Жанр: Классика
Тысяча душ
...вился на некоторое время в раздумье, как бы все еще рассуждая о
жадности соседа, а потом вдруг обратился к седокам и присовокупил:
- Плут, батюшки, господа честные, у нас по деревне народ!
- Плут?.. - отозвался купец.
- Плут!.. И какой же, то есть, плут на плуте, вор на воре. Я-то, вишь,
смирный, не озорник, и нет мне от них счастья. На-ка, вожжей пожалел!.. Да
что я, с кашей, что ли, их съем? Какие были, такие и ворочу, пес!
Пока старик бормотал это, они въехали в двадцативерстный волок. Дорога
пошла сильно песчаная. Едва вытаскивая ноги, тащили лошаденки, шаг за шагом,
тяжелый тарантас. Солнце уже было совсем низко и бросало длинные тени от
идущего по сторонам высокого, темного леса, который впереди открывался
какой-то бесконечной декорацией. Калинович, всю дорогу от тоски и от
душевной муки не спавший, начал чувствовать, наконец, дремоту; но голос
ямщика все еще продолжал ему слышаться.
- Нечем, батюшки, господа проезжие, - говорил он, - не за что нашу
деревню похвалить. Ты вот, господин купец, словно уж не молодой, так, можо,
слыхал, какая про наше селенье славушка идет - что греха таить!
- То есть, примерно, насчет чего же? - спросил купец.
- А насчет того, батюшка, что по дорогам пошаливали, - отвечал
таинственным полушепотом старик.
Купец откашлянулся.
- Что ж, и понониче этим занимаются? - спросил он с расстановкою.
- Ну, понониче, - продолжал старик, - где уж! Против прежнего ли?..
Начальство тоже все год от году строже пошло. Этта окружной всю деревню у
нас перехлестал, и сами не ведаем за что.
- Перехлестал? - спросил купец с каким-то удовольствием.
- Перехлестал, - отвечал извозчик, - а баловство то же все происходит.
Богу ведомо, на кого и приходит? Помекают на беглых солдатиков, а
неизвестно!
Купец опять откашлянулся.
- И частые баловства? - спросил он.
- Бывают, батюшка!.. Этта, в сенокос, нашли женщину убитую, и брюхо-то
вострым колом все разворочено, а по весне тоже мужичка-утопленника в реке
обрели. Пытал становой разыскивать: сам ли как пьяный в воду залез, али
подвезли кто - шут знает. Бывает всего!
Что-то вроде вздоха послышалось из груди купца.
- Может, чай, и тройки останавливают? - произнес он.
- Коли злой человек, батюшка, найдет, так и тройку остановит. Хоть бы
наше теперь дело: едем путем-дорогой, а какую защиту можем сделать? Ни
оружия при себе не имеешь... оробеешь... а он, коли на то пошел, ему себя не
жаль, по той причине, что в нем - не к ночи будь сказано - сам нечистой
сидит.
Купцу, кажется, не хотелось продолжать разговор в этом роде.
- Что про то и говорить! - подтвердил он.
- Что говорить, батюшка, - повторил и извозчик, - и в молитве
господней, сударь, сказано, - продолжал он, - избави мя от лукавого, и
священники нас, дураков, учат: "Ты, говорит, только еще о грехе подумал, а
уж ангел твой хранитель на сто тысяч верст от тебя отлетел - и вселилась в
тя нечистая сила: будет она твоими ногами ходить и твоими руками делать; в
сердце твоем, аки птица злобная, совьет гнездо свое..." Учат нас, батюшка!
"Дьявола, говорят, надо бояться паче огня и меча, паче глада и труса; только
молитва божья отгоняет его, аки воск, тает он пред лицом господним".
- Так, так, верно, - подтвердил купец, - потрогивай однако. Что вон
около лесу за народ идет, словно с кольями? - прибавил он.
- И то словно с кольями. Ишь, какие богатыри шагают! Ну, ну, сердечные,
не выдавайте, матушки!.. Много тоже, батюшка, народу идет всякого... Кто их
ведает, аще имут в помыслах своих? Обереги бог кажинного человека на всяк
час. Ну... ну! - говорил ямщик.
Калиновичу невольно припомнилось его детство, когда и он боялся домовых
и разбойников. "Мила еще, видно, и исполнена таинственных страхов жизнь для
этих людей, а я уж в суеверы не гожусь, чертей и ада не страшусь и с
удовольствием теперь попал бы под нож какому-нибудь дорожному удальцу, чтоб
избавиться, наконец, от этих адских мук", - подумал он и на последней мысли
окончательно заснул. Между тем старикашка-извозчик переменился на маленького
мальчишку, которого в темноте совсем уж было не видать, и только слышалось,
что он всю станцию, как птичка, посвистывал. Мальчишку потом заменил большой
извозчик, с широчайшей спиной; но и того почти было тоже не видать и совсем
не слыхать; зато всю станцию пахло от него овчинным тулупом и белелась его
серая в корню лошадь. К рассвету, наконец, их перенял, на здоровеннейшей
тройке, московский извозчик, молодцеватый малый, с перетянутой тальеи и в
поярковой шляпе, перевитой лентами. На половине станции Калинович проснулся.
Вдали виднелась Москва с своими золотыми главами церквей. Из тысячи труб
вился дым прямыми столбами. Дорога шла по гладкому, бойкому шоссе. Прозябшие
на утреннем холоде лошади и с валившим от них паром несли так, что удержу не
было. Скоро пришлось им обогнать шедший батальон. Впереди всех ехал на
вороной лошади, с замерзшими усами, батальонный командир, а сзади его шли
кларнетисты и музыканты, наигрывая марш, под который припрыгивали и
прискакивали с посиневшими щеками солдаты и с раскрасневшимися лицами
молодые юнкера. Немного подальше шел, скрипя колесами, неуклюжий обоз с
хлопчатой бумагой, и на таком количестве лошадей, что как будто бы и конца
ему не было. На весь этот оживленный вид герой мой смотрел холодным и
бесчувственным взором, и только скакавший им навстречу, совсем уж на
курьерской тройке, господин средних лет, развалившийся в бричке и с
владимирским крестом на шее, обратил на себя некоторое внимание его. "Может
быть, и я поеду когда-нибудь с таким же крестом", - подумал Калинович, и
потом, когда въехали в Москву, то показалось ему, что попадающиеся народ и
извозчики с седоками, все они смотрят на него с некоторым уважением, как на
русского литератора. Это чувство, впрочем, значительно в нем понизилось,
когда он, по денежным своим средствам, остановился на подворье в Зарядье, в
маленьком грязном нумере. Чисто с целью показаться в каком-нибудь обществе
Калинович переоделся на скорую руку и пошел в трактир Печкина, куда он,
бывши еще студентом, иногда хаживал и знал, что там собираются актеры и
некоторые литераторы, которые, может быть, оприветствуют его, как своего
нового собрата; но - увы! - он там нашел все изменившимся: другая была
мебель, другая прислуга, даже комнаты были иначе расположены, и не только
что актеров и литераторов не было, но вообще публика отсутствовала: в первой
комнате он не нашел никого, а из другой виднелись какие-то двое мрачных
господ, игравших на бильярде. Калинович сел на диван и решился по крайней
мере с половым поговорить о самом себе.
- А что, у вас есть журналы? - спросил он.
- Как же-с.
- Есть июльская книжка? - и Калинович назвал тот журнал, в котором была
помещена его повесть.
- Сейчас... за буфетом спросить надо, - сказал половой и, очень скоро
возвратившись, подал совершенно почти новую книжку.
Калинович не без волнения развернул свою повесть и начал как бы читать
ее, ожидая, что не скажет ли ему половой что-нибудь про его произведение. Но
тот, хоть и стоял перед ним навытяжку, но, кажется, более ожидал, что
прикажут ему подать из съестного или хмельного.
- Книжка-то нова, не растрепана, - проговорил Калинович с едва
скрываемою горькою улыбкою.
- Да ведь-с это тоже как... - отвечал половой, - иную, боже упаси, как
истреплют, а другая так почесть новая и останется... Вот за нынешний год три
этакие книжки сподряд почесть что и не требовала совсем публика.
Калинович только вздохнул: три эти книжки были именно те, где была
напечатана его повесть.
Уязвленный простодушными ответами полового, он перешел в следующую
комнату и, к большому своему удовольствию, увидал там, хоть и не очень
короткого, но все-таки знакомого ему человека, некоего г-на Чиркина, который
лет уже пятнадцать постоянно присутствовал в этом заведении. В настоящую
минуту он ел свиные котлеты и запивал их кислыми щами.
Калинович решился подойти к нему и напомнить о себе.
- А ну вот! Здравствуйте, - произнес тот тоном вовсе небольшого
уважения.
Несмотря на это, Калинович подсел к нему.
- Что вас давно не видать? - спросил Чиркин, как будто бы не видал его
всего только каких-нибудь месяца три.
- Я жил в провинции года с полтора.
- А, вот что, - произнес и на это Чиркин совершенно равнодушно.
- Сделался литератором и еду теперь в Питер, - добавил с улыбкою
Калинович.
- Вот как! - сказал Чиркин, и опять самым равнодушнейшим тоном.
Калинович только из приличия просидел еще несколько минут с подобным
невежей и отошел от него, а потом и совсем вышел из трактира. Он решился
походить по Москве, чтобы предаться личным и историческим воспоминаниям.
Прежде всего он подошел к университету и остановился перед старым зданием.
Вот и крыльцо, на котором он некогда стоял, ожидая с замирающим сердцем
поступительного экзамена, перешел потом к новому университету, взглянул на
боковые окна, где когда-то слушал энциклопедию законоведения, узнал,
наконец, тротуарный столбик, за который, выбежав, как полоумный, с
последнего выпускного экзамена, запнулся и упал. Все это припомнилось и
узналось, но и только! От университета прошел он в Кремль, миновал, сняв
шапку, Спасские ворота, взглянул на живописно расположенное Замоскворечье,
посмотрел на Ивана Великого, который как будто бы побелел. По-прежнему шла
от него высокая решетка, большой колокол и царь-пушка тоже стояли на прежних
местах, и все это - увы! - очень мало заняло моего героя. С какими-то
беспорядочными мыслями возвратился он в свой нумер, который показался ему
еще грязней, еще гаже. Из соседней комнаты слышались охриплые пьяные голоса
мужчин и взвизги тоже, должно быть, пьяных женщин. Свободная, кочующая жизнь
холостяка, к которой Калинович стремился, с такой болью отрывая себя от
связывающей его женщины, показалась ему отвратительна. Не зная, как провести
вечер, он решился съездить еще к одному своему знакомому, который, бог его
знает, где служил, в думе ли, в сенате ли секретарем, но только имел свой
дом, жену, очень добрую женщину, которая сама всегда разливала чай, и
разливала его очень вкусно, всегда сама делала ботвинью и салат, тоже очень
вкусно. Бывши студентом, Калинович каждое воскресенье ходил к ним обедать,
но зачем он это делал - и сам, кажется, хорошенько того не знал, да вряд ли
и хозяева то ведали. Все времяпрепровождение его в этом доме состояло в том,
что он с полуулыбкою выслушивал хозяйку, когда она рассказывала и показывала
ему, какой кушак вышила отцу Николаю и какие воздухи хочет вышить для церкви
Благовещенья. С мужем он больше спорил и все почти об одном и том же
предмете: тому очень нравилась, как и капитану, "История 12-го года"
Данилевского, а Калинович говорил, что это даже и не история; и к этим-то
простым людям герой мой решился теперь съездить, чтобы хоть там пощекотать
свое литературное самолюбие. Он нашел тот же совершенно домик, только краска
на нем немного полиняла, - ту же дверь в лакейскую, то же зальцо, и только
горничная другая вышла к нему навстречу.
- Что, дома? - спросил он.
- Пожалуйте, барин наверху-с, - отвечала та, почему-то шепотом и
тихонько повела его по знакомой ему лестнице. В комнате направо он увидел
самого хозяина, сидевшего за столом, в халате, с обрюзглым лицом и с
заплаканными глазами.
- Ах, боже мой! Давно ли? - проговорил он и постарался даже улыбнуться.
- Вы нездоровы? - спросил его Калинович.
- Жены лишился, - отвечал старик, и по его толстым, отвислым щекам
потекли слезы.
- Скажите! - произнес Калинович тоном глубокого сожаления, а сам с
собой подумал: "Зачем меня нелегкая дернула ехать к этому старью?"
- Давно постигло вас это несчастье? - спросил он вслух.
- Девятый день сегодня. Собачка заперта или нет? - обратился хозяин
слабым голосом к вошедшей горничной.
- Заперта-с, - отвечала и та тоже слабым голосом. - Священники
пришли-с, - доложила она в заключение.
- Хорошо... Приготовляйте там, - отвечал вдовец. - Панихиду сейчас
будут служить! - прибавил он.
"Ну уж на это-то ты меня не подденешь", - подумал про себя Калинович и
встал.
- Не смею более беспокоить, - проговорил он.
- Благодарю вас, благодарю, - отвечал хозяин, крепко, крепко пожимая
его руку и с полными слез глазами.
- В этой проклятой Москве все или умерло, или замирает! - проговорил
Калинович, выйдя на улицу. И на другой день часу в десятом он был уже в
вокзале железной дороги и в ожидании звонка сидел на диване; но и посреди
великолепной залы, в которой ходила, хлопотала, смеялась и говорила
оживленная толпа, в воображении его неотвязчиво рисовался маленький домик, с
оклеенною гостиной, и в ней скучающий старик, в очках, в демикотоновом
сюртуке, а у окна угрюмый, но добродушный капитан, с своей трубочкой, и,
наконец, она с выражением отчаяния и тоски в опухнувших от слез глазах.
- Monsieur, будьте такой добрый, поберегите мой сак! - раздался около
него женский голос с иностранным акцентом.
Калинович взмахнул глазами: перед ним стояла молоденькая, стройная
дама, в белой атласной шляпке, в перетянутом черном шелковом платье и
накинутой на плечи турецкой шали. Маленькими ручками в свежих французских
перчатках держала она огромный мешок. Калинович поспешил его принять у ней.
- Ou est се Gabriel?* Несносный! - проговорила дама и скрылась.
______________
* Где этот Габриэль? (франц.).
Через несколько минут Калинович увидел, что она ходила по зале под руку
с одутловатым, толстым гусарским офицером, что-то много ему говорила, по
временам улыбалась и кидала лукавые взгляды. На все это тот отвечал ей
самодовольной улыбкой.
Звонок пробил.
- Adieu, mon Gabriel!* - воскликнула дама каким-то комически-печальным
тоном, протягивая гусару руку.
______________
* Прощай, мой Габриэль! (франц.).
- Adieu, - отвечал тот сиповатым голосом.
Дама подошла к Калиновичу. Тот встал и взял ее мешок.
- Bien merci! - поблагодарила она и мило улыбнулась.
- Vous avez deja un cavalier!* - проговорил им вслед гусар.
______________
* У вас уже есть кавалер! (франц.).
- Oui, - отвечала дама, проворно уходя.
Калинович молча следовал за ней. В вагоне она начала распоряжаться как
дома. Положив рядом с собой мешок и проговоря севшему напротив Калиновичу:
"Pardon, monsieur, permettez"*, - протянула свои очень красивые ножки на
диван, причем обнаружила щегольски сшитые ботинки и даже часть белых, как
снег, чулок. Когда поезд тронулся, Калинович внимательно вгляделся на свою
спутницу. Оказалось, что она была с каким-то идеальным выражением в лице;
голубые глаза ее были томны и влажны, ресницы длинны. Сквозь белую нежную
кожу просвечивались синенькие жилочки; губки были полные, розовые и с
постоянной улыбкой. Заметив пристальные взоры на себя своего соседа, дама в
свою очередь сначала улыбнулась, а потом начала то потуплять глаза, то
смотреть в окно. Станции через две ей наскучил этот немой разговор.
______________
* Простите, сударь, позвольте (франц.).
- Вы Петербурге живете? - спросила она.
- Да, - отвечал Калинович, не желая сказаться провинциалом. - А вы? -
прибавил он.
- Петербурге... Там весело...
- Весело?
- Да, балы... маскарад... итальянская опера я бываю.
При этих словах Калиновичу невольно вспомнилась Настенька, обреченная
жить в глуши и во всю жизнь, может быть, не увидающая ни балов, ни театров.
Ему стало невыносимо жаль бедной девушки, так что он задумался и замолчал.
- О, какой вы скучный! Для чего? - проговорила спутница.
Калиновичу захотелось пококетничать.
- Я потерял мою невесту, - отвечал он, взглянув на подаренное ему
Настенькой в последний день кольцо.
- А! Вы любили? - произнесла соседка протяжно. - И я любила, -
прибавила она и позевнула.
Калинович посмотрел на нее.
- А теперь вы любите? - спросил он.
- Теперь? Не знаю... Нет!
- Кто же вас провожал?
- А! Вот вы что думаете! Нет, это мой брат, - отвечала дама и лукаво
засмеялась. - Князя Хилова вы знаете Петербурге? - прибавила она.
- Нет, не знаю... Это тоже брат?
Дама засмеялась.
- О нет, это мой знакомый... Он милый.
- Милый?
- Да, а то вот у него есть друг его, тот - фи! Гадкий, толстый, нос
красный! Фи! Не люблю.
- Гусар тоже толстый.
- Нет, тот добрый, брат добрый.
- Вы, конечно, иностранка, но откуда вы родом? - спросил Калинович.
- Зачем?.. Я русская...
- Нет, вы не русская, потому что говорите неправильно: вы или немка,
или полька.
- О нет... я турка, - отвечала дама и опять засмеялась.
- После этого все турчанки красавицы, если на вас похожи, - заметил
Калинович.
- О, какой вы льстец! - воскликнула она.
- Почему ж я льстец?
- Так... льстец... Мамзель Сару вы знаете?
- Нет, что ж, она хороша?
- Да, только злая такая, ужас - фи!
Разговор продолжался в том же тоне, и Калинович начинал все более и
более куртизанить. Здесь мне опять приходится объяснять истину, совершенно
не принимаемую в романах, истину, что никогда мы, грубая половина рода
человеческого, неспособны так изменить любимой нами женщине, как в первое
время разлуки с ней, хотя и любим еще с прежнею страстью. Дело тут в том,
что воспоминания любви еще слишком живы, чувства жаждут привычных
наслаждений, а между тем около нас пусто и нет милого существа, заменить
которое мы готовы, обманывая себя, первым хорошеньким личиком.
- Вы будете обедать? - спросил Калинович, подъезжая к Твери.
- Да, я люблю кушать, - отвечала соседка.
- Есть, - поправил Калинович.
- Ах, да, есть... хорошо, - отвечала она, и когда поезд остановился,
Калинович вел ее уж под руку в вокзал.
- Il fait froid!* - проговорила она, кокетливо завертываясь в шаль.
______________
* Холодно! (франц.).
"Премиленькая!" - подумал Калинович и чувствительно пожал ее руку своим
локтем.
- Два обеда! - сказал он лакею. - Voulez-vous du vin?* - обратился он к
своей даме.
______________
* Хотите вина? (франц.).
- Да, я люблю, comment cela dire boire?*.
______________
* Как это сказать пить? (франц.).
- Пить!
- Да, пить.
- Бутылку шампанского! - сказал Калинович человеку.
Тот подал; пробка щелкнула.
- Ах! - вскрикнула дама.
- Испугались?
- Да, это громко, я пугаюсь, - отвечала она и потом, положив пальчик на
край стакана, из которого пенилось вино, сказала: - Ну, ну, будет!.. Не смей
больше ходить.
"Прехорошенькая!" - думал Калинович.
Дама начала с аппетитом кушать котлеты.
Перед жарким он поднял бокал и проговорил.
- Votre sante, madame!*
______________
* За ваше здоровье, сударыня! (франц.).
- Et la votre, monsieur*, - отвечала она, тоже выпивая, но тотчас
поморщилась, проговоря: "Ай, горько!"
______________
* И за ваше, сударь (франц.).
- А вы знаете, что значит по русскому обычаю, когда, пивши вино,
говорят: горько?
- Нет.
- Значит, надобно поцеловаться.
- Ах, это?.. Да, хорошо.
- Хорошо?
- Хорошо! - подтвердила дама и, по возвращении в вагон, сняла шляпку и
стала еще милее.
Между тем начинало становиться темно. "Погибшее, но милое создание!" -
думал Калинович, глядя на соседку, и в душу его запало не совсем, конечно,
бескорыстное, но все-таки доброе желание: тронуть в ней, может быть давно
уже замолкнувшие, но все еще чуткие струны, которые, он верил, живут в
сердце женщины, где бы она ни была и чем бы ни была.
- Вы, решительно, полька! Чем больше я на вас гляжу, тем больше
убеждаюсь в том, - начал он.
- Ах, да, только вы ошибаетесь... Я ж говорила вам: я турка... -
отвечала она.
- А я вам говорю, что вы полька и немецкая полька, - продолжал
Калинович, - потому что у вас именно это прекрасное сочетание германского
типа с славянским: вы очень хороши собой.
- О, да, да, - подтвердила соседка.
- Конечно, да, - подхватил Калинович, - и, может быть, в Варшаве или
даже подальше там у вас живут отец и мать, брат и сестра, которые оплакивают
вашу участь, если только знают о вашем существовании.
Заметно грустное чувство отразилось на хорошеньком личике соседки.
- Зачем вы можете так говорить? Вы меня не знаете, - сказала она уж не
прежним насмешливым тоном.
- Я знаю еще больше, - продолжал Калинович, - знаю, что вам тяжело и
очень тяжело жить на свете, хотя, может быть, вы целые дни смеетесь и
улыбаетесь. На днях еще видел я девушку, которую бросил любимый человек и
которую укоряют за это родные, презрели в обществе, но все-таки она
счастливее вас, потому что ей не за что себя нравственно презирать.
Соседка слушала. Собственно, слов она, кажется, не понимала, но смысл
их угадала, и в лице ее уже тени не оставалось веселости.
- Вы меня не знаете: зачем можете так говорить? - повторила она.
- Нет, знаю, - возразил Калинович, - и скажу вам, что одно ваше
спасенье, если полюбит вас человек и спасет вас, не только что от
обстановки, которая теперь вас окружает, но заставит вас возненавидеть то,
чем увлекаетесь теперь, и растолкует вам, что для женщины существует другая,
лучшая жизнь, чем ездить по маскарадам и театрам.
Соседка этих слов совершенно уж не поняла, и, когда Калинович кончил и
взял ее за упершийся в диван его башмачок, она отдернула ножку и
проговорила:
- Зачем это?.. Нельзя.
- Отчего ж нельзя?.. Может быть, я именно такой человек, - прошептал
Калинович.
- А, да, нет! Я не верю мужчинам.
- За что?
- Так, они все такие недобрые... лукавые... Фи!.. Нет!
- Я не такой, - проговорил Калинович и опять было взялся за башмачок,
но соседка опять его отдернула.
- Нет, это нельзя, - сказала она.
- Отчего ж?
- Так; как можно! Вы нескромный: все смотрят.
- А в Петербурге можно?
- Ах, какой вы!.. Зачем! Я вас не знаю...
- Узнаете, и можно? - проговорил Калинович и, как бы наклоняясь за
чем-то, поцеловал руку соседки.
- Вы шалун, я вас боюсь, - сказала она, кокетливо складывая руки на
груди и снимая ножки с дивана.
Объяснение это было прервано появлением новых пассажиров: толстого
помещика с толстой женой, которые, как нарочно, стали занимать пустые около
них места.
- Позвольте! - проговорил басом барин и нецеремонно опустился на
диванчик рядом с молоденькой дамой, между тем как жена его, тяжело дыша и
пыхтя, перелезла почти через колени Калиновича и села к окну. Сопровождавший
их солдат стал натискивать им в ноги подушки, мешочки и связки с кренделями,
калачами, так что молодые люди мои были совершенно отгорожены друг от друга.
Хорошенькая соседка, сделав сначала насмешливую гримасу и потом проговорив:
"Adieu!", прижала голову к дивану, закрыла глаза и старалась, как видно,
заснуть. В свою очередь взбешенный Калинович, чувствуя около себя вместо
хорошенького башмачка жирные бока помещицы, начал ее жать изо всей силы к
стене; но та сама раздвинула локти и, произнеся: "Чтой-то, помилуйте, как
здесь толкают!", пахнула какой-то теплотой; герой мой не в состоянии был
более этого сносить: только что не плюнувши и прижав еще раз барыню к стене,
он пересел на другую скамейку, а потом, под дальнейшую качку вагона,
невольно задремал.
На рассвете, как известно, подъезжают к Петербургу. Большая часть
пассажиров по обыкновению засуетилась. У Калиновича тоже немного сердце
замерло; подражая другим, он протер запотевшее стекло и начал было смотреть
в него; но увидел только куда-то бесконечно идущее поле, покрытое
криворослым мелким ельником; а когда пошли мелькать вагоны, так и того стало
не видать. Калинович счел за лучшее наблюдать хорошенькую соседку, которая,
точно между двумя скалами, барином и барыней, спала крепким сном и
проснулась только у самого вокзала.
- Приехали! - проговорил он, подходя к ней, ласковым голосом, как
говорят иногда детям матери: "Проснулся, душечка?"
- О, да! Приехали! - произнесла она, мило зевая, и, взяв проворно сак,
пошла.
- Послушайте, где же ваша квартира? - говорил Калинович, догоняя ее и
почти умоляющим голосом.
- На Гороховой!.. Дом Багова, - спросить меня... Амальхен!.. - отвечала
она скороговоркой и скрылась.
Оставшись один, Калинович поспешил достать свой чемодан и, бросив его
на первого попавшегося извозчика, велел себя везти в какую-нибудь, только не
дорогую, гостиницу. Извозчик, чтобы" не очень затруднять себя, подвез его
прямо к гостинице "Москва", где герой мой и поместился за рубль серебром в
четвертом этаже, в трехаршинной комнатке, но с вощеным столиком и таковым же
диваном. Разобрав свои вещи, он сейчас же сел у окна и стал глядеть с жадным
любопытством на улицу: там сновали уже туда и сюда экипажи, шли пешеходы,
проехал взвод казаков, провезли, по крайней мере на десяти лошадях, какую-то
машину. Калинович понял, что он теперь на пульсовой жиле России, а между
тем, перенеся взгляд от земли на небо, он даже удивился: нигде еще не видал
он, чтоб так низко ходили облака и так низко стояло солнце. На голову его в
то же время как бы налегал какой-то туман; хотелось зевать, глаза слипались.
Он прилег на диване, заснул и проспал таким образом часов до четырех, и
когда проснулся, то чувствовал уже положительную боль в голове и по всему
телу легонькой озноб - это было первое приветствие, которое оказывала ему
петербургская тундра. Пересилив несколько себя, Калинович спросил себе
обедать, выпил рюмку вина, стакан крепкого кофе и отправился
...Закладка в соц.сетях
