тела, а на вязанке сена
покоились их головы. Черная лохматая голова принадлежала конюху; другая была в
длинном вязаном колпаке, из-под которого торчали седые волосы и карикатурно
важная физиономия с крючковатым носом и впалыми щеками, обличавшими галльского
жреца гастрономии, хвалы которому возносились накануне. Эти два достойных жреца
Бахуса покоились в объятиях Морфея; на полу валялись разбитые бутылки, и лишь
громкий храп свидетельствовал о том, что они живы.
Желая ехать дальше, как того требовали долг и благоразумие, Джулиан сошел
по приставной лестнице и попробовал отворить дверь на площадку. Дверь была
заперта изнутри. Оп крикнул, но никто не отозвался. Конечно, это комната двух
собутыльников, подумал он, и, наверное, они спят таким же крепким сном, как их
слуги и как сам он спал несколько минут назад. Не разбудить ли их? Но зачем?
Случай против его воли свел его с этими людьми, и теперь оп счел за лучшее
воспользоваться первой же возможностью, чтобы избавиться от общества, которое
казалось ему подозрительным и даже опасным. Размышляя таким образом, Джулиан
открыл другую дверь и вошел в комнату, где мирно почивал еще кто-то. Простая
посуда, оловянные мерки, пустые бочки и ведра, разбросанные кругом, возвестили
ему, что это комната хозяина, который спал посреди орудий и принадлежностей
своего ремесла.
Это открытие вывело Певерила из затруднения, в котором он до тех пор
находился. Он положил на стол монету, достаточную, по его мнению, для оплаты его
доли во вчерашнем угощении, ибо не желал быть обязанным за Ужин незнакомцам,
которых оставлял, не простившись.
Успокоив таким образом свою совесть, Джулиан с легким сердцем, хотя и с
несколько тяжелой головой, пошел в конюшню, которую легко узнал среди остальных
жалких дворовых построек. Его лошадь, освеженная ночным отдыхом и, быть может,
благодарная за услуги, оказанные ей накануне господином, при виде его заржала;
Джулиан счел это добрым предзнаменованием и в награду за пророчество всыпал ей
мерку овса. Покуда лошадь управлялась с кормом, он вышел на свежий воздух, чтобы
прохладить свою горячую кровь и обдумать, по какой дороге ехать, чтобы засветло
добраться до замка Мартиндейл. Зная окрестности, он надеялся, что не слишком
отдалился от ближайшей дороги и что лошадь его, которая хорошо отдохнула, легко
довезет его в Мартиндейл до захода солнца.
Мысленно определив предстоящий путь, Джулиан возвратился в конюшню,
оседлал лошадь и вывел ее во двор. Когда он взялся рукою за гриву и поставил
левую ногу в стремя, чтобы вскочить в седло, кто-то коснулся его плаща, и голос
Гэнлесса произнес:
- Как, мистер Певерил, неужто вы привезли такие манеры из чужих краев? Или
вы научились во Франции расставаться с друзьями "по-французски", не прощаясь?
Джулиан вздрогнул, словно преступник, но, с минуту подумав, сообразил, что
не сделал ничего дурного и что никакая опасность ему не грозит.
- Я не хотел вас беспокоить, - сказал он, - хоть и дошел до дверей вашей
комнаты. Подумал, что после вчерашней пирушки вам и вашему другу сон гораздо
нужнее всяких церемоний. Я с большим трудом встал с постели, хотя она была
довольно жесткой. Обстоятельства заставляют меня отправиться в путь на рассвете,
и потому я счел за лучшее уехать, не прощаясь. Я оставил подарок хозяину на
столе в его комнате.
- В этом нет никакой надобности, - сказал Гэнлесс, - мошеннику и без того
переплатили. Но не слишком ли вы спешите с отъездом? Мне кажется, что мистеру
Джулиану Певерилу следовало бы ехать со мною в Лондон, ни в коем случае не
сворачивая с прямого пути. Вы, наверно, уже убедились, что я не обыкновенный
человек, а один из отменнейших умов века. Из того глупца, с которым я
путешествую и глупой расточительности которого потворствую, он тоже мог бы
извлечь известную пользу. Но вы сделаны из другого теста, и я хотел бы не только
вам услужить, но даже привязать вас к себе.
Джулиан с удивлением посмотрел на своего странного собеседника. Мы уже
говорили, что наружность Гэнлесса была весьма непримечательна, что он был худ и
мал ростом, но гордый и небрежный взгляд его проницательных серых глаз
совершенно соответствовал высокомерию, которое он выказывал в своих речах.
Джулиан ответил ему лишь после короткого молчания.
- Сэр, если мое положение и в самом деле так хорошо вам известно, можете
ли вы удивляться, что я не вижу необходимости говорить с вами о делах, которые
привели меня сюда, и избегаю общества незнакомца, который не объясняет, почему
он во мне нуждается.
- Поступайте, как вам угодно, молодой человек, но помните - я сделал вам
выгодное предложение, а такие предложения я делаю далеко не каждому. Если мы еще
встретимся при других, не столь приятных обстоятельствах, вините в этом себя, а
не меня.
- Я не понимаю вашей угрозы, - отвечал Певерил, - если вы и в самом деле
мне грозите. Я не сделал ничего дурного, я ничего не боюсь и никак не возьму в
толк, почему я должен раскаяться из-за того, что не доверяю незнакомцу, который
требует от меня слепого повиновения.
- В таком случае прощайте, сэр Джулиан Певерил Пик, - вы скоро можете
стать таковым, - промолвил незнакомец, выпустив из рук повод Джулиановой лошади.
- Что вы хотите сказать? - спросил Джулиан. - И почему вы величаете меня
этим титулом?
В ответ незнакомец улыбнулся и сказал только:
- Наша беседа окончена. Вы можете ехать, но скоро убедитесь, что путь ваш
будет длиннее и опаснее того, по которому хотел вести вас я.
С этими словами Гэнлесс поворотился и пошел к дому. На пороге он оглянулся
еще раз и, увидев, что Певерил стоит на том же месте, с улыбкой поманил его к
себе. Этот знак вывел Джулиана из оцепенения; он пришпорил лошадь и поехал
прочь.
Он хорошо знал окрестности и скоро нашел дорогу в замок Мартиндейл, -
накануне вечером он отклонился от нее всего на каких-нибудь две мили. Однако
дороги, или, вернее, тропинки, этой дикой страны, которые так часто высмеивал
местный поэт Коттон, были чрезвычайно скверные, запутанные и почти всюду
непригодные для быстрой езды, и, хотя Джулиан торопился изо всех сил,
остановившись только в полдень, чтобы накормить лошадь, в маленькой деревушке,
встретившейся ему на пути, ночь спустилась прежде, чем он успел добраться до
холма, с которого часом раньше еще видны были зубчатые стены замка Мартиндейл.
Ночью их местоположение можно было определить по сигнальному огню, который
всегда горел на высокой башне, называемой Сторожевой. Этот домашний маяк был
известен всей округе под именем Полярной Звезды Певерилов.
Его обыкновенно зажигали после вечерней зари, заготовив столько дров и
угля, сколько было нужно, чтобы он не погас до рассвета, и этот обряд никогда не
нарушался, исключая промежуток времени между смертью хозяина и его похоронами.
После погребения владельца замка ночной огонь торжественно зажигали снова, и он
опять горел до тех пор, пока судьба не призывала нового господина в усыпальницу
его предков. Никто не знал, как возник этот обычай. Предание не говорило по
этому поводу ничего определенного. Одни утверждали, что это знак гостеприимства,
который в древние времена указывал странствующему рыцарю и утомленному пилигриму
путь к отдыху и пище. Другие называли его "маяком любви", с помощью которого
заботливая хозяйка замка в одну страшную бурную ночь освещала своему супругу
дорогу в Мартиндейл. Менее благоприятное истолкование давали этому обычаю
окрестные недоброжелатели - пуритане: они приписывали его происхождение гордости
и высокомерию рода Певерилов, которые таким образом выражали свое древнее право
на верховную власть над всею округой, подобно адмиралу, зажигающему фонарь на
корме своего корабля, чтобы указывать путь флоту. И в прежние времена наш старый
друг, преподобный Ниимайя Солсгрейс, не раз обрушивался с кафедры на сэра
Джефри, который утвердил свое владычество и установил свой светильник в капище
нечестивых. Как бы то ни было, все Певерилы от мала до велика неукоснительно
соблюдали этот обычай, как некий знак достоинства их рода, и потому сэр Джефри
едва ли мог им пренебречь.
Таким образом, Полярная звезда Певерилов продолжала блистать более или
менее ярко во время всех превратностей гражданской войны, и мерцала, хотя и
очень слабо, в последовавший затем период унижения сэр;; Джефри. Правда, баронет
частенько говаривал, а порок и клялся, что до тех пор, покуда в его имении
останется хоть одна хворостина, древний сторожевой огонь не буде. нуждаться в
топливе. Все это было хорошо известно Джулиану, и потому, взглянув в сторону
замка, он очень уди вился и встревожился, заметив, что огонь не горит. Он
остановился, протер глаза, переменил положение и тщет постарался уверить себя,
что стоит не на том месте, откуда видна путеводная звезда его дома, или что свет
заслонило какое-нибудь вновь появившееся препятствие - дерево или возведенная
недавно постройка. Однако, с минуту подумав, он убедился, что замок Мартиндейл
расположен на слишком высоком и открытом месте, и потому ничего подобного
произойти не могло. Тогда он, естественно, заключил, что либо отец его, сэр
Джефри, скончался, либо в семье случилось какое-нибудь несчастье, которое
помешало исполнить этот свято соблюдаемый обычай.
Терзаемый неизвестностью, Певерил дал шпоры своей измученной кляче и с
опасностью для жизни поскакал по крутой каменистой тропе в деревню МартиндейлМоултрэсси,
желая как можно скорее узнать причину этого зловещего затмения.
Улица, по которой, спотыкаясь, плелась его усталая лошадь, была пустынна и
безлюдна, нигде не было видно ни единого огонька, и только в зарешеченном окне
маленькой таверны под вывескою "Герб Певерилов" горел яркий свет, и в доме
раздавались веселые громкие голоса.
Кляча, руководствуясь инстинктом или опытом, который заставляет лошадей
узнавать по виду трактир, остановилась у ворот этой таверны так внезапно и
решительно, что всадник счел за лучшее спешиться, надеясь, что содержатель ее
Годжер Рейн, старинный вассал их семейства, охотно даст ему свежую лошадь. Он
надеялся также, что хозяин успокоит его, рассказав, что делается в замке. Велико
же было изумление Джулиана, когда он услышал, как из заведения верного старого
вассала донеслись звуки известной во времена республики песни, которую какой-то
остряк-пуританин сочинил в осуждение кавалеров и их распутства, не пощадив при
этом и его отца:
Так вы были уверены в собственной силе, Что в пирах и распутстве весь век
проводили; Пробил час - богохульников мы победили! Кто скажет, что это не так?
Старый Джефри у них слыл находчивым малым - Мол, его не свалить ни вином,
ни кинжалом; Но от Кромвеля с Фэрфаксом в страхе бежал он - Кто скажет, что это
не так?
Джулиан понял, что в деревне и замке должен был произойти какой-то
необыкновенный переворот, прежде чем эти непристойные оскорбления могли
раздаться в той самой таверне, которая была украшена гербом его рода. Поэтому,
не зная, стоит ли встречаться с этими пьяными недоброжелателями, и не имея
возможности прекратить или наказать их дерзость, он подвел свою лошадь к задней
Двери, вспомнив, что она ведет в комнату хозяина, и решил расспросить его, как
обстоят дела в замке. Он несколько раз постучал в дверь и твердым, хотя и глухим
голосом позвал Роджера Рейна. Наконец женский голос спросил: "Кто там? "
- Это я, миссис Рейп, я, Джулиан Певерил. Поскорее позовите ко мне мужа.
- Увы, и добрый вам день, мистер Джулиан, если это и вправду вы Надобно
вам знать, что мой бедный хозяин ушел туда, откуда он уже больше ни к кому не
придет, но, конечно, мы все пойдем к нему, как говорит наш управитель Мэтью.
- Как. Роджер умер? Очень жаль, - сказал Певерил.
- Умер, уже шесть месяцев, как умер, мистер Джулиан, и позвольте вам
сказать, что это долгое время для несчастной вдовы, как говорит Мэт.
- Ладно, велите своему управителю отворить ворота. Мне нужна свежая
лошадь, и я хочу узнать, что случилось в замке.
- В замке - увы! Мэтью! Эй, Мэт!
Управитель Мэт, видимо, был неподалеку, ибо он тотчас откликнулся, и
Певерил, стоявший у самых дверей, услышал, как они шептались, и даже смог многое
разобрать. Здесь следует заметить, что миссис Рейн привыкла склоняться перед
властью старого Роджера, который отстаивал права мужа и хозяина дома подобно
правам суверенного монарха, и, оставшись смазливою вдовушкой, до того тяготилась
своею вновь обретенной независимостью, что во всех затруднительных случаях
прибегала к советам управителя Мэтью; а так как Мэт ходил теперь не в стоптанных
башмаках и в красном ночном колпаке, а в испанских сапогах и в бобровой шляпе с
высокою тульей (по крайней мере по воскресеньям) и, сверх того, другие слуги
стали величать его господином Мэтью, - односельчане предсказывали скорую
перемену имени на вывеске или, быть может, даже и перемену самой вывески, ибо
Мэтью был отчасти пуританином и уж никак не другом Певерила Пика.
- Дай же мне совет, если ты мужчина, Мэт, - сказала вдова Рейн. - Не сойти
мне с этого места, если это не сам мистер Джулиан собственной персоной, и он
требует лошадь и еще чего-то, словно все идет по-прежнему.
- Если вы хотите послушать моего совета, - отвечал управляющий, - велите
ему убираться подобру-поздорову. Теперь не время совать нос в чужие дела.
- Хорошо сказано, - отвечала вдова Рейн, - но ведь мы же ели ихний хлеб,
и, как говаривал мой бедный хозяин...
- Запомните: кто хочет слушаться покойников, пусть не ждет совета от
живых. Поступайте как знаете, но если хотите послушаться меня, заприте дверь на
задвижку и щеколду и скажите ему, чтоб он искал себе пристанища где-нибудь
подальше, - вот вам мой совет.
- Негодяй! Мне от тебя ничего не надо,
...Закладка в соц.сетях
