Жанр: Классика
Тысяча душ
... осматривать
достопримечательности города. Для этого он нанял извозчика и велел себя
везти мимо всех дворцов и соборов.
- Постой, что это за мост? - крикнул он, когда извозчик затрусил по
каменной мостовой около дома Белосельской-Белозерской.
- Аничков! А это Аничковской дворец тоже! - отвечал извозчик.
- Кто же живет в нем?
- Не знаю, не слыхал.
- А что за церковь?
- Церковь Казанская это.
- Собор?
- Да.
"Зачем это такие огромные крылья к ней приделаны?" - подумал про себя
Калинович.
- Эти два чугунные-то воина, надо полагать, из пистолетов палят! -
объяснял было ему извозчик насчет Барклай де Толли и Кутузова, но Калинович
уже не слыхал этого. От скопившихся пешеходов и экипажей около Морской у
него начинала кружиться голова, а когда выехали на площадь и он увидел
Зимний дворец, то решительно замер: его поразило это огромное и великолепное
здание.
- Вези меня скорей на Неву! - проговорил он, увидя издали катящиеся
невские волны; но - увы! - неприветливо они приняли его, когда он въехал на
Дворцовый мост. С них подул на него такой северяк, что не только любоваться,
но даже взглянуть на них хорошенько было невозможно.
- Фу, черт возьми, как холодно! - проговорил он, кутаясь по самые уши в
воротник шинели, и, доехав до Благовещенского моста, бросил извозчика и
пошел пешком, направляя свой путь к памятнику Петра. Постоял около него
несколько времени, обошел его раза два кругом, взглянул потом на Исакия. Все
это как-то раздражающим образом действовало на него. Не зная сам куда идти,
он попал на Вознесенский проспект. Мелкая торговля, бьющаяся изо всех сил
вылезти в магазины, так и стала ему кидаться в глаза со всех сторон; через
каждые почти десять шагов ему попадался жид, и из большей части домов несло
жареным луком и щукой; но еще более безобразное зрелище ожидало его на
Садовой: там из кабака вывалило по крайней мере человек двадцать мастеровых;
никогда и нигде Калинович не видал народу более истощенного и безобразного:
даже самое опьянение их было какое-то мрачное, свирепое; тут же, у кабака,
один из них, свалившись на тротуар, колотился с ожесточением головой о
тумбу, а другой, желая, вероятно, остановить его от таких самопроизвольных
побоев, оттаскивал его за волосы от тумбы, приговаривая: "Черт, полно,
перестань!" Прочие на все это смотрели хоть и мрачно, но совершенно
равнодушно.
Спеша поскорее уйти от подобной сцены, Калинович попал на Сенную, и
здесь подмокшая и сгнившая в возах живность так его ошибла по носу, что он
почти опрометью перебежал на другую сторону, где хоть и не совсем приятно
благоухало перележавшею зеленью, но все-таки это не был запах разлагающегося
мяса. Из всех этих подробностей Калинович понял, что он находится в самой
демократической части города.
Время между тем подходило к сумеркам, так что когда он подошел к
Невскому, то был уже полнейший мрак: тут и там зажигались фонари, ехали,
почти непрестанной вереницей, смутно видневшиеся экипажи, и мелькали перед
освещенными окнами магазинов люди, и вдруг посреди всего, бог весть откуда,
раздались звуки шарманки. Калинович невольно приостановился, ему показалось,
что это плачет и стонет душа человеческая, заключенная среди мрака и снегов
этого могильного города.
Придя домой, он в утомлении опустился головой на диван. Если в Москве
было ему скучно, то здесь вдруг овладела им непонятная и невыносимая тоска.
"Что ж это такое? - думал он. - Неужели я так обабился, что только
около этой девчонки могу быть спокоен и весел? Нет! Это что-то больше, чем
любовь и раскаянье: это скорей какой-то страх за самого себя, страх от этих
сплошной почти массой идущих домов, широких улиц, чугунных решеток и холодом
веющей Невы!"
¶II§
Прошло три дня. Тоска и какой-то безотчетный страх не оставляли
Калиновича, тем больше, что он никуда почти не выходил. Туалет его около
трех лет не освежавшийся, оказался до такой степени негодным, что не только
мог заявить о вопиющей бедности, но даже внушить подозрение на счет
нравственности. Зная щепетильность Петербурга в этом отношении, он решился
лучше просидеть дома, пока не будет готово заказанное платье у Шармера,
которое, наконец, на четвертый день было принесено благороднейшей наружности
подмастерьем. Когда Калинович, облекшись предварительно тоже в новое и очень
хорошее белье, надел фрачную пару с высокоприличным при ней жилетом, то,
посмотревшись в зеркало, почувствовал себя, без преувеличения, как бы
обновленным человеком; самый опытный глаз, при этой наружности, не заметил
бы в нем ничего провинциального: довольно уже редкие волосы, бледного цвета,
с желтоватым отливом лицо; худощавый, стройный стан; приличные манеры -
словом, как будто с детских еще лет водили его в живописных кафтанчиках
гулять по Невскому, учили потом танцевать чрез посредство какого-нибудь мсье
Пьеро, а потом отдали в университет не столько для умственного образования,
сколько для усовершенствования в хороших манерах, чего, как мы знаем,
совершенно не было, но что вложено в него было самой уж, видно, природой.
Расплатившись с портным, Калинович сейчас же поехал сделать визит редактору.
По всем практическим соображениям, он почти наверное рассчитывал, что тот
примет его с полным вниманием и уважением, а потому, прищурившись, прочитал
надпись на дверях редакторской квартиры и смело дернул за звонок. Человек
отворил дверь.
- Доложи, что Калинович приехал, - назвал он твердо и довольно громко
свою фамилию.
Человек ушел.
- Калинович приехал! - докладывал он.
- Кто такой? Какой Калинович? - спрашивал его другой голос.
- Калинович, - повторил лакей.
- Проси, - отвечал ему голос с досадой.
Лакей возвратился.
- Пожалуйте, - произнес он.
Калиновича подернуло. Видимо, что его принимают, не помня хорошенько,
кто он такой. Пройдя первую же дверь, он прямо очутился в огромном кабинете,
где посредине стоял огромный стол с своими чернильницами, карандашами, кучею
тетрадей и небрежно кинутыми "Художественным листком" и французской
иллюстрацией. Кабинетный стол князя показался Калиновичу пред этим
жертвенником бедной конторкой школьника. По стенам шли полки, тоже
заваленные книгами и газетами. Три пейзажа, должно быть Калама{229},
гравированное "Преображение" Иордана{229} и, наконец, масляная женская
головка, весьма двусмысленной работы, но зато совсем уж с томными и
закатившимися глазами, стояли просто без рамок, примкнутыми на креслах;
словом, все показывало учено-художественный беспорядок, как бы
свидетельствовавший о громадности материалов, из которых потом
вырабатывались разные рубрики журнала. Сам хозяин помещался в довольно
темном углу. Это был растолстевший сангвиник, с закинутою назад головою,
совершенно без шеи, и только маленькие, беспрестанно бегавшие из-под золотых
очков глаза говорили о его коммерческих способностях. Кутаясь в свой
толстый, плюшевый сюртук, сидел он в углу дивана. На другом конце от него
топился камин, живописно освещая гораздо более симпатичную фигуру господина,
с несколько помещичьей посадкой, который сидел, опершись на трость с дорогим
набалдашником, и с какой-то сибаритской задумчивостью, закинув на потолок
свои голубые глаза. Вообще во всей его фигуре было что-то джентльменское,
как бы говорившее вам, что он всю жизнь честно думал и хорошо ел. Тот же
камин освещал еще молодого человека, весьма скромного роста и с физиономией,
вовсе уж ничего не обещающей. Он стоял около одной из полок и, как бы желая
скрыть, что им никто не занимается, делал вид, что будто бы сам был погружен
в чтение развернутой перед ним газеты. Окинув все это одним взглядом,
Калинович подошел прямо к хозяину.
- Здравствуйте-с, очень рад с вами познакомиться! - проговорил тот,
слегка привставая, и тут же прибавил: - Monsieur Белавин, monsieur
Калинович.
Оба гостя молча поклонились друг другу.
Молодой человек как-то украдкою и болезненно взглянул, как бы ожидая,
что и его познакомят; но ему не выпало этой чести.
- Вы ведь, кажется, москвич? - продолжал редактор, когда Калинович сел.
- Да... Но, впрочем, последнее время я жил в провинции, - отвечал
Калинович.
- В провинции? - повторил редактор, уставляя на него свои маленькие
глаза.
- В провинции, - повторил Калинович, - и, приехав сюда, - прибавил он
несколько официальным тоном, - я поставил себе долгом явиться к вам и
поблагодарить, что вы в вашем журнале дали место моему маленькому труду.
- О, помилуйте! Это наша обязанность, - подхватил редактор, быстро
опуская на ковер глаза, и потом, как бы желая переменить предмет разговора,
спросил: - Вы ведь, однако, через Москву ехали?
- Через Москву.
- По железной?
- По железной.
- И скажите, хорошо? - продолжал редактор.
- Хорошо-с, - отвечал Калинович, начинавший уже несколько удивляться
тому, что неужели с ним не находят разговора поумней.
Редактор между тем выпустил длинную струю дыма от куримой им сигары и,
с гораздо более почтительным выражением, обратился к господину, названному
Белавиным.
- Это очень важный теперь вопрос, - начал он несколько глубокомысленным
тоном, - свяжет ли железная дорога эти два города, каким это образом и в чем
именно это произойдет?
В ответ на это Белавин закрыл первоначально глаза, и что-то вроде
насмешливой улыбки промелькнуло у него на губах.
- Не думаю, чтоб много, - произнес он, - первое что, вероятно, будут в
Москве дрова еще дороже, а в Петербурге, может быть, ягоды дешевле.
- Ну, нет; это что ж! Одна эта быстрота при торговых сношениях...
наконец, обмен идей.
- Каких? - спросил Белавин, опять зажимая глаза и самым равнодушнейшим
тоном.
Редактор на это потупился и ничего не отвечал.
"С какой только важностью и о каком вздоре рассуждают эти два
господина!" - подумал Калинович с досадой в душе.
- Холодно, говорят, в вагоне ногам? - обратился к нему редактор.
- Я не чувствовал этого, - отрывисто отвечал Калинович.
- Нет? - спросил редактор.
- Нет, - повторил Калинович таким уж насмешливым тоном, что молодой
человек, занимавшийся газетой, посмотрел на него с удивлением.
Редактор опять пустил длинную струю дыма и обратился к Белавину:
- Мы давеча говорили об этом господине... Что вам угодно, а он
непрочен.
Белавин придал лицу своему серьезное выражение, которым как бы говорил,
что он совершенно с этим не согласен.
- Возьмите вы, - продолжал редактор, одушевляясь и, видимо, желая
убедить, - больше полустолетия этот народ проводит перед вами не историю, а
разыгрывает какие-то исторические представления.
Белавин слушал.
- Господствует учение энциклопедистов... подкопаны все основания
общественные, государственные, религиозные... затем кровь... безурядица. Что
можно было из этого предвидеть?.. Одно, что народ дожил до нравственного и
материального разложения; значит, баста!.. Делу конец!.. Ничуть не бывало,
возрождается, как феникс, и выскакивает в Наполеоне Первом. Это черт знает
что такое!
Белавин продолжал молчать и слушать.
- Этот господин идет завоевывать Европу, перетасовывает весь Германский
союз, меняет королей, потом глупейшим образом попадается в Москве и
обожающий его народ выдает его живьем. Потом Бурбоны... июльская
революция... мещанский король... новый протест... престол ломается, пишется
девизом: liberte, egalite, fraternite* - и все это опять разрешается
Наполеоном Третьим!
______________
* Свобода, равенство, братство (франц.).
Заключив эти слова, редактор даже склонил голову от удивления.
Калинович был почти согласен с ним, но, как человек осторожный, не
показывал виду и по временам взглядывал на Белавина, который, наконец, когда
редактор кончил, приподнял опять немного глаза и произнес явно насмешливым
тоном:
- Так судить народ издали невозможно; слишком поверхностно; ошибешься!
- Я не знаю, ошибешься или нет, но это факты, - возразил редактор.
Белавин, прищурившись, посмотрел на противоположную стену.
- Под этими фактами, - начал он, - кроется весьма серьезное основание,
а видимая неустойчивость - общая участь всякого народа, который социальные
идеи не оставляет, как немцы, в кабинете, не перегоняет их сквозь реторту
парламентских прений, как делают это англичане, а сразу берет и,
прикладывает их к делу. Это общая участь! И за то уж им спасибо, что они с
таким самоотвержением представляют из себя какой-то оселок, на котором
пробуется мысль человеческая. Как это можно? Помилуйте!
- Да-с, вы говорите серьезное основание; но где ж оно и какое? Оно
должно же по крайней мере иметь какую-нибудь систему, логическую
последовательность, развиваться органически, а не метаться из стороны в
сторону, - возразил редактор; но Калинович очень хорошо видел, что он уж
только отыгрывался словами.
В лице Белавина тоже промелькнуло что-то вроде слегка заметной улыбки.
- Энциклопедисты, как вы говорите, - начал он, взмахнув глазами на
потолок, - не доводили народа до разложения: они сбивали феодальные
авторитеты и тому подобные заповедные цепи, которые следовало разбить.
- Однако эти цепи заменились другими, может быть, тягчайшими, в особе
корсиканца.
- Почему же? - возразил Белавин. - Революция девяностых годов дала
собственно народу и личное право и, право собственности.
- Все это прекрасно; но последние события? - произнес редактор, уж
больше спрашивая.
- Что ж? - отвечал как-то нехотя Белавин. - Дело заключалось в
злоупотреблении буржуазии, которая хотела захватить себе все политические
права, со всевозможными матерьяльными благосостояниями, и работники сорок
восьмого года показали им, что этого нельзя; но так как собственно для
земледельческого класса народа все-таки нужна была не анархия, а порядок,
который обеспечивал бы труд его, он взялся за Наполеона Третьего, и если тот
поймет, чего от него требуют, он прочней, чем кто-либо!
- Но где же тут прогресс, скажите вы мне? - воскликнул редактор.
Белавин улыбнулся.
- Прогресс?.. - повторил он. - Прогресс теперь дело спорное. Мы знаем
только то, что каждая эпоха служит развитием до крайних пределов известных
идей, которые вначале пробиваются болезненно, а потом заражают весь воздух.
- Это так, - подтвердил редактор.
На этих словах Калинович встал с своего места и, подойдя к одной из
картин, стал ее рассматривать. Странного рода чувства его волновали: в
продолжение всего предыдущего разговора ему ужасно хотелось поспорить с
Белавиным и, если возможно, взять нотой выше его; но - увы! - при всем
умственном напряжении, он чувствовал, что не может даже стать на равную с
ним высоту воззрения. "Неужели я так оглупел и опошлел в провинции, что
говорить даже не умею с порядочными людьми?" - думал он, болезненно сознавая
к Белавину невольное уважение, смешанное с завистью, а к самому себе -
презрение.
Молодой человек, стоявший около полки и давно уж ласкавший его взором,
подошел к нему.
- Я, кажется, имею удовольствие видеть господина Калиновича? -
проговорил он.
- Точно так, - отвечал тот.
- Я читал вашу повесть с величайшим наслаждением, - прибавил молодой
человек.
Калинович поблагодарил молчаливым кивком головы.
- Я сам тоже писатель... Дубовский... Вы, может быть, и не читали моих
сочинений, - продолжал молодой человек с каким-то странным смирением, и в то
же время модничая и прижимая шляпу к колену.
- Нет-с, я читал, - отвечал сухо Калинович, в самом деле никогда их не
читавший.
Молодой человек несколько минут переминался.
- Как это у нас странно угодить теперь публике! - начал он нетвердым
голосом. - Я вот тогда... в прошлом году... так как теперь пишут больше все
очерки, описал "Быт и поверья Козинского уезда"; но вдруг рецензенты
отозвались так строго, и даже вот в журнале Павла Николаича, - прибавил он,
робко указывая глазами на редактора, - и у них был написан очень
неблагоприятный для меня отзыв... И что ж?.. Конечно, я никак не могу себя
отнести к первоклассным дарованиям, но по крайней мере люблю литературу и
занимаюсь ею с любовью, и это, кажется, нельзя еще ставить в укор
человеку...
- Разумеется, - подтвердил Калинович, думая сам с собою: "Этакая
дрянь!" и, не желая себя компрометировать разговором с подобным господином,
возвратился на свое место и взялся за шляпу.
Редактор заметил это и обратился к нему.
- Где же вы, собственно, жили? - спросил он.
- Я жил в Эн-ске, - отвечал Калинович.
- В Эн-ске? Славные это места! Я проезжал раза два. Эти огромные
леса... река... Эн-ск, кажется, ведь на реке?
- На реке-с.
- На сплавной?
- На сплавной, - отвечал Калинович и начал раскланиваться.
Белавин между тем все внимательней и внимательней смотрел на него.
- Мне еще надобно с вами два слова, - проговорил редактор и проворно
отошел в сторону.
Калинович последовал за ним.
- Ваша повесть, кажется, называется "Кавалерист"? - прибавил он
вполголоса.
- Нет-с, "Странные отношения", - отвечал Калинович.
- Сколько листов?
- Девять.
- Девять. Значит, девятью сорок - триста шестьдесят, так?
- Я слышал, что платят по пятидесяти... - заметил Калинович.
- Нет-с, нет, - отвечал редактор утвердительным тоном и тотчас же,
отсчитав триста шестьдесят рублей, отдал их Калиновичу.
- Я еще привез рассказ, - проговорил было тот.
- Да, да, пожалуйста, доставьте; мы там увидим... посмотрим... -
перебил торопливо хозяин, заметно спеша к Белавину.
Калинович раскланялся и ушел.
"Каков скотина! Даже не знает, что я написал!" - думал он, сходя с
лестницы и кусая губы. Двери между тем опять за ним отворились, и его
догонял Дубовский.
- Я тоже ухожу, - проговорил он.
Калинович сначала не хотел было отвечать ему, но потом подумал: "Этот
господин шатается по литераторам: расспрошу его, как и что там у них
происходит".
- Не хотите ли со мной отобедать где-нибудь тут? - проговорил он.
- С большим удовольствием, - отвечал Дубовский.
- Где ж тут? Отведите меня; я не знаю.
- К Доминику, - произнес тот.
- Ну, хоть к Доминику, - согласился Калинович.
Придя туда, они сели к окну, в сторонке, чтоб не быть очень на виду.
Калинович велел подать два обеда и бутылку вина. Он несколько затруднялся,
каким бы образом и с чего начать разговор; но Дубовский сам предупредил его.
- Вы, кажется, получили с Павла Николаича деньги? - сказал он,
таинственно наклонясь к Калиновичу.
- Да, получил, - отвечал тот.
- Много?
- Восемьсот рублей, - нарочно солгал Калинович.
Дубовского подало назад. Сладкого и заискивающего выражения в лице его
как будто и не бывало.
- Это приятно! - проговорил он, покачивая головой и как-то скверно
улыбаясь.
- Да, ничего, - отвечал Калинович.
- Это с ним не всегда случается, - продолжал Дубовский, доедая суп и
по-прежнему покачивая головой.
- Будто? - спросил Калинович самым простодушнейшим тоном.
Дубовский опять скверно улыбнулся.
- Не знаю, по крайней мере я на самом себе имею этот опыт, - отвечал
он.
Калинович выразил на лице своем как бы участие и внимание.
- Я написал вроде исторического исследования или монографии: "Ермак", -
начал Дубовский.
- Да, - подтвердил Калинович.
- Труд, на который я, - продолжал молодой автор, пожимая плечами, -
посвятил три года. Все документы, акты, договоры, - все были мною собраны и
все прочтены. Я ничего себе не позволил пропустить, и, конечно, всего этого
вышло, быть может, листов на восемь печатных.
- Да, - повторил Калинович. - Но выпейте, однако, вина, - прибавил он,
наливая стаканы.
- Merci! - отвечал Дубовский, торопливо выпивая вино, и, видимо,
тронутый за чувствительную струну, снова продолжал: - Я был, однако, так еще
осторожен, что не позволил себе прямо отнестись в редакцию, а вот именно
самого Павла Николаича, встретив в одном доме, спрашиваю, что могу ли
надеяться быть напечатан у них. Он говорил: "Очень хорошо, очень рад". Имел
ли я после того право быть почти уверен?
- Конечно, - подтвердил Калинович.
Дубовский начинал уж его не на шутку забавлять.
- Я доставляю, - продолжал тот, - проходит месяц... другой, третий...
Я, конечно, беспокоюсь о судьбе моего произведения... езжу, спрашиваю... Мне
сначала ничего не отвечали, потом стали сухо принимать, так что я вынужден
был написать письмо, в котором просил решительного ответа. Мне на это
отвечают, что "Ермак" мой может быть напечатан, но только с значительными
сокращениями и пропусками.
- С пропусками! Скажите! - воскликнул Калинович серьезнейшим тоном.
- Да, - отвечал его собеседник многозначительно. - Я еду по крайней
мере узнать, какого рода эти пропуски... Показывают, - наполовину
перечеркано! Каким умом, каким ученым - неизвестно!
Проговоря это, Дубовский остановился на несколько минут.
- Я уж не говорю, - продолжал он, - сколько обижен я был тут как автор;
но, главное, как человек небогатый, и все-таки был так глуп, или прост, или
деликатен, - не знаю, как хотите назовите, но только и на это согласился.
- Скажите, пожалуйста! - повторил Калинович, сохраняя в лице
по-прежнему серьезное внимание. - Что ж потом было?
- Потом-с, - продолжал Дубовский, у которого озлобленное выражение лица
переменилось на грустное, - потом напечатали... Еду я получать деньги, и
вдруг меня рассчитывают по тридцати пяти рублей, тогда как я знаю, что всем
платят по пятидесяти. Я, конечно, позволил себе спросить: на каком праве
делается это различие? Мне на это спокойно отвечают, что не могут более
назначить, и сейчас же уезжают из дома. Благороден этот поступок или нет? -
заключил он, взглянув вопросительно на Калиновича.
Тот только покачал головой.
- Вам бы что-нибудь предпринять надобно было, пожаловаться
кому-нибудь... хоть генерал-губернатору, что ли?
- Я и предпринимал, - возразил Дубовский, - и езжу вот теперь третий
месяц, чтоб по крайней мере объясниться решительно; но, к несчастию, меня
или не принимают, или ставят в такое положение, что я ни о чем заговорить не
могу.
- Что ж ездить? Пожаловаться надобно генерал-губернатору, непременно...
- повторил Калинович, которому ужасно захотелось, чтоб вышел подобный
скандал.
- Я на это неспособен; а что, конечно, считаю себя вправе говорить об
этом всему Петербургу, - отвечал Дубовский, и, так как обед в это время
кончился, он встал и, поматывая головой, начал ходить по комнате.
Калинович в свою очередь перешел и прилег на диване. Ему уж начинал
надоедать его собеседник.
- Куда ж он деньги девает, когда в таких пустяках считается? - спросил
он больше к слову.
Дубовский грустно улыбнулся.
- Мест много для денег, особенно имевши такую страсть к женщинам.
- К женщинам? - спросил Калинович с любопытством.
- Да, - отвечал с прежнею грустною улыбкою Дубовский. - Теперь главная
его султанша француженка, за которую он одних долгов заплатил в Париже
двадцать пять тысяч франков, и если б вот мы пришли немного пораньше сюда,
так, наверное, увидали бы, как она прокатила по Невскому на вороной паре в
фаэтоне с медвежьею полостью... Стоит это чего-нибудь или нет?
- О счастливец! - воскликнул Калинович.
- Да-с, он счастливец; но каково другим? От этого гибнет, может быть,
русская литература, или потом... Танцовщицу Карышеву знаете?
- Нет, не знаю.
- Тоже на его иждивении, и представьте себе: женщина маленького роста,
с толстыми икрами.
- Это хорошо, когда с толстыми икрами, - перебил Калинович.
Дубовский сделал презрительную мину.
- Не знаю, что тут хорошего, тем больше, что с утра до ночи ест,
говорят, конфеты... Или теперь... Это черт знает, что такое! - воскликнул
он. - Известная наша сочинительница, Касиновская, целую зиму прошлого года
жила у него в доме, и он за превосходные ее произведения платил ей по триста
рублей серебром, - стоит она этого, хотя бы сравнительно с моим трудом, за
который заплачено по тридцати пяти?
- Если она только хорошенькая, так отчего ж не стоит? - заметил
Калинович.
- Да, если так смотреть, так конечно! - возразил Дубовский несколько
обиженным голосом и снова, покачивая головой, стал ходить по комнате.
- Кто ж у него журналом заправляет, если он все с женщинами возится? -
спросил Калинович.
- Там у него какой-то Зыков, господин высокоумный, - отвечал с усмешкою
Дубовский.
- Какой Зыков? Не из Московского ли университета? - почти воскликнул
Калинович.
- Московского университета.
- Боже мой! - продолжал Калинович. - Это старый мой друг и товарищ и
отличнейший человек.
Дубовский сейчас же переменил тон.
- Очень хороший, говорят, - подтвердил он, - я, конечно, тогда его не
знал; но если б обратился прямо к нему с моим произведением, так, может
быть, другая постигла бы его участь.
- Значит, от него все зависит?
- Решительно все от него.
- Где ж его адрес? Скажите, пожалуйста.
Дубовский сказал.
Калинович сейчас же записал и, так как выспросил все, что было ему
нужно, и, не желая продолжать долее беседу с новым своим знакомым, принялся
сначала зевать, а потом дремать. Заметив это, Дубовский взялся за шляпу и
снова, с ласковой, заискивающей улыбкой, проговорил:
- Надеюсь, что позволите быть знакому?
- Очень рад, - отвечал Калинович, не привставая и только протягивая
руку.
Через несколько минут Дубовский, с важностью приподнявши воротник у
бекеши и с глубокомысленно-ученым выражени
...Закладка в соц.сетях
