Жанр: Классика
Антикварий
...вы знаете, как начались мои несчастья.
К вам поэтому я и прибегаю за советом, сочувствием и поддержкой.
- И вы не напрасно просите о них, милорд, - ответил Олдбок. - Я помогу
вам, насколько хватит моих скромных способностей. Я считаю за честь ваше
обращение ко мне, продиктовано ли оно вашим выбором или подсказано случаем. Но
это дело такого рода, что надо все тщательно взвесить. Разрешите узнать, что вы
сейчас думаете обо всем этом?
- Я хочу выяснить судьбу моего ребенка, к чему бы это ни привело, - сказал
граф, - и хочу восстановить честь Эвелин, которую я согласился оставить под
сомнением, боясь в то время возможных, как меня уверяли, еще более тяжких для
нее разоблачений.
- А память вашей матери?
- Она останется омраченной ее же деяниями, - со вздохом ответил граф. -
Пусть лучше, если это окажется необходимым, ее справедливо осудят за обман, чем
напрасно обвинят других в гораздо более ужасных преступлениях.
- Тогда, милорд, - сказал Олдбок, - мы прежде всего должны изложить в
принятой по закону форме и заверить показания старухи Элспет.
- Боюсь, - возразил лорд Гленаллен, - что в настоящее время это
невозможно. Она измучена, и семья ее в большом горе. Может быть, это удастся
завтра, когда она будет одна, да и то я сомневаюсь, чтобы она при своих
сомнительных понятиях о том, что хорошо и что дурно, согласилась говорить в
присутствии третьего лица. И, надо сказать, я тоже совсем без сил.
- Тогда, милорд, - сказал антикварий, которого интерес к обстоятельствам
этой встречи вознес над соображениями о расходах и хлопотах, обычно имевших для
него большое значение, - я предложу вашей светлости, поскольку вы совершенно
измучены, вместо возвращения в далекий Гленаллен-хауз или еще более неприятной
перспективы заночевать в какой-нибудь дрянной гостинице Фейрпорта и поднять на
ноги всех городских сплетников, - вместо всего этого я предлагаю вам на эту ночь
быть моим гостем в Монкбарнсе. Завтра эти бедные люди снова примутся за обычную
работу, ибо даже горе не позволяет им передохнуть, и старуха снова останется
одна. Тогда мы посетим Элспет и запишем ее показания.
Высказав сожаление по поводу причиняемых им хлопот, лорд Гленаллен
согласился отправиться с мистером Олдбоком и по дороге терпеливо выслушал всю
историю Джона Гернела, от которой антикварий не избавлял никого, кто переступал
его порог.
Прибытие такого высокопоставленного незнакомца с двумя верховыми лошадьми
и слугой в черном, у которого были кобуры на седельной луке и маленькие короны
на кобурах, вызвало общее смятение в доме Монкбарнса. Дженни Ринтерут, едва
оправившаяся от нервного припадка после известия о несчастье с бедным Стини,
гонялась за индюшками и курами, кудахча и крича громче, чем они, и в общем
прикончила пернатых вдвое больше, чем требовалось. Мисс Гризельда высказала ряд
мудрых замечаний о причудах и своеволии брата, который вызвал эту неурядицу,
внезапно приведя в дом аристократа-паписта. Она не преминула известить мистера
Блеттергаула о происшедшем в птичнике избиении, что побудило честного пастора
явиться и спросить, как его друг Монкбарнс добрался домой и не слишком ли
утомило его участие в похоронах. Этот визит последовал перед самым звонком к
обеду, и антикварию не оставалось ничего, как пригласить духовную особу остаться
и благословить трапезу. Мисс Мак-Интайр, как и другим, хотелось взглянуть на
могущественного пэра, о котором все знали не больше, чем подданные знают о
каком-либо восточном халифе или султане. Впрочем, она немного робела при мысли о
встрече с лицом, о необщительности и мрачности которого столько наслышалась, но
к этой робости примешивалось и любопытство. Пожилая экономка была не менее
возбуждена и металась, выполняя многочисленные и противоречивые распоряжения
госпожи по части варенья, пирожных и фруктов, общего распорядка и сервировки
обеда, мер, препятствующих растопленному маслу стать слишком жидким, и опасности
проникновения на кухню Юноны, которая, хотя и была изгнана из гостиной, не
переставала мародерствовать в кладовых и других служебных помещениях.
Единственным обитателем Монкбарнса, кто оставался совершенно равнодушным к
этому важному событию, был Гектор Мак-Интайр. Граф или простолюдин - не все ли
ему равно? Непредвиденное посещение интересовало его лишь в той мере, в какой
оно могло защитить его от неудовольствия дяди, - если тот еще сердился на
капитана, уклонившегося от присутствия на похоронах, - и от насмешек по поводу
его смелого, но неудачного поединка с тюленем.
Этим домочадцам мистер Олдбок представил графа Гленаллена, и тот
терпеливо, мягко и вежливо выслушал нудные рацеи духовной особы и многословные
извинения мисс Гризельды Олдбок, которые ее брат тщетно пытался сократить. До
наступления обеденного часа лорд Гленаллен попросил разрешения временно
удалиться в отведенное ему помещение. Мистер Олдбок проводил гостя в Зеленую
комнату, которую спешно подготовили к его приему. Он огляделся вокруг с таким
выражением, словно что-то мучительно припоминал.
- Мне кажется, - наконец заметил он, - что я уже когда-то был здесь!
- Да, милорд, - ответил Олдбок, - в связи с прогулкой сюда из Нокуиннока.
И, раз уж мы коснулись этой печальной темы, вы, может быть, припомните, чей вкус
подсказал нам эти строки из Чосера, которые теперь вытканы как девиз на
драпировке.
- Догадываюсь, хотя и не могу вспомнить, - сказал граф. - Она, несомненно,
превосходила меня в области литературного вкуса и знаний, как и вообще во всем,
и непонятно, мистер Олдбок, что, по воле провидения, это создание, прекрасное
духом и телом, было столь ужасным образом вырвано из жизни лишь из-за роковой
склонности к такому жалкому человеку, как я.
Мистер Олдбок не пытался ответить на эту вспышку горя, не утихавшего в
груди гостя, и только сжал его руку в своей, а другой провел по своим густым
ресницам, словно смахивая застилавший глаза туман; затем он удалился,
предоставив графу возможность на свободе приготовиться к обеду.
* ГЛАВА XXXV
...ваша жизнь
Горит в мозгу у вас и пляшет в жилах.
Так выпитый в кругу друзей бокал
И сердце тешит и воображенье.
А предо мной на дне осадок мутный.
Он выдохся, прокис и, как помои,
Грязнит вмещающий его сосуд.
Старинная пьеса
- Вы только подумайте, мистер Блеттергаул, что за человек мой брат! Вот,
кажется, и умный он и ученый, а приводит в дом этого графа, не сказав никому ни
слова! И как раз у Маклбеккитов несчастье, и мы сидим без рыбы, а посылать в
Фейрпорт за говядиной нет времени. Остается только баранина - барашка час назад
зарезали, а тут еще эта дуреха Дженни Ринтерут закатила истерику и битых два дня
только хохотала и ревела, и вот приходится просить незнакомого слугу, который
важен и молчалив, как сам граф, прислуживать у буфета! А я даже не могу пойти на
кухню распорядиться: там торчит этот самый слуга и готовит какую-то мешанину для
милорда, который не может есть, как все люди. А как мне, когда придет время,
кормить этого самого слугу, я, мистер Блеттергаул, и ума не приложу.
- Вы правы, мисс Гризельда, - ответил пастор, - Монкбарнс поступил
неделикатно. Ему следовало за сутки предупредить вас о посещении, как это делают
при назначении описи для оценки и передачи церковной десятины. Впрочем, эта
важная особа не могла найти во всем приходе дома, где бы ее лучше обеспечили
продовольствием. Сие я могу утверждать столь же смело, как и то, что пар из
кухни благодатно щекочет мне ноздри. Если вас ждут какие-нибудь хозяйственные
дела, мисс Гризельда, то я ведь здесь не посторонний и могу пока что развлечься
вот этим дополненным изданием "Основ" Эрскина.
Взяв с дивана под окном этот занимательный том (для шотландцев то же, что
комментарии Кока к Литлтону), он как бы инстинктивно раскрыл его на десятой
главе книги второй "О десятинах или десятинных податях" и сейчас же погрузился в
глубокомысленное рассуждение о временном характере бенефиций.
Угощение, причинившее мисс Олдбок столько беспокойств, наконец появилось
на столе. И вот граф Гленнален впервые после пережитой им трагедии сидел за
чужим столом, окруженный чужими людьми. Он казался самому себе человеком,
объятым сном или еще не совсем оправившимся от воздействия на его мозг
одуряющего напитка. Освобожденный в это утро от призрака вины, так долго
терзавшего его воображение, он теперь ощущал свое горе уже как более легкое и
переносимое бремя и все-таки еще не был способен участвовать в общем разговоре.
Действительно, беседа носила совсем иной характер, чем тот, к которому он
привык. Резкость Олдбока, бесконечные, нудные извинения его сестры,
педантическая узость высказываний пастора и чрезмерная живость молодого воина,
от которой пахло больше казармой, чем дворцом, - все это было ново для графа,
который прожил в атмосфере уединения и печали столько лет, что формы обращения,
принятые в окружавшем его теперь мире, были ему чужды и неприятны. Одна лишь
мисс Мак-Интайр благодаря врожденному такту и непритязательной простоте манер
принадлежала, как показалось графу, к тому классу общества, к которому он привык
в давнишние и более счастливые дни.
Поведение лорда Гленаллена удивляло собравшихся ничуть не меньше. Хотя был
подан простой, но превосходный семейный обед (как справедливо говорил мистер
Блеттергаул, мисс Гризельду невозможно было застать врасплох, а ее кладовую -
пустой) и хотя антикварий хвастал своим лучшим портвейном и уподоблял его
фалернскому вину Горация, лорд Гленаллен оказался неприступным для соблазнов
яств и пития. Его слуга поставил перед ним небольшую тарелку с рагу из овощей,
то самое блюдо, приготовление которого так встревожило мисс Гризельду. Лорд
Гленаллен съел очень немного и завершил свою трапезу стаканом искрящейся
ключевой воды. Такой, по словам слуги, была диета его светлости уже много лет,
за исключением больших церковных праздников или случаев, когда в Гленаллен-хаузе
принимали высшее общество. Только тогда граф ослаблял суровость этой диеты и
позволял себе бокал или два вина. Но сегодня ни один отшельник не мог бы
пообедать проще и скуднее.
Антикварий, как мы видели, был джентльмен по своим чувствам, но отличался
резкостью и бесцеремонностью выражений, ибо привык жить с людьми, с которыми ему
незачем было особенно взвешивать свои слова. Сейчас он без зазрения совести
напал на знатного гостя по поводу его строгой диеты.
- Немного полуостывшей зелени и картофеля, стакан ледяной воды, чтобы
сполоснуть это кушанье, - в истории древности мы не найдем оправдания этому,
милорд! Мой дом в старину назывался hospitium - пристанищем для христиан. Но
питание вашей светлости - это питание язычников: пифагорейцев или индийских
браминов. Нет, оно еще скуднее, если вы отказываетесь от этих прекрасных яблок.
- Я, как вы знаете, католик, - сказал лорд Гленаллен, желая уклониться от
спора, - а вам известно, что наша церковь...
-...установила много правил, требующих умерщвления плоти, - продолжал
бесстрашный антикварий. - Но я никогда не слыхал, чтобы они так строго
соблюдались. Сошлюсь, милорд, хотя бы на моего предшественника Джона Гернела,
или веселого аббата, который дал имя этому сорту яблок.
Очищая сочный плод, он, несмотря на предостерегающий возглас сестры "Фи,
Монкбарнс! " и на длительный кашель пастора, сопровождавшийся покачиванием
огромного парика, пустился с совершенно излишней иронией и обстоятельностью
рассказывать подробности той интрижки, которая прославила яблоки аббата. Его
шутливый доклад - как легко себе представить - бил мимо цели, так как анекдот о
монастырской галантности не вызвал и тени улыбки на лице графа. Тогда Олдбок
перевел разговор на Оссиана, Макферсона и Мак-Криба, но лорд Гленаллен даже не
слышал этих трех имен, настолько далек он был от современной литературы.
Разговору грозила опасность замереть или перейти к мистеру Блеттергаулу, который
уже успел произнести страшные слова: "не обложенная десятиной", но в этот миг
была затронута тема французской революции - политического события, на которое
лорд Гленаллен взирал со всем предвзятым ужасом фанатического католика и
закоснелого аристократа. Что же касается Олдбока, то он в своем отвращении к
революционным принципам не заходил так далеко.
- В Учредительном собрании было немало деятелей, - сказал он, - которые
придерживались здравых взглядов вигов и стояли за создание конституции,
обеспечивающей свободу для народа. И если теперь бразды правления захватила
компания разъяренных безумцев, - продолжал он, - то это часто случалось при
великих революциях, когда в пылу борьбы прибегали к крайним мерам и государство
становилось похоже на выведенный из равновесия маятник. Он качается из стороны в
сторону, и ему нужно время, чтобы вновь успокоиться и занять вертикальное
положение. Революцию также можно сравнить с бурей или ураганом, который,
проносясь над какой-нибудь областью, причиняет большой ущерб, но сметает прочь
болезнетворные застойные испарения и за временные бедствия и опустошение воздаст
в будущем здоровьем и плодородием.
Граф покачал головой, но, не будучи склонен к спорам вообще, и особенно в
данную минуту, оставил эту речь без возражения.
Такой оборот разговора дал повод молодому офицеру высказать свои
наблюдения. Он говорил о боях, в которых участвовал, очень скромно и в то же
время с таким знанием дела и таким пылом, что восхитил графа, который был
воспитан, как и другие члены его дома, в убеждении, что военная служба - первый
долг мужчины, и считал, что поднять оружие против Франции было в некотором роде
святым делом.
- Чего бы я не дал, - вполголоса сказал гость Олдбоку, когда они встали,
собираясь присоединиться к дамам в гостиной, - чего бы я не дал, чтобы иметь
сына, проникнутого таким высоким духом, как этот молодой джентльмен! Ему,
пожалуй, не хватает изящества манер, некоторой утонченности. Это быстро
восполнится, если он будет вращаться в хорошем обществе. Зато с каким жаром он
говорит, как любит свое призвание, как восхваляет других, лишь вскользь упоминая
о себе!
- Гектор очень обязан вам, милорд, - ответил дядя молодого воина,
польщенный, но все же не настолько, чтобы забыть о собственном умственном
превосходстве над племянником. - Я глубоко уверен, что никто еще не отзывался о
нем так хорошо, разве что сержант его отряда, когда подлизывался к молодому
горцу, чтобы его завербовать. Все же он славный малый, хотя далеко не такой
герой, какого предполагает в нем ваша светлость, и хотя я больше мог бы хвалить
его доброту, нежели живость его нрава. Ведь эта живость - только врожденная
горячность, проявляющаяся во всех его поступках и часто весьма неудобная для его
друзей. Еще сегодня я был свидетелем бурного поединка между ним и phoca, или
тюленем (кстати, шотландцы называют его не seal, а более правильно sealgh,
сохраняя древнегерманский гортанный звук gh). Племянник сражался с ним не менее
пылко, чем против Дюмурье. Но, представьте, милорд, phoca одержал верх, как и
упомянутый Дюмурье кое над кем. Кстати, Гектор готов с таким же увлечением
распространяться о достоинствах какой-нибудь легавой собаки, как о плане
кампании.
- Я разрешу ему, - сказал граф, - охотиться сколько угодно в моем
поместье, если он так любит эту забаву.
- Вы этим привяжете его к себе, милорд, телом и душой, - сказал Монкбарнс.
- Позвольте ему хлопать из своего дробовика бедных перепелок или куропаток, и он
ваш навеки. Он будет в восторге, когда я сообщу ему об этом. Но, ах, милорд,
если бы вы могли видеть моего феникса Ловела! Это истинный принц и украшение
современной молодежи! Притом мужествен. Смею вас уверить, он заплатил моему
задире тою же монетой, - дал ему Роланда за Оливье, как принято говорить,
подразумевая славных паладинов Карла Великого.
После кофе лорд Гленаллен выразил желание поговорить с антикварием наедине
и был приглашен в его кабинет.
- Я вынужден отнять вас у вашей милой семьи, - начал он, - чтобы посвятить
вас в затруднения несчастного человека. Вы знакомы со светом, из которого я
давно изгнан, ибо Гленаллен-хауз для меня скорее тюрьма, чем жилище, тюрьма, из
которой у меня нет ни сил, ни мужества вырваться.
- Разрешите мне прежде всего спросить вашу светлость, - промолвил
антикварий, - каковы ваши собственные желания и намерения.
- Больше всего я хочу, - ответил лорд Гленаллен, - объявить о моем
несчастном браке и восстановить доброе имя бедной Эвелин; конечно, если вы
считаете возможным сделать это, не придавая огласке поведение моей матери.
- Suum cuique tributio, - сказал антикварий, - каждому по его заслугам.
Память несчастной молодой леди слишком долго была очернена, и ее честь, мне
кажется, может быть восстановлена без ущерба для памяти вашей матери, хотя и
придется открыть, что она не одобряла этот брак и всеми силами ему противилась.
Все, - простите меня, милорд, - все, кто знал покойную графиню Гленаллен, узнают
об этом без особого удивления.
- Но вы забываете об одном ужасном обстоятельстве, мистер Олдбок, -
взволнованным голосом произнес граф.
- Не знаю, что вы имеете в виду, - отозвался антикварий.
- Судьбу ребенка, его исчезновение с приближенной служанкой моей матери и
те страшные предположения, которые вытекают из моего разговора с Элспет.
- Если вам угодно выслушать мое откровенное мнение, милорд, и если вы не
усмотрите в моих словах преждевременный луч надежды, я считаю очень возможным,
что ребенок жив. Ибо при моем расследовании событий этого печального вечера я
установил, что какой-то ребенок и женщина ночью были увезены из Крейгбернфута в
экипаже, запряженном четверкой лошадей, и увез их ваш брат Эдвард Джералдин
Невил. Мне удалось проследить несколько этапов его путешествия до Англии в
сопровождении этих же лиц. Тогда я думал, что это делается с общего согласия
семьи, которая решила увезти ребенка, якобы носившего на себе клеймо незаконного
рождения, из страны, где у него могли бы явиться покровители и защитники его
прав. Но теперь я думаю, что ваш брат, имея, как и вы, основание полагать, что
на ребенке лежит еще более несмываемый позор, все же удалил его - отчасти из
уважения к чести дома, отчасти - из-за той опасности, какой подвергался бы
младенец, находясь по соседству с леди Гленаллен.
По мере того как он говорил, граф Гленаллен смертельно побледнел и чуть не
упал с кресла. Встревоженный антикварий заметался в поисках каких-нибудь
лекарств. Но его музей, наполненный всевозможными бесполезными вещами, не
содержал ничего, что могло бы пригодиться в этом или ином подобном случае.
Выбежав из комнаты, чтобы попросить у сестры ее нюхательную соль, он не мог
удержаться и повздыхал с досадой и недоумением по поводу того, что усадьба
превратилась сначала в лазарет для раненого дуэлянта, а теперь - в больничную
палату для умирающего аристократа. "А ведь я всегда, - сказал он себе, -
держался подальше от солдатни и от высшей знати! Моей caenobitium (Келье
отшельника (лат.).) остается стать еще родовспомогательным заведением, и тогда
превращение будет полным".
Когда он возвратился с лекарством, лорду Гленаллену было уже значительно
лучше. Новый и неожиданный свет, пролитый мистером Олдбоком на печальную историю
его семьи, совсем ошеломил его.
- Значит, вы думаете, мистер Олдбок, - ибо вы способны думать, а я - нет,
- вы думаете, что возможно - то есть не исключена возможность, что мой ребенок
еще жив?
- Я считаю невозможным, - сказал антикварий, - чтобы ребенку был причинен
какой-либо вред вашим братом, который был известен как человек веселый и
довольно беспутный, но отнюдь не жестокий или бесчестный. А кроме того, если бы
он и задумал какую-нибудь грязную игру, то не взял бы на себя так открыто
попечение о ребенке, как я собираюсь вашей светлости доказать.
С этими словами мистер Олдбок отпер ящик в шкафу своего предка Альдобранда
и достал пачку бумаг, перевязанных черной тесьмой и снабженных надписью:
"Расследование и пр., произведенное мировым судьей Джонатаном Олдбоком 18
февраля 17**года". Ниже мелким почерком было добавлено: "Eheu Evelina! " (Увы,
Эвелина! (лат.)) Слезы полились из глаз графа, который тщетно пытался развязать
узел, скреплявший эти документы.
- Вашей светлости лучше не читать этого сейчас, - сказал мистер Олдбок. -
Вы так взволнованы и вам предстоит еще столько дела, что вы должны щадить свои
силы. Наследство вашего брата теперь, я полагаю, перешло к вам, и вы, расспросив
его слуг и арендаторов, без большого труда выясните, где ваш сын, если он, к
счастью, еще жив.
- Я мало на это надеюсь, - с глубоким вздохом сказал граф. - Почему брат
ничего не сказал мне?
- Что вы, милорд! Зачем бы он стал сообщать вашей светлости о
существовании ребенка, которого вы считали плодом...
- Совершенно верно! Это очевидная и милосердная причина его молчания. В
самом деле, если что-либо могло еще усилить ужас кошмарных фантазий, отравлявших
все мои дни, так это только сообщение, что дитя греха существует.
- В таком случае, - продолжал антикварий, - хотя было бы опрометчиво
заключать, что ваш сын жив, только потому, что более двадцати лет назад он не
был убит сразу же после рождения, я думаю, вам следует немедленно начать
розыски.
- Это будет сделано, - ответил лорд Гленаллен, жадно хватаясь за надежду,
впервые блеснувшую ему за много лет. - Я напишу преданному управляющему моего
отца, оставшемуся в той же должности при моем брате Невиле. Однако, мистер
Олдбок, я не наследник брата.
- Вот как! Очень жаль, милорд, потому что это прекрасное имение, и одни
только руины старого замка Невилбург, самый замечательный памятник англонормандской
архитектуры в этой части страны, представляют собой драгоценное
владение. Мне казалось, что у вашего отца не было других сыновей и близких
родственников.
- Не было, мистер Олдбок, - ответил лорд Гленаллен. - Но брат усвоил себе
такие политические взгляды и принял такую религию, какие никогда не были
свойственны нашему дому. Мы уже давно разошлись характерами, да и моя несчастная
мать не всегда считала моего брата достаточно внимательным к ней. Короче говоря,
произошла семейная ссора, и брат, который мог свободно распоряжаться своей
собственностью, воспользовался предоставленным ему правом и назначил наследником
постороннего человека. Мне всегда представлялось, что это дело не имеет ни
малейшего значения, ибо мирские блага не утоляют сердечной тоски, а я имел их
больше чем достаточно, но теперь мне придется пожалеть о решении брата, если оно
затруднит наши розыски, а мне это кажется возможным. Ведь если выяснится, что у
меня есть родной и законный сын, а брат умер, не оставив потомства, имущество
моего отца должно перейти к моему сыну. Поэтому маловероятно, чтобы назначенный
братом наследник, кто бы он ни был, оказал нам содействие в расследовании,
которое может обернуться так невыгодно для него.
- И весьма вероятно, что тот управляющий, о котором упоминала ваша
светлость, сейчас служит у него, - добавил антикварий.
- Вполне возможно. А так как он протестант, насколько безопасно было бы
доверить ему...
- Я надеюсь, милорд, - строго произнес Олдбок, - что протестант так же
может быть достойным доверия, как и католик. Сам я вдвойне связан с
протестантской верой, милорд. Мой предок Альдобранд Олденбок напечатал
знаменитое "Аугсбургское исповедание", и я могу показать вам первое его издание,
оно у меня есть.
- То, что вы сказали, мистер Олдбок, не внушает мне ни малейшего сомнения,
- ответил граф, - и я говорю не из фанатизма или нетерпимости. Но протестантуправляющий,
вероятно, захочет содействовать протестанту, а не католику, если,
конечно, мой сын воспитан в вере отцов и если... если он в самом деле жив.
- Мы должны все как следует выяснить, не выдавая себя, - сказал Олдбок. -
У меня есть в Йорке друг-литератор, с которым я давно переписываюсь по вопросу о
саксонском роге, хранящемся в тамошнем соборе. Мы обмениваемся письмами уже
шесть лет и пока могли прочесть лишь первую строку надписи. Я немедленно напишу
этому джентльмену, доктору Драйездасту, и особенно попрошу его выяснить личность
наследника вашего брата, а также - того, кто ведает его делами, и все прочее,
что может способствовать вашей светлости в розысках. Тем временем ваша светлость
соберет доказательства брака, которые, я надеюсь, еще можно восстановить.
- Без сомнения, - ответил граф. - Свидетели, в свое время укрытые нами от
вашего расследования, еще живы. Мой воспитатель, освятивший брак, получал от нас
средства к жизни во Франции и недавно возвратился на родину как эмигрант, жертва
своей преданности закону и религии.
- Вот хоть одно счастливое следствие французской революции, милорд, вы
должны это признать! - заметил Олдбок. - Но прошу вас не обижаться. Я буду
хлопотать о ваших делах так же горячо, как если бы разделял ваши политические
убеждения и вашу веру. И примите мой совет: если вы хотите, чтобы важное дело
велось тщательно, передайте его в руки какого-либо антиквария. Вечно погруженные
в изучение мелочей, они в значительном вопросе не упустят ничего существенного.
Упражнение ведет к совершенству, и воинская часть, которую больше других
муштровали для парадов, будет проворнее действовать в день боя. А раз уж мы
коснулись этой темы, я охотно прочел бы кое-что вашей светлости, чтобы скоротать
время до ужина.
- Я, право, не хотел бы, чтобы из-за меня нарушались ваши домашние
порядки, - сказал лорд Гленаллен, - но я ничего не ем после захода солнца.
- Я тоже, милорд, - ответил хозяин дома, - несмотря на то, что у древних
было в обычае ужинать. Но я обедаю совсем иначе, чем ваша светлость, и поэтому
мне легче обойтись без тех замысловатых и лакомых блюд, которые мои женщины (то
есть сестра и племянница, милорд) любят ставить на стол больше для того, чтобы
блеснуть своим искусством, чем для того, чтобы удовлетворить наши потребности.
Тем не менее жареная баранина, или копченая треска, или несколько устриц, или
ломтик ветчины собственного копчения с поджаренным хле
...Закладка в соц.сетях
