Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...его;
Клянись... (хоть я для Алкорана,
Между невольницами хана,
Забыла веру прежних дней;
Но вера матери моей
Была твоя) клянись мне ею
Зарему возвратить Гирею...
Но слушай: если я должна
Тебе... кинжалом я владею,
Я близ Кавказа рождена". -
Сказав, исчезла вдруг. За нею
Не смеет следовать княжна.
Невинной деве непонятен
Язык мучительных страстей,
Но голос их ей смутно внятен;
Он странен, он ужасен ей.
Какие слезы и моленья
Ее спасут от посрамленья?
Что ждет ее? Ужели ей
Остаток горьких юных дней
Провесть наложницей презренной?
О боже! если бы Гирей
В ее темнице отдаленной
Забыл несчастную навек,
Или кончиной ускоренной
Унылы дни ее пресек!
С какою б радостью Мария
Оставила печальный свет!
Мгновенья жизни дорогие
Давно прошли, давно их нет!
Что делать ей в пустыне мира?
Уж ей пора, Марию ждут
И в небеса, на лоно мира,
Родной улыбкою зовут.
Промчались дни; Марии нет.
Мгновенно сирота почила.
Она давно-желанный свет,
Как новый ангел, озарила.
Но что же в гроб ее свело?
Тоска ль неволи безнадежной,
Болезнь, или другое зло?..
Кто знает? - Нет Марии нежной!
Дворец угрюмый опустел;
Его Гирей опять оставил;
С толпой татар в чужой предел
Он злой набег опять направил;
Он снова в бурях боевых
Несется мрачный, кровожадный:
Но в сердце хана чувств иных
Таится пламень безотрадный.
Он часто в сечах роковых
Подъемлет саблю, и с размаха
Недвижим остается вдруг,
Глядит с безумием вокруг,
Бледнеет, будто полный страха,
И что-то шепчет, и порой
Горючи слезы льет рекой.
Забытый, преданный презренью,
Гарем не зрит его лица;
Там, обреченные мученью,
Под стражей хладного скопца
Стареют жены. Между ними
Давно грузинки нет; она
Гарема стражами немыми
В пучину вод опущена.
В ту ночь, как умерла княжна,
Свершилось и ее страданье.
Какая б ни была вина,
Ужасно было наказанье! -
Опустошив огнем войны
Кавказу близкие страны
И селы мирные России,
В Тавриду возвратился хан,
И в память горестной Марии
Воздвигнул мраморный фонтан,
В углу дворца уединенный.
Над ним крестом осенена
Магометанская луна
(Символ конечно дерзновенный,
Незнанья жалкая вина).
Есть надпись: едкими годами
Еще не сгладилась она.
За чуждыми ее чертами
Журчит во мраморе вода
И каплет хладными слезами,
Не умолкая никогда.
Так плачет мать во дни печали
О сыне, падшем на войне.
Младые девы в той стране
Преданье старины узнали
И мрачный памятник оне
Фонтаном слез именовали. -
Покинув север наконец,
Пиры надолго забывая,
Я посетил Бахчисарая
В забвеньи дремлющий дворец.
Среди безмолвных переходов
Бродил я там, где бич народов,
Татарин буйный пировал
И после ужасов набега
В роскошной лени утопал.
Еще поныне дышет нега
В пустых покоях и садах;
Играют воды, рдеют розы,
И вьются виноградны лозы,
И злато блещет на стенах.
Я видел ветхие решетки,
За коими, в своей весне,
Янтарны разбирая четки,
Вздыхали жены в тишине.
Я видел ханское кладбище,
Владык последнее жилище.
Сии надгробные столбы,
Венчанны мраморной чалмою,
Казалось мне, завет судьбы
Гласили внятною молвою.
Где скрылись ханы? Где гарем?
Кругом все тихо, все уныло,
Все изменилось... но не тем
В то время сердце полно было:
Дыханье роз, фонтанов шум
Влекли к невольному забвенью,
Невольно предавался ум
Неизъяснимому волненью,
И по дворцу летучей тенью
Мелькала дева предо мной!..
Чью тень, о други, видел я?
Скажите мне: чей образ нежный
Тогда преследовал меня
Неотразимый, неизбежный?
Марии ль чистая душа
Являлась мне, или Зарема
Носилась, ревностью дыша,
Средь опустелого гарема?
Я помню столь же милый взгляд
И красоту еще земную,
Все думы сердца к ней летят,
Об ней в изгнании тоскую - ........
[Безумец!] полно! перестань,
Не оживляй тоски напрасной,
Мятежным снам любви несчастной
Заплачена тобою дань -
Опомнись; долго ль, узник томный,
Тебе оковы лобызать
И в свете лирою нескромной
Свое безумство разглашать?
Поклонник Муз, поклонник мира,
Забыв и славу и любовь,
О, скоро вас увижу вновь,
Брега веселые Салгира!
Приду на склон приморских гор,
Воспоминаний тайных полный -
И вновь таврические волны
Обрадуют мой жадный взор.
Волшебный край! очей отрада!
Все живо там; холмы, леса,
Янтарь и яхонт винограда,
Долин приютная краса,
И струй и тополей прохлада...
Все чувство путника манит,
Когда, в час утра безмятежный,
В горах, дорогою прибрежной
Привычный конь его бежит,
И зеленеющая влага
Пред ним и блещет и шумит
Вокруг утесов Аю-дага...
I.
ВЫПИСКА ИЗ ПУТЕШЕСТВИЯ ПО ТАВРИДЕ И. М. МУРАВЬЕВА-АПОСТОЛА.
"Вчера ввечеру, подъехав к Бахчисараю и спустившись в ущелину, в которой он
лежит, я засветло успел только проехать длинную улицу, ведущую к Хан-сараю (т.
е. к ханскому дворцу), на восточном конце города находящемуся. Солнце давно уже
не видно было за горами, и сумрак начинал сгущаться, когда я вступил на первый
двор сарая. Это не помешало мне пробежать по теремам и дворам таврической
Аламбры, и чем менее видимы становилися предметы, тем живее делалася игра
воображения моего, наполнившегося радужными цветами восточной поэзии.
Я поведу тебя, мой друг, не из покоев, но так, как должно, от внешних ворот,
в которые проезд с улицы, по мосту, чрез узкую Грязную речку, Сурук-су. Прошед в
ворота, ты на первом дворе; на пространном параллелограме, коего противоположный
входу, малый бок граничит с садовыми терасами; оба же большие заняты на левой
стороне мечетью и службами; а с правой дворцом, состоящим из смежных не
одинаковой высоты зданий. На этой правой стороне, чрез ворота, под строением
находящиеся, ты проходишь во внутренний двор, где тотчас на левой руке
представляются тебе железные двери, пестро в аравском вкусе украшенные, с
двуглавым над ними орлом, занявшим место оттоманской луны.
Переступив за порог, ты в пространных сенях, на марморном помосте и на правой
руке видишь широкое крыльцо, ведущее на верхние палаты. Но сперьва остановимся в
сенях и посмотрим на два прекрасные фонтана, беспрестанно лиющие воду из стен в
белые марморные чаши: один насупротив дверей, другой тотчас налево.
Дабы не оставить ничего недосказанным о сем нижнем помосте, заметим широкий
коридор от левого угла противоположной входу стены, ведущий прямо в домовую
ханскую божницу, над дверью коей начертано:
Селамид-Гирей хан, сын Гаджи-Селим-Гирея хана.(*)
Другая дверь того же коридора налево дает вход в большую комнату, где диван
вокруг стен до половины покоя, с марморным посреди оного водометом. Это убежище
прелестно прохладою в знойные часы, когда раскаляются от жара окружающие
Бахчисарай горы. Третья дверь ведет в ханский диван, т. е. в комнату, где
собирался государственный совет; в нее есть вход и чрез переднюю, снаружи от
большого двора.
Когда я опишу тебе одну из зал верхнего жилья, ты будешь иметь понятие о всех
прочих, разнствующих между собою одним только большим или меньшим украшением на
стенах. Как фасад строения не по прямой черте, а городками, то первое должно
заметить, что главные залы освещены с трех сторон, т. е. все из фасада
выступающие оных стены всплошь окончатые. Другого входа в залу нет, кроме одной
двери боковой, неприметной, между пиластрами аравского вкуса, между коими и
шкафы, также неприметные, находятся по всей темной этой стене. Над оными стекла
(в лучших залах) снутри и снаружи покоя, до потолка, между коими стоят украшения
лепной работы, как то: чаши с плодами, с цветами, или деревцы, с чучелами разных
птиц. Потолки так же, как и темная стена, столярной работы и весьма красивы: это
тоненькая вызолоченная решетка, лежащая на лаковом грунте, густого красного
цвета. На полу я увидел знакомые мне по Испании эстеры, т. е. рогожки, весьма
искусно сплетенные из тростника, род гениста, и употребляемые вместо ковров на
полах кирпичных или каменных. Для защиты от яркости лучей в комнате, с трех
сторон освещенной, кроме ставней, служат еще и цветные, узорчатые стекла в
окнах, любимое рыцарских замков украшение, без сомнения, занятое европейцами от
восточных народов, во время крестовых походов. Если в заключение сего общего
описания ты представишь себе диван, т. е. подушки, некогда из шелковых тканей,
на полу лежащие вокруг всех стен, исключая темной, ты будешь иметь понятие о
лучших залах дворца, кроме трех или четырех, переделанных для императрицы
Екатерины II, в европейском вкусе, с высокими диванами, креслами и столами. Сия
последняя утварь особливо драгоценна для нас крещеных, ибо во всех странах, где
проповедуется Коран, правоверные вместо столов употребляют низкие круглые
скамьи, на которых ставят подносы, и едят на них сидя, поджав под себя ноги, на
полу.
Ты легко догадаться можешь, что в стороне от сего строения находился гарем,
неприступный для всех, кроме хана, и для него одного имеющий сообщение чрез
коридор с дворцом. Эта часть более всех в упадке. Разные домики, в коих некогда
жертвы любви, или, лучше сказать, любострастия, томилися в неволе, представляют
теперь печальную картину разрушения; обвалившиеся потолки, изломанные полы.
Время сокрушило узилище; но что в том пользы, когда то же время, роком узницам
определенное, протекло для них безотрадно, в рабских угождениях одному, не по
сердцу избранному другу, но жестокому властелину! - а краю сего гарема стоит на
большом дворе высокая шестиугольная беседка, с решетками вместо окон, из
которой, как сказывают, ханские жены, невидимые, смотрели на игры, въезды послов
и другие позорища. Иные говорят, будто тут хан любовался фазанами и показывал их
любимицам своим. Это последнее потому только вероятно, что петух с семейством
своим есть единственная картина, которую супруг-мусульманин может представлять
невольницам своим в оправдание многоженства. - Между сею полусогнившею беседкою
и комнатою, о которой я говорил, на нижнем помосте, с марморным фонтаном, есть
прекрасный цветничек, где мирт и розы могли некогда внушать песни татарскому
Анакреону.
Но пора оставить сии грудь теснящие памятники невольничества и выйти подышать
на чистом воздухе. Вот насупротив больших ворот, на конце двора, к горе
примыкающегося, терасы в четыре уступа, на коих плодоносные деревья, виноград на
решетках и прозрачные источники, с уступа на другой лиющиеся в каменные
бассейны. Может быть, некогда мурзы-цередворцы, уподобляя Гиреев владыкам
Вавилона, сравнивали и терасы их с висящими садами Семирамисы: но теперь
крымское чудо сие представляет вид опустения, так как и все памятники в Тавриде.
Более всего жаль драгоценнейшего здесь сокровища, воды: многие трубы уже
засорились, а некоторые источники и совсем исчезли.
За мечетью, вне двора, кладбище ханов и султанов владетельного дома Гиреев.
Прах их покоится под белыми, марморными гробницами, осененными высокими
тополями, ореховыми и шелковичными деревьями. Тут лежат Менгли и отец его,
основатель могущества царства крымского. Все памятники покрыты надписями...
Прежде нежели оставить сию юдоль сна непробудного, я укажу тебе отсюда на
холм, влево от верхней садовой терасы, на коем стоит красивое здание с круглым
куполом: это мавзолей прекрасной грузинки, жены хана Керим-Гирея. Новая Заира,
силою прелестей своих, она повелевала тому, кому все здесь повиновалось; но не
долго: увял райский цвет в самое утро жизни своей, и безотрадный Керим соорудил
любезной памятник сей, дабы ежедневно входить в оный и утешаться слезами над
прахом незабвенной. Я сам хотел поклониться, гробу красавицы, но нет уже более
входа к нему: дверь наглухо заложена.
Странно очень, что все здешние жители непременно хотят, чтобы эта красавица
была не грузинка, а полячка, именно какая-то Потоцкая, будто бы похищенная
Керим-Гиреем. Сколько я ни спорил с ними, сколько ни уверял их, что предание сие
не имеет никакого исторического основания, и что во второй половине XVIII века
не так легко было татарам похищать полячек; все доводы мои остались
бесполезными: они стоят в одном: красавица была Потоцкая; и я другой причины
упорству сему не нахожу, как разве принятое и справедливое мнение, что красота
женская есть, так сказать, принадлежность рода Потоцких".
(*) Селамид владел от 1587 до 1610.
II.
ОТРЫВОК ИЗ ПИСЬМА.
Из Азии переехали мы в Европу(*) на корабле. Я тотчас отправился на так
названную Митридатову гробницу (развалины какой-то башни); там сорвал цветок для
памяти и на другой день потерял без всякого сожаления. Развалины Пантикапеи не
сильнее подействовали на мое воображение. Я видел следы улиц, полузаросший ров,
старые кирпичи и только. Из Феодосии до самого Юрзуфа ехал я морем. Всю ночь не
спал; луны не было; звезды блистали; передо мною в тумане тянулись полуденные
горы... "Вот Четырдаг", сказал мне капитан. Я не различил его, да и не
любопытствовал. Перед светом я заснул. Между тем корабль остановился в виду
Юрзуфа, Проснувшись, увидел я картину пленительную: разноцветные горы сияли;
плоские кровли хижин татарских издали казались ульями, прилепленными к горам,
тополи, как зеленые колонны, стройно возвышались между ними; справа огромный Аюдаг...
и кругом это синее, чистое небо, и светлое море, и блеск, и воздух
полуденный...
В Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом; я тотчас привык
к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностию
неаполитанского Lazzaroni. Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря и
заслушивался целые часы. В двух шагах от дома рос молодой кипарис; каждое утро я
посещал его и к нему привязался чувством, похожим на дружество. Вот все, что
пребывание мое в Юрзуфе оставило у меня в памяти.
Я объехал полуденный берег, и путешествие М. оживило во мне много
воспоминаний, но страшный переход его по скалам Кикенеиса не оставил ни
малейшего следа в моей памяти. По горной лестнице взобрались мы пешком, держа за
хвост татарских лошадей наших. Это забавляло меня чрезвычайно, и казалось какимто
таинственным, восточным обрядом. Мы переехали горы, и первый предмет,
поразивший меня, была береза, северная береза! Сердце мое сжалось: я начал уж
тосковать о милом полудне, хотя все еще находился в Тавриде, все еще видел и
тополи и виноградные лозы. Георгиевский монастырь и его крутая лестница к морю
оставили во мне сильное впечатление. Тут же видел я и баснословные развалины
храма Дианы. Видно мифологические предания счастливее для меня воспоминаний
исторических, по крайней мере тут посетили меня рифмы.
В Бахчисарай приехал я больной. Я прежде слыхал о странном памятнике
влюбленного хана. К** поэтически описывала мне его, называя la fontaine des
larmes. Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавой железной
трубки по каплям падала вода. Я обошел дворец с большой досадою на небрежение, в
котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат. N. N.
почти насильно повел меня по ветхой лестнице в развалины гарема и на ханское
кладбище:
Но не тем
В то время сердце полно было:
лихорадка меня мучила.
Что касается до памятника ханской любовницы, о котором говорит М., я о нем не
вспомнил, когда писал свою поэму, а то бы непременно им воспользовался.
(*) Из Тамани в Керчь.
"ВАДИМ"
ОТРЫВОК ИЗ НЕОКОНЧЕННОЙ ПОЭМЫ
1821-1822
Свод неба мраком обложился;
В волнах Варяжских лунный луч,
Сверкая меж вечерних туч,
Столпом неровным отразился.
Качаясь, лебедь на волне
Заснул, и все кругом почило;
Но вот по темной глубине
Стремится белое ветрило,
И блещет пена при луне;
Летит испуганная птица,
Услыша близкий шум весла.
Чей это парус? Чья десница
Его во мраке напрягла?
Их двое. На весло нагбенный,
Один, смиренный житель волн,
Гребет и к югу правит челн;
Другой, как волхвом пораженный;
Стоит недвижим; на брега
Глаза вперив, не молвит слова,
И через челн его нога
Перешагнуть уже готова.
Плывут...
"Причаливай, старик!
К утесу правь" - и в волны вмиг
Прыгнул пловец нетерпеливый
И берегов уже достиг.
Меж тем, рукой неторопливой
Другой ветрило опустив,
Свой челн к утесу пригоняет,
К подошвам двух союзных ив
Узлом надежным укрепляет,
И входит медленной стопой
На берег дикой и крутой.
Кремень звучит, и пламя вскоре
Далеко осветило море.
Суровый край! Громады скал
На берегу стоят угрюмом;
Об них мятежный бьется вал
И пена плещет; сосны с шумом
Качают старые главы
Над зыбкой пеленой пучины;
Кругом ни цвета, ни травы,
Песок да мох; скалы, стремнины,
Везде хранят клеймо громов
И след потоков истощенных,
И тлеют кости - пир волков
В расселинах окровавленных.
К огню заботливый старик
Простер немеющие руки.
Приметы долголетной муки,
Согбенны кости, тощий лик,
На коем время углубляло
Свои последние следы,
Одежда, обувь - все являло
В нем дикость, нужду и труды.
Но кто же тот? Блистает младость.
В его лице; как вешний цвет
Прекрасен он; но, мнится, радость
Его не знала с детских лет;
В глазах потупленных кручина;
На нем одежда славянина
И на бедре славянский меч.
Славян вот очи голубые,
Вот их и волосы златые,
Волнами падшие до плеч...
Косматым рубищем одетый,
Огнем живительным согретый,
Старик забылся крепким сном.
Но юноша, на перси руки
Задумчиво сложив крестом,
Сидит с нахмуренным челом...
Проходит ночь, огонь погас,
Остыл и пепел; вод пучина
Белеет; близок утра час;
Нисходит сон на славянина.
Видал он дальные страны,
По суше, по морю носился,
Во дни былые, дни войны,
На западе, на юге бился,
Деля добычу и труды
С суровым племенем Одена,
И перед ним врагов ряды
Бежали, как морская пена
В час бури к черным берегам.
Внимал он радостным хвалам
И арфам скальдов исступленных,
В жилище сильных пировал
И очи дев иноплеменных
Красою чуждой привлекал.
Но сладкий сон не переносит
Теперь героя в край чужой,
В поля, где мчится бурный бой,
Где меч главы героев косит;
Не видит он знакомых скал
Кириаландии печальной,
Ни Альбиона, где искал
Кровавых сеч и славы дальной;
Ему не снится шум валов;
Он позабыл морские битвы,
И пламя яркое костров,
И трубный звук, и лай ловитвы;
Другие грезы и мечты
Волнуют сердце славянина:
Перед ним славянская дружина;
Он узнает ее щиты,
Он снова простирает руки
Товарищам минувших лет,
Забытым в долги дни разлуки,
Которых уж и в мире нет...
Меж тем привычные заботы
Средь усладительной дремоты
Тревожат душу старика:
Во сне он парус развивает,
Плывет по воле ветерка,
Его тихонько увлекает
К заливу светлая река,
И рыба сонная впадает
В тяжелый невод старика;
Все тихо: море почивает,
Но туча виснет; дальный гром
Над звучной бездною грохочет,
И вот пучина под челном
Кипит, подъемлется, клокочет;
Напрасно к верным берегам
Несчастный возвратиться хочет,
Челнок трещит и - пополам!
Рыбак идет на дно морское,
И, пробудясь, трепещет он,
Глядит окрест: брега в покое,
На полусветлый небосклон
Восходит утро золотое;
С дерев, с утесистых вершин,
Навстречу радостной денницы,
Щебеча, полетели птицы
И рассвело...
ГАВРИИЛИАДА
ПОЭМА
1821
Воистину еврейки молодой
Мне дорого душевное спасенье.
Приди ко мне, прелестный ангел мой,
И мирное прими благословенье.
Спасти хочу земную красоту!
Любезных уст улыбкою довольный,
Царю небес и господу-Христу
Пою стихи на лире богомольной.
Смиренных струн, быть может, наконец
Ее пленят церковные напевы,
И дух святой сойдет на сердце девы;
Властитель он и мыслей и сердец.
Шестнадцать лет, невинное смиренье,
Бровь темная, двух девственных холмов
Под полотном упругое движенье,
Нога любви, жемчужный ряд зубов...
Зачем же ты, еврейка, улыбнулась,
И по лицу румянец пробежал?
Нет, милая, ты право, обманулась:
Я не тебя, - Марию описал.
В глуши полей, вдали Ерусалима,
Вдали забав и юных волокит
(Которых бес для гибели хранит),
Красавица, никем еще не зрима,
Без прихотей вела спокойный век.
Ее супруг, почтенный человек,
Седой старик, плохой столяр и плотник,
В селенье был единственный работник.
И день и ночь, имея иного дел
То с уровнем, то с верною пилою,
То с топором, не много он смотрел
На прелести, которыми владел,
И тайный цвет, которому судьбою
Назначена была иная честь,
На стебельке не смел еще процвесть.
Ленивый муж своею старой лейкой
В час утренний не орошал его;
Он как отец с невинной жил еврейкой,
Ее кормил - и больше ничего.
Но, братие, с небес во время оно
Всевышний бог склонил приветный взор
На стройный стан, на девственное лоно
Рабы своей - и, чувствуя задор,
Он положил в премудрости глубокой
Благословить достойный вертоград,
Сей вертоград, забытый, одинокой,
Щедротою таинственных наград.
Уже поля немая ночь объемлет;
В своем углу Мария сладко дремлет.
Всевышний рек, - и деве снится сон;
Пред нею вдруг открылся небосклон
Во глубине своей необозримой;
В сиянии и славе нестерпимой
Тьмы ангелов волнуются, кипят,
Бесчисленны летают серафимы,
Струнами арф бряцают херувимы,
Архангелы в безмолвии сидят,
Главы закрыв лазурными крылами, -
И, яркими одеян облаками,
Предвечного стоит пред ними трон.
И светел вдруг очам явился он...
Все пали ниц... Умолкнул арфы звон.
Склонив главу, едва Мария дышит,
Дрожит как лист и голос бога слышит:
"Краса земных любезных дочерей,
Израиля надежда молодая!
Зову тебя, любовию пылая,
Причастница ты славы будь моей:
Готовь себя к неведомой судьбине,
Жених грядет, грядет к своей рабыне".
Вновь облаком оделся божий трон;
Восстал духов крылатый легион,
И раздались небесной арфы звуки...
Открыв уста, сложив умильно руки,
Лицу небес Мария предстоит.
Но что же так волнует и манит
Ее к себе внимательные взоры?
Кто сей в толпе придворных молодых
С нее очей не сводит голубых?
Пернатый шлем, роскошные уборы,
Сиянье крил и локонов златых,
Высокий стан, взор томный и стыдливый -
Все нравится Марии молчаливой.
Замечен он, один он сердцу мил!
Гордись, гордись, архангел Гавриил!
Пропало все. - Не внемля детской пени,
На полотне так исчезают тени,
Рожденные в волшебном фонаре.
Красавица проснулась на заре
И нежилась на ложе томной лени.
Но дивный сон, но милый Гавриил
Из памяти ее не выходил.
Царя небес пленить она хотела,
Его слова приятны были ей,
И перед ним она благоговела, -
Но Гавриил казался ей милей...
Так иногда супругу генерала
Затянутый прельщает адъютант.
Что делать нам? судьба так приказала, -
Согласны в том невежда и педант.
Поговорим о странностях любви
(Другого я не смыслю разговора).
В те дни, когда от огненного взора
Мы чувствуем волнение в крови,
Когда тоска обманчивых желаний
Объемлет нас и душу тяготит,
И всюду нас преследует, томит
Предмет один и думы и страданий, -
Не правда ли? в толпе младых друзей
Наперсника мы ищем и находим.
С ним тайный глас мучительных страстей
Наречием восторгов переводим.
Когда же мы поймали на лету
Крылатый миг небесных упоений
И к радостям на ложе наслаждений
Стыдливую склонили красоту,
Когда любви забыли мы страданье
И нечего нам более желать, -
Чтоб оживить о ней воспоминанье,
С наперсником мы любим поболтать.
И ты, господь! познал ее волненье,
И ты пылал, о боже, как и мы.
Создателю постыло все творенье,
Наскучило небесное моленье, -
Он сочинял любовные псалмы
И громко пел: "Люблю, люблю Марию,
В унынии бессмертие влачу...
Где крылия? к Марии полечу
И на груди красавицы почию!.."
И прочее... все, что придумать мог. -
Творец любил восточный, пестрый слог,
Потом, призвав любимца Гавриила,
Свою любовь он прозой объяснял.
Беседы их нам церковь утаила,
Евангелист немного оплошал!
Но говорит армянское преданье,
Что царь небес, не пожалев похвал,
В Меркурии архангела избрал,
Заметя в нем и ум и дарованье -
И вечерком к Марии подослал.
Архангелу другой хотелось чести:
Нередко он в посольствах был счастлив;
Переносить записочки да вести
Хоть выгодно, но он самолюбив.
И славы сын, намеренье сокрыв,
Стал нехотя услужливый угодник
Царю небес... а по земному сводник.
Но, старый враг, не дремлет сатана!
Услышал он, шатаясь в белом свете,
Что бог имел еврейку на примете,
Красавицу, которая должна
Спасти наш род от вечной муки ада.
Лукавому великая досада -
Хлопочет он. Всевышний между тем
На небесах сидел в уныньи сладком,
Весь мир забыл, не правил он ничем -
И без него все шло своим порядком.
Что ж делает Мария? Где она,
Иосифа печальная супруга?
В своем саду, печальных дум полна,
Проводит час невинного досуга
И снова ждет пленительного сна.
С ее души не сходит образ милый,
К архангелу летит душой унылой.
В прохладе пальм, под говором ручья
Задумалась красавица моя;
Не мило ей цветов благоуханье,
Не весело прозрачных вод журчанье...
И видит вдруг: прекрасная змия,
Приманчивой блистая чешуею,
В тени ветвей качается над нею
И говорит: "Любимица небес!
Не убегай, - я пленник твой послушный..."
Возможно ли? О, чудо из чудес!
Кто ж говорил Марии простодушной,
Кто ж это был? Увы, конечно, бес.
Краса змии, цветов разнообразность,
Ее привет, огонь лукавых глаз
Понравились Марии в тот же час.
Чтоб усладить младого сердца праздность,
На сатане покоя нежный взор,
С ним завела опасный разговор:
"Кто ты, змия? По льстивому напеву,
По красоте, по блеску, по глазам -
Я узнаю того, кто нашу Еву
Привлечь успел к таинственному древу
И там склонил несчастную к грехам.
Ты погубил неопытную деву,
А с нею весь адамов род и нас.
Мы в бездне бед невольно потонули.
Не стыдно ли?"
"Попы вас обманули,
И Еву я не погубил, а спас!"
"Спас! от кого?"
"От бога"
"Враг опасный!"
"Он был влюблен..."
"Послушай, берегись!"
"Он к ней пылал -"
"Молчи!"
"- любовью страстной,
Она была в опасности ужасной".
"Змия, ты лжешь!"
"Ей богу!"
"Не божись".
"Но выслушай..."
Подумала Мария:
Не хорошо в саду, наедине,
Украдкою внимать наветам змия,
И кстати ли поверить сатане?
Но царь небес меня хранит и любит,
Всевышний благ: он верно не погубит
Своей рабы, - за что ж? за разговор!
К тому же он не даст меня в обиду,
Да в змия скромна довольно с виду.
Какой тут грех? где зло? пустое, вздор! -
Подумала и ухо приклонила,
Забыв на час любовь и Гавриила.
Лукавый бес, надменно развернув
Гремучий хвост, согнув дугою шею,
С ветвей скользит - и падает пред нею;
Желаний огнь во грудь ее вдохнув,
Он говорит:
"С рассказом Моисея
Не соглашу рассказа моего:
Он вымыслом хотел пленить еврея,
Он важно лгал, - и слушали его.
Бог наградил в нем слог и
...Поділитися у соцмережах
