Жанр: Классика
Тысяча душ
...ж, говорит, и записку получил", и показывает. Пишут ему:
"Благодарим покорно, ваше превосходительство, что вы к нашему рукаву вашу
шубу приставили", и больше ничего.
Судья опять улыбнулся и покачал головой.
- Шельма народ! - произнес он.
- Шельма! - подтвердил самодовольно рассказчик.
Калинович между тем выходил из себя, проклиная эту отвратительную
помещичью наклонность - рассказывать друг другу во всякий час дня и ночи
пошлейшие анекдоты о каких-нибудь мошенниках; но терпению его угрожало еще
продолжительное испытание: молодой Кадников тоже воспалился желанием
рассказать кое-что.
- Вот тоже на Лукина раз мошенники напали... - начал было он.
- Лукин был силач, - перебил его инвалидный начальник, гораздо более
любивший сам рассказывать, чем слушать. - Когда он был, сударь ты мой, на
корабле своем в Англии, - начал он... Что делал Лукин на корабле в Англии -
все слушатели очень хорошо знали, но поручик не стеснялся этим и продолжал:
- Выискался там один господин, тоже силач, и делает такое объявление:
"Сяду-де я, милостивые государи, на железное кресло и пускай, кто хочет,
бьет меня по щеке. Если я упаду - сто рублей плачу, а нет, так мне вдвое
того", и набрал он таким манером много денег. Только проходит раз мимо этого
места Лукин, спрашивает: что это такое? Ему говорят: "Ах, мусье, тебя-то мне
и надо!" Подходит сейчас к нему. "Держитесь, говорит, покрепче: я Лукин".
Ну, тот слыхал уж тоже, однако честь свою не теряет. "Ничего-с, говорит: я
сам тоже такой-то". - "Ладно", - говорит Лукин, засучил, знаете, немного
рукава, перекрестился по-нашему, по-христианскому, да как свистнет...
Батюшки мои, и барин наш, и кресла, и подмостки - все к черту вверх тормашки
полетело. Мало того, слышат, барин кричит благим матом. Что такое? Подходят:
глядь - вся челюсть на сторону сворочена. "Ничего", - говорит Лукин, взял
его, сердечного, опять за шиворот, трах его по другой стороне, сразу
поправил. "Ну, говорит, денег твоих мне не надо, только помни меня". -
"Буду, говорит, помнить, буду..."
- Это, значит, все-таки у Лукина сила в руках была, - подхватил
Кадников. Не имея удачи рассказать что-нибудь о мошенниках или силачах, он
решился по крайней мере похвастаться своей собственной силой и прибавил: - Я
вот тоже стул за переднюю ножку поднимаю.
- Ну, да ведь это какой тоже стул? Вот этакий не поднимете, - возразил
ему инвалидный начальник, указав глазами на довольно тяжелое кресло.
- Нет, подниму, - отвечал Кадников и, взяв кресло за ножку, напрягся,
сколько силы достало, покраснел, как вареный рак, и приподнял, но не
сдержал: кресло покачнулось так, что он едва остановил его, уперев в стену
над самой почти головой Калиновича.
Тот вышел окончательно из терпенья.
- Что ж это такое, господа? Когда будет конец? - воскликнул он.
- А мы думали, что вы давно спите, - сказал инвалидный начальник.
- Разве есть возможность спать, когда тут рассказывают какой-то вздор о
мошенниках и летают стулья над головой? - проговорил Калинович и повернулся
к стене.
Строгий и насмешливый тон его нарушил одушевление беседы.
- В самом деле, господа, пора на покой, - сказал судья.
- Пора, - повторил исправник, и все разошлись.
Калинович вздохнул свободнее, но заснуть все-таки не мог. Все время
лежавший с закрытыми глазами почтмейстер сначала принялся болезненно
стонать, потом бредить, произнося: "Пришел... пришел... пришел!.." и,
наконец, вдруг вскрикнув: "Пришел!" - проснулся, вероятно, и, проговоря: "О
господи помилуй!", затих на время. Исправник и судья тоже стали похрапывать
негромко, но зато постоянно и как бы соревнуя друг другу.
¶VI§
На другой день, как обыкновенно это бывает на церемонных деревенских
праздниках, гостям сделалось неимоверно скучно и желалось только одного: как
бы поскорее уехать. Хозяева в свою очередь тоже унимали больше из приличия.
Таким образом, вся мелюзга уехала тотчас после завтрака, и обедать остались
только генеральша с дочерью, Четвериков и предводитель. Целое утро Калинович
искал случая поймать княжну и прямо спросить ее: что значит эта перемена; но
его решительно не замечали. Полина обращалась с ним как-то насмешливо.
Взбешенный всем этим и не зная, наконец, что с собой делать, он ушел было
после обеда, когда все разъехались, в свою комнату и решился по крайней мере
лечь спать; но от князя явился человек с приглашением: не хочет ли он
прогуляться? Калинович пошел. Князь ожидал его уж на крыльце.
Сначала они вышли в ржаное поле, миновав которое, прошли луга, прошли
потом и перелесок, так что от усадьбы очутились верстах в трех. Сверх
обыкновения князь был молчалив и только по временам показывал на
какой-нибудь открывавшийся вид и хвалил его. Калинович соглашался с ним,
думая, впрочем, совершенно о другом и почти не видя никакого вида. Перейдя
через один овражек, князь вдруг остановился, подумал немного и обратился к
Калиновичу:
- А что, Яков Васильич, - начал он, - мне хотелось бы сделать вам один
довольно, может быть, нескромный вопрос.
Калинович покраснел, и первая его мысль была: не догадался ли князь о
его чувствах к княжне.
- Если вопрос нескромен, так лучше его совсем не делать, - отвечал он
полушутливым тоном.
- Да, - подхватил протяжно князь, - но дело в том, что меня
подталкивает сделать его искреннее желание вам добра; я лучше рискую быть
нескромным, чем промолчать.
Калинович ничего на это не отвечал.
- Именно рискую быть нескромным, - продолжал князь, - потому что, если
б лет двадцать назад нашелся такой откровенный человек, который бы мне
высказал то, что я хочу теперь вам высказать... о! Сколько бы он сделал мне
добра и как бы я ему остался благодарен на всю жизнь!
Калинович продолжал молчать.
- Спросить я вас хочу, мой милейший Яков Васильич, - снова продолжал
князь, - о том, действительно ли справедливы слухи, что вы женитесь на
mademoiselle Годневой?
Калинович опять невольно сконфузился.
- Вопрос в самом деле, князь, не совсем скромный, - проговорил он.
- И вы не хотите мне на него отвечать, не так ли? Да? - подхватил
князь.
- Я не столько не хочу, - отвечал спокойно и по возможности овладев
собой, Калинович, - сколько не могу, потому что, если эти слухи и
существуют, то ни я, ни mademoiselle Годнева в том не виноваты.
Князь посмотрел пристально на Калиновича: он очень хорошо видел, что
тот хочет отыгрываться словами.
- Глас народа, говорит пословица, глас божий. Во всякой сплетне есть
всегда тень правды, - начал он. - Впрочем, не в том дело. Скажите вы мне...
я вас решительно хочу сегодня допрашивать и надеюсь, что вы этим не
обидитесь.
- Чем же я, князь, могу обидеться, когда это показывает только ваше
участие ко мне! - возразил, пожав плечами, Калинович.
- Именно участие, и самое искреннее!.. Скажите вы мне вот что: имеете
вы состояние или нет?
- У меня ничего нет.
- Но, может быть, вам угрожает наследство от какой-нибудь бабушки,
тетушки?..
- Все мое наследство в моей голове, - отвечал Калинович.
Князь усмехнулся.
- Наследство, - начал он с расстановкою, - если хотите, очень хорошее,
но для жизненных ресурсов совершенно уж ненадежное: головные товары, mon
cher, куда как туго продаются!.. Что, казалось бы, следовало обменивать на
вес брильянтов, то мы часто должны уступать за медь с примесью чугуна... Да,
мой милый молодой человек, - продолжал князь, беря Калиновича за руку, -
выслушайте вы, бога ради, меня, старика, который вас полюбил, признает в вас
ум, образование, талант, - выслушайте несколько моих задушевных убеждений,
которые я купил ценою горького собственного опыта! Все мы обыкновенно в
молодости очень легко смотрим на брак, тогда как это самый важный шаг в
жизни, потому что это единственный почти случай, где для человека ошибка
непоправима. Пошалили вы в молодости, лениво и глупо провели пять - шесть
лет; но... стоит опомниться, поработать год, два, - и все поправлено.
Проигрались в пух в карты, израсходовались на какую-нибудь любовь - ничего:
одинокому, холостому человеку денежные раны не смертельны. Заняли вы
должность, не соответствующую вам, ступайте в отставку; потеряли, наконец,
выгодную для вас службу, - хлопочите и можете найти еще лучше... словом, все
почти ошибки, шалости, проступки - все может быть поправлено, и один только
тяжелый брачный башмак с ноги уж не сбросишь...
- Сентенция эта, князь, довольно стара, - заметил Калинович.
- Если хотите, даже очень стара, - подхватил князь, - но, к сожалению,
очень многими забывается, и, что для меня всегда было удивительно: дураки,
руководствуясь каким-то инстинктом, поступают в этом случае гораздо
благоразумнее, тогда как умные люди именно и делают самые безрассудные,
самые пагубные для себя партии. У меня теперь, Яков Васильич, у самого два
сына, - продолжал князь, более и более одушевляясь, - и если они не бедняки
совершенные, то и не богаты. И вот им мое отцовское правило: на богатой
девушке и по любви должны жениться, хоть теперь же, несмотря на то, что оба
еще прапорщики, потому что это своего рода шаг в жизни; на богатой и без
любви, если хотят, пускай женятся, но на бедной и по любви - никогда! Всей
моей родительской властью не допущу до этого.
Калинович улыбнулся.
- Правило ваше, князь, уж потому несправедливо, что оно совершенно
односторонне. Вы смотрите на брак решительно с одной только хозяйственной
стороны.
- А как же прикажете смотреть? - возразил князь запальчиво. - Неужели,
милостивый государь, прикажете принимать в расчет эту вашу глубокую,
безумную любовь? Mon cher! Mon cher! Вы человек умный: неужели вы не
понимаете, что такое эта любовь всех вас, молодых людей? Ничуть не больше,
как замаскированное стремление полов, возбужденная и задержанная
чувственность - никак не больше. И поверьте, брак есть могила этого рода
любви: мужа и жену связывает более прочное чувство - дружба, которая, честью
моею заверяю, гораздо скорее может возникнуть между людьми, женившимися
совершенно холодно, чем между страстными любовниками, потому что они по
крайней мере не падают через месяц после свадьбы с неба на землю...
Любовь!.. Я не могу слышать равнодушно, когда этот вздор, фантом,
порожденный разгоряченным воображением, чувство, которое родится и питается
одними только препятствиями, берут в основание такого важного дела, как
брак. Будь у вас, с позволения сказать, любовница, с которой вы прожили
двадцать лет вашей жизни, и вот вы, почти старик, говорите: "Я на ней
женюсь, потому что я ее люблю..." Молчу, ни слова не могу сказать против!..
Но как же вы хотите заставить меня верить в глубину и неизменность любви
какого-нибудь молодого человека в двадцать пять лет и девчонки в семнадцать,
которые, расчувствовавшись над романами, поклялись друг другу в вечной
страсти?
- Все это, князь, может быть, очень справедливо, - возразил Калинович,
- но чрезвычайно обще и требует слишком многих исключений. По вашему
правилу, очень бы немногим пришлось жениться.
- Напротив, многим, - перебил князь, - и даже очень многим разрешаю это
удовольствие. Пускай себе женятся и тешатся!.. Люди, мой милый, разделяются
на два разряда: на человечество дюжинное, чернорабочее, которому самим богом
назначено родиться, вырасти и запречься потом с тупым терпением в
какую-нибудь узкую деятельность, - вот этим юношам я даже советую жениться;
они народят десятки такого же дюжинного человечества и, посредством
благодетелей, покровителей, взяток, вскормят и воспитают эти десятки, в чем
состоит их главная польза, которую они приносят обществу, все-таки
нуждающемуся, по своим экономическим целям, в чернорабочих по всем
сословиям. Но есть, mon cher, другой разряд людей, гораздо уже повыше;
это... как бы назвать... забелка человечества: если не гении, то все-таки
люди, отмеченные каким-нибудь особенным талантом, люди, которым, наконец,
предназначено быть двигателями общества, а не сносливыми трутнями; и что я
вас отношу к этому именно разряду, в том вы сами виноваты, потому что вы
далеко уж выдвинулись из вашей среды: вы не школьный теперь смотритель, а
литератор, следовательно, человек, вызванный на очень серьезное и широкое
поприще. Вам будет грех и стыдно каким-нибудь неблагоразумным браком спутать
себя на первых порах по рукам и по ногам.
- Я очень рад, князь, что вы договорились до значения литератора:
оно-то, кажется, и дает мне право располагать своим сердцем свободнее и не
подчиниться безусловно вашим экономическим правилам.
- Mon cher! - воскликнул князь. - Звание-то литератора, повторяю еще
раз, и заставляет вас быть осмотрительным; звание литератора, милостивый
государь, обязывает вас, чтоб вы ради будущей вашей славы, ради пользы,
которую можете принести обществу, решительно оставались холостяком или
женились на богатой: последнее еще лучше.
- Я на это смотрю совершенно иначе, потому что все-таки верю некоторым
образом в себя и в свои силы, - проговорил Калинович.
- Вы смотрите на это глазами вашего услужливого воображения, а я сужу
об этом на основании моей пятидесятилетней опытности. Положим, что вы
женитесь на той девице, о которой мы сейчас говорили. Она прекраснейшая
девушка, и из нее, вероятно, выйдет превосходная жена, которая вас будет
любить, сочувствовать всем вашим интересам; но вы не забывайте, что должны
заниматься литературой, и тут сейчас же возникнет вопрос: где вы будете
жить; здесь ли, оставаясь смотрителем училища, или переедете в столицу?
- Вы, князь, говорите, как будто бы уж я был женат, - возразил,
усмехнувшись, Калинович.
- Ну да, - положим, что вы уж женаты, - перебил князь, - и тогда где вы
будете жить? - продолжал он, конечно, здесь, по вашим средствам... но в
таком случае, поздравляю вас, теперь вы только еще, что называется,
соскочили с университетской сковородки: у вас прекрасное направление, много
мыслей, много сведений, но, много через два - три года, вы все это
растеряете, обленитесь, опошлеете в этой глуши, мой милый юноша - поверьте
мне, и потом вздумалось бы вам съездить, например, в Петербург, в Москву,
чтоб освежить себя - и того вам сделать будет не на что: все деньжонки уйдут
на родины, крестины, на мамок, на нянек, на то, чтоб ваша жена явилась не
хуже другой одетою, чтоб квартирка была хоть сколько-нибудь прилично убрана.
Семейная жизнь - омут, бездонная кадка для денег. Я наследовал от отца, не
так, как вы, а все-таки состояние, которое могло бы меня на службе
поддержать, если б я служил до генералиссимуса. Я был, наконец, любимец
вельможи, имел в перспективе попасть в флигель-адъютанты, в тридцать лет
пристегнул бы, наверняк, генеральские эполеты, и потому можете судить, до
чего бы я дошел в настоящем моем возрасте; но женился по страсти на девушке
бедной, хоть и прелестной, в которой, кажется, соединены все достоинства
женские, и сразу же должен был оставить Петербург, бросить всякого рода
служебную карьеру и на всю жизнь закабалиться в деревне.
- Вы, однако, князь, в вашей семейной жизни не обеднели, а еще
разбогатели, - заметил Калинович.
Князь покачал головой.
- Разбогател я!.. - сказал он. - А знаете ли, мой милый друг, чего мне
это стоит? Знаете ли, что я и мое образование, которое по тому времени, в
котором я начинал жить, было не совсем заурядное, и мои способности, которые
тоже из ряда посредственных выходили, и, наконец, самое здоровье - все это я
должен был растратить в себе и сделаться прожектером, аферистом, купцом, для
того чтоб поддержать и воспитать семью, как прилично моему роду. А сколько
нравственных уступок! Сколько дел против совести! Сколько унижения и
расточенной лести перед людьми, которых бы знать никогда не хотел! И теперь,
когда все, кажется, поустроил, так чувствую, что сам уж никуда не гожусь...
Не завидуйте и не берите с меня пример; потому-то я и хочу предостеречь вас,
что знаю на себе все тяжелые и горькие последствия подобной ошибки.
- Я не так избалован жизнью, князь, - возразил Калинович, - и не так
требователен: для меня будет достаточно, если я, переселясь в Петербург,
найду там хоть мало-мальски безбедное существование.
- Даже безбедное существование вы вряд ли там найдете. Чтоб жить в
Петербурге семейному человеку, надобно... возьмем самый минимум, меньше чего
я уже вообразить не могу... надо по крайней мере две тысячи рублей серебром,
и то с величайшими лишениями, отказывая себе в какой-нибудь рюмке вина за
столом, не говоря уж об экипаже, о всяком развлечении; но все-таки помните -
две тысячи, и будем теперь рассчитывать уж по цифрам: сколько вы получили за
ваш первый и, надобно сказать, прекрасный роман?
Калинович смешался: ему стыдно было признаться, что он не получил еще
ни копейки и только еще надеялся получить.
- Я получил пятьсот рублей серебром, - проговорил он.
- А сколько таких романов вы можете написать в год? - продолжал князь.
- Один... ну, два, никак уж не больше, - отвечал он сам себе, - и это еще в
плодотворный год, а будут года хуже, и я хоть не поэт и не литератор, а
очень хорошо понимаю, что изящною словесностью нельзя постоянно и одинаково
заниматься: тут человек кладет весь самого себя и по преимуществу сердце, а
потому это дело очень капризное: надобно ждать известного настроения души,
вдохновенья, наконец, призванья!.. Это не ученый какой-нибудь труд или
служебное занятие, для которого нужно только терпение, чтоб отправлять его
каждодневно... Значит, из всего этого выходит, что в хозяйстве у вас, на
первых порах окажется недочет, а семья между тем, очень вероятно, будет
увеличиваться с каждым годом - и вот вам наперед ваше будущее в Петербурге:
вы напишете, может быть, еще несколько повестей и поймете, наконец, что все
писать никаких человеческих сил не хватит, а деньги между тем все будут
нужней и нужней. Вы насилуете себя, торопитесь, печатаете, мараете свое имя
и потом из авторов переходите в фельетонисты, переводчики... и тогда все
пропало: загублено и ваше время, и ваш талант, и даже ваше здоровье. Это, я
говорю, когда вы будете женаты. Впрочем, и холостой все равно: в Петербурге
у человека, в каком бы он положении ни был, развивается шестое чувство:
жажда денег... Сколько соблазна! Сколько роскоши кругом! Сколько самых
утонченных удовольствий! И для всего этого будет у вас единственный денежный
источник - литературные труды. Mon cher, mon cher! - продолжал князь,
покачав головой и ударяя себя в грудь. - Пушкин был человек с состоянием,
получал по червонцу за стих, да и тот постоянно и беспрерывно нуждался; а
Полевой, так уж я лично это знаю, когда дал ему пятьсот рублей взаймы, так
он со слезами благодарил меня, потому что у него полтинника в это время не
было в кармане. Так вот вам наша русская литература! Мы еще слишком далеки
от того, чтоб чтение сделалось общим достоянием. Сколько человек вы видели
вчера у меня и для кого из них необходимы книги? - ни для кого, кроме
Четверикова. Даже вот этот господин, наш предводитель, человек неглупый и
очень богатый, он, я думаю, на грош не купил ни одной книжонки. Читает одну
"Северную пчелу", да и ту берет у меня... В такой публике литераторы не
зажиреют!
- Все это, князь, я очень хорошо сам знаю и на одну литературу никогда
не рассчитывал; но если перееду в Петербург, то буду искать там места, -
проговорил Калинович.
- Пожалуй... хорошо... - отвечал князь, - место вам дадут; но какое же
по вашему чину? Никак не больше канцелярского чиновника. Может быть,
где-нибудь в департаменте сделают вас помощником, а много уж
столоначальником; но в таком случае проститесь с литературою. После шести и
семи часов департаментских сидений, возвратившись домой, вы разве годны
будете только на то, чтоб отправиться в театр похохотать над глупым
водевилем или пробраться к знакомому поиграть в копеечный преферанс; а
вздумаете соединить то и другое, так, пожалуй, выйдет еще хуже, по
пословице: за двумя зайцами погнавшись, не поймаешь ни одного... Вот,
любезный мой Яков Васильич, что я хотел и почти считал своей обязанностью
сказать вам, и еще раз повторю: обдумайте и оглядите внимательно ваше
положение.
- Очень вам благодарен, князь, - возразил Калинович, - но из ваших слов
можно вывести странное заключение, что литература должна составить мое
несчастье, а не успех в жизни.
- Почему ж? Нет!.. - перебил князь и остановился на несколько времени.
- Тут, вот видите, - начал он, - я опять должен сделать оговорку, что могу
ли я с вами говорить откровенно, в такой степени, как говорил бы откровенно
с своим собственным сыном?
- Достаточно вашего участия, князь, чтоб вы имели полное право говорить
мне не только откровенно, но даже самую горькую правду, - отвечал Калинович.
- Да; но тут не то, - перебил князь. - Тут, может быть, мне придется
говорить о некоторых лицах и говорить такие вещи, которые я желал бы, чтоб
знали вы да я, и в случае, если мы не сойдемся в наших мнениях, чтоб этот
разговор решительно остался между нами.
Калинович посмотрел на князя, все еще не догадываясь, к чему он клонит
разговор.
- Я всегда был довольно скромен... - проговорил он.
- Очень верю, - подхватил князь, - и потому рискую говорить с вами
совершенно нараспашку о предмете довольно щекотливом. Давеча я говорил, что
бедному молодому человеку жениться на богатой, фундаментально богатой
девушке, не быв даже влюблену в нее, можно, или, лучше сказать, должно.
Последние слова князь говорил протяжно и остановился, как бы ожидая, не
скажет ли чего-нибудь Калинович; но тот молчал и смотрел на него пристально
и сурово, так что князь принужден был потупиться, но потом вдруг взял его
опять за руку и проговорил с принужденною улыбкою:
- Вы теперь приняты в дом генеральши так радушно, с таким вниманием к
вам, по крайней мере со стороны mademoiselle Полины, и потому... что бы вам
похлопотать тут - и, - боже мой! - какая бы тогда для вас и для вашего
таланта открылась будущность! Тысяча душ, батюшка, удивительно устроенного
имения, да денег, которым покуда еще счету никто не знает. Тогда поезжайте,
куда вы хотите: в Петербург, в Москву, в Одессу, за границу... Пишите
свободно, не стесненные никакими другими занятиями, в каком угодно климате,
где только благоприятней для вашего вдохновения...
Калинович был озадачен: выражение лица его сделалось еще мрачнее; он
никак не ожидал подобной откровенной выходки со стороны князя и несколько
времени молчал, как бы сбираясь с мыслями, что ему отвечать.
- Ваше предложение, князь, для меня даже несколько обидно, потому что
оно сильно отзывается насмешкою, - проговорил он глухим голосом.
- Насмешкой? - спросил удивленный князь.
- Насмешкой, - повторил Калинович, - потому что, если б я желал избрать
подобный путь для своей будущности, то все-таки это было бы гораздо более
несбыточный замысел, чем мои надежды на литературу, которые вы старались так
ловко разбить со всех сторон.
- Будто это так? - возразил князь. - Будто вы в самом деле так думаете,
как говорите, и никогда сами не замечали, что мое предположение имеет много
вероятности?
- Я никогда ничего не думал об этом и никогда ничего не замечал, -
отвечал сухо Калинович.
Князь покачал головой.
- Полноте, молодой человек! - начал он. - Вы слишком умны и слишком
прозорливы, чтоб сразу не понять те отношения, в какие с вами становятся
люди. Впрочем, если вы по каким-либо важным для вас причинам желали не
видеть и не замечать этого, в таком случае лучше прекратить наш разговор,
который ни к чему не поведет, а из меня сделает болтуна.
Проговоря это, князь замолчал; Калинович тоже ничего не возразил, и оба
они дошли молча до усадьбы.
¶VII§
Результатом предыдущего разговора было то, что князь, несмотря на все
свое старание, никак не мог сохранить с Калиновичем по-прежнему ласковое и
любезное обращение; какая-то холодность и полувнимательная важность начала
проглядывать в каждом его слове. Тот сейчас же это заметил и на другой день
за чаем просил проводить его.
- А я думал, что вы еще у нас погостите, - проговорил князь и
переглянулся с княжной.
- Нет, мне нужно быть в городе, - отвечал Калинович.
- Жаль; но удерживать не смеем. Когда же вы, однако, думаете выехать?
- Я просил бы сегодня же.
- Зачем же сегодня? - возразил князь, но таким тоном, что Калинович еще
настоятельнее повторил:
- Мне необходимо сегодня.
Князь позвонил и приказал вошедшему лакею, чтоб приготовлен был фаэтон
четверней.
Молча прошел потом чайный завтрак, с окончанием которого Калинович
церемонно раскланялся с дамами, присовокупив, что он уже прощается. Княгиня
ласково и несколько раз кивнула ему головой, а княжна только слегка
наклонила свою прекрасную головку и тотчас же отвернулась в другую сторону.
На лице ее нельзя было прочитать в эти минуты никакого выражения.
Мистрисс Нетльбет присела.
- Adieu, monsieur! - произнес ле Гран, крепко сжимая ему руку.
Фаэтон между тем стоял уж у крыльца.
Калинович сошел в свою комнату и начал сбираться. Князь пришел его
проводить. Радушие и приветливость как будто бы снова возвратились к нему на
прощанье.
- Очен
...Закладка в соц.сетях
