Жанр: Классика
Без вины виноватые
...х слов не слыхал от людей. В такой жизни
он озлобился и одичал до того, что стал кусаться как зверь. Наконец, в одно прекрасное утро
его из дому совсем выгнали; тогда он пристал к какой-то бродячей труппе и переехал с ней в
другой город. Оттуда его, за неимение законного вида, отправили по этапу на место
жительства. Документы его оказались затерянными; волочили, волочили его, наконец выдали
какую-то копию с явочного прошения, с которой он и стал переезжать с антрепренерами из
города в город, под вечным страхом, что каждую минуту полиция может препроводить его на
родину.
Кручинина . Его зовут Григорий...
Дудукин . Да, Григорий.
Кручинина . А много ли ему лет?
Дудукин . Года двадцать три.
Кручинина . Не меньше?
Дудукин . Никак не меньше. Почему вас это интересует?
Кручинина . Так, некоторое совпадение... Да вы не обращайте внимания; это фантазия.
Извините, что вас перебиваю.
Дудукин . Что касается вчерашней истории, так это дело обыкновенное; такие истории у
нас часто случаются. Вчера один из наших почтенных обывателей, Мухобоев, так увлекся
вашей игрой, что запил с первого акта. Стал шуметь в буфете, приставать ко всем, потчевать
всех, целовать. Тут случился и Незнамов, он и к нему стал приставать. Незнамов, чтоб
отвязаться, хотел уйти из буфета; тогда Мухобоев стал ругаться и оскорбил Незнамова самым
чувствительным образом.
Кручинина . За что же?
Дудукин . За то, что тот пить отказался. Я, говорит, ему честь делаю, хочу с ним выпить, а
он, какой-то подзаборник, еще смеет отказываться.
Кручинина . Что такое "подзаборник"?
Дудукин . Ребенок, брошенный, подкинутый к чужому крыльцу или забору.
Кручинина . Как это глупо! Неужели еще находятся такие люди, которые позволяют себе
подобные выходки?
Дудукин . К несчастью, много их находится. Вслед за этой обидой началось должное
возмездие: из почтенного Мухобоева Незнамов сделал что-то вроде отбивной котлетки.
Сначала Мухобоев рассвирепел, хотел жаловаться, хотел сослать Незнамова в Сибирь, но
добрые люди его скоро уговорили, и все кончилось примирением и общей выпивкой. Между
тем на шум явилась полиция, и дело могло кончиться очень дурно для Незнамова, если б не
ваше заступничество. А как вы вчера играли! Немудрено, что люди запивают от восторга. Как
вы верно передали чувство матери!
Кручинина . На то я актриса, Нил Стратоныч!
Дудукин . Но чтоб верно представить положение, надо прочувствовать, пережить если не
то самое, так хоть что-нибудь подобное.
Кручинина . Ах, Нил Стратоныч, я столько пережила и перечувствовала, что для меня
едва ли какое-нибудь драматическое положение будет новостью.
Дудукин . Значит, лавры-то не дешево достаются?
Кручинина . Лавры-то потом, а сначала горе да слезы.
Дудукин . Но чувство матери, эта страстная любовь к сыну, это отчаяние...
Кручинина . И я была матерью, и я так же видела умирающего сына, как леди
Микельсфильд, которую я вчера играла. Только мой сын умер еще ребенком. (Утирает слезы.)
Дудукин . Ну, вот я вас и плакать заставил; извините, пожалуйста.
Кручинина . Ничего, иногда и поплакать хорошо; я теперь не часто плачу. Я еще вам
благодарна, что вы вызвали во мне воспоминания о прошлом; в них много горького, но и в
самой этой горечи есть приятное для меня. Я не бегу от воспоминаний, я их нарочно возбуждаю
в себе: а что поплачу, это не беда: женщины любят поплакать. Я вчера объезжала ваш город: он
мало изменился; я много нашла знакомых зданий и даже деревьев и многое припомнила из
своей прежней жизни и хорошего и дурного.
Дудукин . Так вы у нас не в первый раз?
Кручинина . Нет, я и родилась здесь, и провела почти всю молодость. Я сначала хотела
мимо проехать - меня ждут в Саратове и в Ростове; но ваш антрепренер узнал о моем проезде
и упросил меня сыграть несколько спектаклей, чтобы поднять сборы, которые у него плохи, и я
не жалею, что здесь осталась.
Дудукин . Вы давно ли уехали отсюда?
Кручинина . Ровно семнадцать лет.
Дудукин . И вы не встретили никого знакомых или родных, и вас никто не узнал?
Кручинина . Родных у меня нет; жила я скромно, почти не имела знакомства, так и узнать
меня некому. Вчера я проезжала мимо того дома, где жила, велела остановиться и подробно
осмотрела все: крыльцо, окна, ставни, забор, даже заглядывала в сад. Боже мой! Сколько у меня
в это время разных воспоминании промелькнуло в голове. У меня уж слишком сильно
воображение и, кажется, в ущерб рассудку.
Дудукин . Это не порок-с, это у многих женщин есть.
Кручинина . Мне ничего не стоит перенестись за семнадцать лет назад; представить себе,
что я сижу в своей квартире, работаю; вдруг мне стало скучно, я беру платок, накрываюсь и
бегу навестить сына; играю с ним, разговариваю. Я его так живо представляю себе. Это, должно
быть, от того, что я не видала его мертвым, не видала в гробу, в могиле.
Дудукин . Как же это случилось? Извините, что я вызываю вас на откровенность.
Кручинина . Я не боюсь быть откровенной с вами; вы такой добрый. Это случилось вот
как: мне сказали, что мой сын захворал, в то самое время, когда я узнала, что отец его мне
изменяет и потихоньку от меня женится на другой. Я и без того была потрясена, разбита,
уничтожена, а тут еще болезнь ребенка. Я бросилась к нему и увидала ребенка уж без
признаков жизни: передо мной был посиневший труп; дыхания уже не было, а только
слышалось едва уловимое хрипение в горле. Я кинулась его обнимать, целовать и упала без
чувств. Так в обмороке меня и доставили домой, а к вечеру у меня открылся сильный дифтерит.
Я прохворала месяца полтора и едва еще держалась на ногах, когда моя бабушка, единственная
моя родственница, и то дальняя, увезла меня к себе в деревню. Там мне подали, наконец,
письмо, в котором меня извещали, что сын мой умер и похоронен отцом, что малютка теперь на
небесах и молится за родителей. Письмо это было писано давно, но его от меня скрывали.
Потом мы с бабушкой поехали в Крым, где у нее было маленькое имение, и прожили там три
года в совершенном уединении.
Дудукин . А дальнейшая ваша жизнь?
Кручинина . Она представляет мало интереса. Я с бабушкой много странствовала, жила и
за границей, и довольно долго; потом бабушка умерла и оставила мне значительную часть
наследства. Я стала довольно богата и совершенно независима, но от тоски не знала, куда
деться. Подумала, подумала и пошла в актрисы. Играла я больше на юге и в этой стороне не
была ни разу. Вот теперь заехала сюда случайно и вспомнила живо и свою юность, и своего
сына, о котором и плачу, как вы видите; я ведь странная женщина: чувство совершенно владеет
мною, захватывает меня всю, и я часто дохожу до галлюцинаций.
Дудукин . Лечиться надобно, Елена Ивановна; нынче против воображения есть довольно
верные средства: с большим успехом действуют.
Кручинина . Да я не хочу лечиться; мне приятна моя болезнь. Мне приятно вызывать
образ моего сына, приятно разговаривать с ним, приятно думать, что он жив. Я иногда с
каким-то испугом, с какой-то дрожью жду, что вот-вот он войдет ко мне.
Дудукин . Да если б он и вошел, так ведь вы бы его не узнали.
Кручинина . Нет, мне кажется, узнаю, сердце скажет.
Дудукин . Да вы его воображаете ребенком, а ему теперь, если б он был жив, было бы
двадцать лет. Ну представьте, что мечты ваши сбылись, что вы увидите вашего сына... Вот вам
сказали, что сейчас он войдет сюда...
Кручинина . Ах, ах! (Закрывает лицо руками.)
Дудукин . Вы представляете себе улыбающееся, ангельское личико с беленькими
шелковыми кудрями.
Кручинина . Да, да, с шелковыми кудрями.
Дудукин . И вдруг вваливается растрепанный шалопай, вроде Незнамова, небритый, с
букетом грошовых папирос и коньяку.
Кручинина . Ах, нет! Ах, довольно, оставьте! Этим не шутят.
Дудукин . Да я и не шучу; я вам докладываю сущую правду. Нехорошо, Елена Ивановна,
думать и сокрушаться о том, что было семнадцать лет тому назад; нездорово. Вы много дома
сидите, вам нужно развлечение, нужно повеселее жизнь вести. (Взглянув на часы.) Ай, ай, как я
заговорился с вами. (Встает, взглянув на камин.) Однако у вас посетителей-то довольно было!
Кручинина . Это только карточки, Иван их на камин складывает, а я почти никого не
принимаю.
Дудукин (взяв одну карточку) . Григорий Львович Муров.
Кручинина . Как! Что вы прочли?
Дудукин . Муров, Григорий Львович. Если вы его прежде знали, так теперь не узнаете.
Важным барином стал, разбогател страшно и один из главных воротил в губернии. До
свидания, совершеннейшая из женщин. (Целует руку у Кручининой.) Я вас так и буду называть
совершенством.
Кручинина . До свидания, Нил Стратоныч!
Дудукин уходит.
Иван!
Входит Иван .
Дома ли я, нет ли, господина Мурова никогда не принимай! Слышишь?
Иван . Слушаю-с. (Уходит.)
Кручинина . Муров разбогател, стал большим барином, важным лицом в губернии; а как
жалок, сконфужен, как ничтожен он был, когда мы виделись в последний раз, когда я выгнала
его из моей квартиры. Все это так живо мне представляется, как будто происходило вчера.
Накануне этого рокового дня я навещала Гришу. (Закрывает рукой глаза.) Архиповна стояла с
ним у окна, закрыв его до половины своим шейным платком. Когда я подошла, он забарабанил
пальчиками по стеклу и спрятался под платок; потом выглянул и расхохотался. Прыгает так,
что Архиповна едва удержать его может, ручонками машет, щечки разгорелись. Ну вот, вот он;
я как сейчас его вижу!
Входят Незнамов и Шмага , доедая кусок бутерброда.
Явление четвертое
Кручинина , Незнамов и Шмага .
Кручинина (с испугом отступает) . Ах!
Незнамов . Ничего, чего вы боитесь?
Кручинина . Извините.
Незнамов . Не бойтесь! Я ваш собрат по искусству, или, лучше сказать, по ремеслу. Как
вы думаете: по искусству или по ремеслу?
Кручинина . Как вам угодно. Это зависит от взгляда.
Незнамов . Вам, может быть, угодно считать свою игру искусством, мы вам того
запретить не можем. Я откровеннее, я считаю свою профессию ремеслом, и ремеслом довольно
низкого сорта.
Кручинина . Вы вошли так неожиданно.
Незнамов . Да уж мы в другой раз сегодня...
Кручинина . Ах, да, мне сказывали.
Незнамов . Значит, не совсем неожиданно. Я говорю: мы - потому что я с другом. Вот
рекомендую! Артист Шмага! Комик в жизни и злодей на сцене. Вы не подумайте, что он играет
злодеев; нет, это не его амплуа. Он играет всякие роли и даже благородных отцов; но он
все-таки злодей для всякой пьесы, в которой он играет. Кланяйся, Шмага!
Шмага кланяется.
Кручинина . Что вам угодно, господа?
Незнамов . Нам угодно поговорить с вами. Но, разумеется, вы можете сейчас же нас
выгнать вон, вы на это имеете полное право. Не стесняйтесь с нами.
Кручинина . Нет, зачем же! Милости прошу! Садитесь, господа!
Незнамов . Сядем, Шмага! Не всегда нас так учтиво принимают.
Садятся. Шмага разваливается в кресле очень свободно.
Дело, собственно, касается меня; но я предоставляю говорить Шмаге, потому что он
красноречивее.
Шмага . Мы слышали от нашего патрона, что вы говорили на сцене с губернатором.
Кручинина . Да, я говорила.
Шмага . Вы просили за Гришку Незнамова?
Кручинина . Да, и губернатор обещал, что на этот раз он не примет никаких мер,
неприятных для господина Незнамова.
Шмага . Но позвольте, позвольте! Какое же вы имели право просить за Гришку? Он вас
не приглашал в адвокаты.
Кручинина . Я не понимаю, господа, что вам угодно от меня. Мне сказали, что господину
Незнамову грозит большая неприятность...
Незнамов . Ну, так что ж? Вам-то что за дело?
Кручинина . Но если я имею возможность без особенного труда избавить кого бы то ни
было от неприятности, так я должна это сделать непременно. Я считаю это не правом, а
обязанностью, даже долгом.
Незнамов (с улыбкой) . Счастливить людей, благодетельствовать?
Шмага (смеется) . И притом без большого труда. Нет, уж вы счастливьте кого угодно,
только (грозя пальцем) не артистов. (Разваливается еще более.) Артист... горд!
Кручинина (вставая) . Ну, что ж делать! Извините! Я поступаю так, как мне велит моя
совесть, как мне указывает сердце; других побуждений у меня нет. Оправдывать себя я не
считаю нужным: можете думать обо мне, что вам угодно.
Незнамов . Я вам предлагал прогнать нас; это было бы для вас покойнее.
Кручинина . Нет, зачем же гнать! Я и теперь вас не прогоню. И обид, и оскорблений, и
всякого горя я видела в жизни довольно; мне не привыкать стать. Мне теперь больно и в то же
время интересно; я должна узнать нравы и образ мыслей людей, с которыми меня свела судьба.
Говорите, говорите все, что вы чувствуете!
Незнамов . Да-с, я говорить буду. Вот уж вы и жалуетесь, уж вам и больно. Но ведь вы
знали и другие ощущения; вам бывало и сладко, и приятно; отчего ж, для разнообразия, не
испытать и боль! А представьте себе человека, который со дня рождения не знал другого
ощущения, кроме боли, которому всегда и везде больно. У меня душа так наболела, что мне
больно от всякого взгляда, от всякого слова; мне больно, когда обо мне говорят, дурно ли,
хорошо ли, это все равно; а еще больнее, когда меня жалеют, когда мне благодетельствуют. Это
мне нож вострый! Одного только я прошу у людей: чтоб меня оставили в покое, чтоб забыли о
моем существовании!
Кручинина . Я не знала этого.
Незнамов . Ну, так знайте же и не расточайте ваших благодеяний так щедро, будьте
осторожнее! Вы хотели избавить меня от путешествия по этапу? Для чего вам это? Вы думаете,
что оказали мне услугу? Нисколько. Мне эта прогулка знакома; меня этим не удивишь! Я уж
ходил по этапу чуть не ребенком, и без всякой вины с моей стороны.
Шмага . За бесписьменность, виду не было. Ярлычок-то забыл захватить, как его по
имени звать, по отечеству величать, как по чину место дать во пиру, во беседе.
Незнамов . Вот видите! И он глумится надо мной! И он вправе; я ничто, я меньше всякой
величины; а он что-нибудь, он какая-то единица, у него есть звание, есть вид. На этом виде
значится: "Сын отставного канцеляриста; исключен из уездного училища за дурное поведение;
продолжал службу в сиротском суде копиистом и уволен за нерадение; под судом был по
прикосновенности по делу о пропаже камлотовой шинели и оставлен в подозрении". Ну, разве
не восторг иметь такой документ! У него вид чистый, он счастливец, он всякому может прямо
смотреть в глаза, всякому может сказать, кто он и что он. Какая мне радость, что я по вашей
милости останусь здесь, в этом городишке? Из театра меня гонят и выгонят; что же я за фигуру
буду представлять из себя? Бродяга, не помнящий родства, и человек без определенных
занятий! Но в таком звании нигде нельзя жить, ни в каком городе; или уж везде, но только на
казенной квартире, то есть в местах заключения. Я не вор и наклонности к этому занятию не
чувствую. Я не разбойник, не убийца, во мне кровожадных инстинктов нет; но все-таки я
чувствую, что по какой-то покатости, без участия моей воли, я неудержимо влекусь к острогу.
Таких людей лучше не трогать: благодеяния озлобляют их еще больше.
Кручинина . Ах, да отчего же, отчего же?
Незнамов . Да вот, например: мне совсем не до вас; существуете вы на свете, или нет вас
- мне решительно все равно; мы друг другу чужие, ну, и шли бы каждый своей дорогой. А вы
навязываетесь с благодеяниями и напрашиваетесь на благодарность. Ну, положим, благодарить
вас я не стану; так ведь все равно мне товарищи покоя не дадут. При всяком удобном случае
каждый напомнит мне о вашем благодеянии. "Благодари Кручинину, что ты с нами! Кабы не
Кручинина, странствовать бы тебе!" И так надоедят мне, что я принужден буду вас
возненавидеть. А я этого не желал, я желал оставаться к вам равнодушным. Я понимаю, что
благодетельствовать очень заманчиво, особенно если вас все осыпают любезностями и ни в чем
вам не отказывают, но не всегда можно рассчитывать на благодарность, иногда можно
наткнуться и на неприятность.
Кручинина . И довольно часто. Я это знаю.
Незнамов . И все не унимаетесь?
Кручинина . И не уймусь никогда, потому что чувствую потребность делать добро.
Незнамов . Это довольно странно. Поуняться не мешало бы.
Кручинина . Ну, вот что, господа! Я выслушала вас терпеливо; в том, что своей услугой я
сделала вам неприятность, я извиняюсь перед вами. Но, господин Незнамов, вы очень дурно
воспользовались моей снисходительностью; вы могли говорить только о своем деле, а вы
позволили себе обсуждать мои поступки и давать мне советы. Вы еще очень молоды, вы совсем
не знаете жизни; вас окружали с детства, да и теперь окружают люди, далеко не лучшие. Делать
заключения вообще о людях вы не смеете, потому что хороших людей вы почти не видали и
среди их не жили. Вы видели жизнь только...
Шмага . Из подворотни?
Кручинина . Я не то хотела сказать.
Шмага . Отчего же? Нет, так лучше, вернее.
Незнамов . Все равно, не в словах дело.
Кручинина . Я опытнее вас и больше жила на свете; я знаю, что в людях есть много
благородства, много любви, самоотвержения, особенно в женщинах.
Незнамов . Будто?
Кручинина . Вы ничего этого не видали?
Незнамов . Не случалось.
Кручинина . Очень жаль.
Незнамов . Где ж такие редкостные экземпляры находятся?
Кручинина . Везде, стоит только поискать; они не редки, их много. Да вот, недалеко
ходить, вы знаете, что такое сестры милосердия?
Незнамов . Знаю.
Кручинина . Что побуждает их переносить лишения, невероятные труды, опасности?
Незнамов . Я этого не знаю.
Кручинина . Да и не одни сестры милосердия, есть много женщин, которые поставили
целью своей жизни - помогать сиротам, больным, не имеющим возможности трудиться, и
вообще таким, которые страдают не по своей вине... Да нет, этого мало... Есть такие любящие
души, которые не разбирают, по чужой или по своей вине человек страдает, и которые готовы
помогать даже людям...
Незнамов . Вы ищете слова? Не церемоньтесь, договаривайте.
Кручинина . Даже людям безнадежно испорченным. Вы знаете, что такое любовь?
Незнамов . Из романов знаю.
Кручинина . Вас любил кто-нибудь?
Незнамов . Как вам сказать... Настоящим образом нет... Меня нельзя любить.
Кручинина . Почему?
Незнамов . Да за что же любить человека безнадежно испорченного? Что за интерес?
Разве с целью исправить? Так, во-первых, не всякого можно исправить; а во-вторых, не всякий
позволит, чтоб его исправляли.
Кручинина . Можно и такого любить.
Незнамов . Сомневаюсь.
Кручинина . Разве сестры милосердия, со всей любовью, ухаживают только за теми, кого
можно вылечить? Нет, они еще с большей любовью заботятся и о безнадежных, неизлечимых.
Теперь вы, вероятно, согласитесь, что бывают женщины, которые делают добро без всяких
расчетов, а только из чистых побуждений. Отвечайте мне. Бывают?
Незнамов (потупясъ) . Да, бывают.
Кручинина . С меня и довольно. Вы раздражены, расстроены; подите успокойтесь и
подумайте о том, что вы сейчас сказали!
Незнамов . Ну, Шмага, пойдем! Мы свое дело сделали - пришли и нагрубили хорошей
женщине. Чего ж еще ждать от нас!
Шмага . Грубить - это твое дело, а я человек деликатный. Что такое был наш разговор?
Это только прелюдия, серьезное будет впереди. Я имею другую тему, у меня теперь пойдет
мотив в минорном тоне. Но без свидетелей мне будет удобнее.
Незнамов . Нет, нет, говори при мне, а то я тебя знаю.
Шмага . Мадам, мы пришли в гостиницу, чтоб объясниться с вами по делу, вам
известному, но вы были заняты. Ну, знаете ли, увлечение молодости, буфет, биллиард...
соблазн... и при всем том недостаток средств. Вам, конечно, известно, что такое бедный артист.
Одним словом, мы задолжали в буфете.
Незнамов (строго) . Что, что?
Кручинина . Не беспокойтесь, я велю сейчас заплатить. (Незнамову.) Пожалуйста, не
претендуйте, доставьте мне это удовольствие.
Шмага . Да-с... мерси! Впрочем, иначе и быть не может; вам и следует заплатить. Мы не
виноваты, что вы не могли нас принять. Не в передней же нам ждать. Мы артисты, наше место
в буфете.
Незнамов . Ну, поговорил, и будет. Пойдем, марш!
Шмага . Ах, Гришка, оставь! Оставь, говорю я тебе! (Кручининой.) Но я вам должен
сказать, мадам, что и дальнейшее наше существование не обеспечено. Вы - знаменитость, вы
получаете за спектакль чуть не половину сбора; а еще неизвестно, от кого зависит успех пьесы
и кто делает сборы, вы или мы. Так не мешало бы вам поделиться с товарищами.
Незнамов молча берет Шмагу сзади за воротник и ведет его к двери.
Шмага (на ходу оборачиваясь то в ту, то в другую сторону) . Гриша, Гриша!
Незнамов (проводив Шмагу до двери) . Уходи!
Шмага быстро скрывается.
Явление пятое
Кручинина и Незнамов .
Кручинина . Вам стыдно за вашего товарища?
Незнамов . Нет, за себя.
Кручинина . Зачем же вы дружитесь с таким человеком?
Незнамов . А где ж я, в моем звании, других-то возьму? Его, конечно, нельзя читать
образцом нравственности; он не задумается за грош продать лучшего своего друга и
благодетеля, но ведь, сколько мне известно, очень многие артисты не лишены этой слабости.
Зато он имеет и неоцененные достоинства; он не зябнет в легком пальто в трескучие морозы, он
не жалуется на голод, когда ему есть нечего, он не сердится, когда его ругают и даже бьют. То
есть он, может быть, в душе и сердится, но ничем своего гнева не обнаруживает.
Кручинина . Он и зимой в летнем пальто ходит?
Незнамов . Вот как вы его видели, весь его гардероб тут.
Кручинина (достает из портмоне десятирублевую бумажку) . Передайте ему,
пожалуйста, от меня.
Незнамов . Что вы, что вы! Не надо. Он их пропьет сейчас же.
Кручинина . Ну, да уж как он хочет.
Незнамов . Это даром брошенные деньги.
Кручинина . Да ведь ему приятно будет получить их?
Незнамов . Еще бы! Конечно, приятно.
Кручинина . Ну, вот я представляю, как ему будет приятно, и мне самой делается
приятно. Я люблю дарить. Да, вот что я вас попрошу. Не можете ли вы купить ему пальто
готовое, получше? Деньги, сколько нужно, я заплачу. Вы потрудитесь?
Незнамов . Да тут и труда нет никакого. (Кланяется.)
Кручинина . До свиданья.
Незнамов (помолчав) . Позвольте мне у вас руку поцеловать!
Кручинина . Ах, извольте, извольте!
Незнамов . То есть вы мне протянете ее, как милостыню. Нет, если вы чувствуете ко мне
отвращение, так скажите прямо.
Кручинина . Да нет же, нет; я очень рада.
Незнамов . Ведь, в сущности, я дрянь, да еще подзаборник.
Незнамов берет руку Кручининой.
Кручинина (отвернувшись, тихо) . Не говорите этого слова; я не могу его слышать.
Незнамов целует ее руку. Она прижимает его голову к груди и крепко целует.
Незнамов . Что вы, что вы! За что?
Кручинина . Извините!
Незнамов . Вы же еще просите извинения! Эх, бог с вами! (Уходит.)
Иван в дверях : "Ступай, ступай! Сказано, что не принимают!"
Кручинина . Иван, с кем ты там?
Входит Иван .
Явление шестое
Кручинина , Иван , потом Галчиха .
Иван . Тут, сударыня, одна полоумная попрошайка все таскается, господам надоедает.
Кручинина . Я дам ей что-нибудь.
Иван . Да ведь она повадится, от нее не отвяжешься. Нет, я ее спроважу лучше. (Уходит.)
Кручинина (заглянув в дверь) . Ах, ах! Кто это? Это она! Веди, веди ее сюда, Иван!
Входят Иван и Галчиха .
Архиповна! Узнаешь ты меня?
Галчиха . Как не узнать, ваше сиятельство; в прошлом году тоже не оставили своей
милостью бедную старуху, сироту горькую.
Кручинина . Ты погляди на меня хорошенько, погляди!
Галчиха . Виновата, матушка, запамятовала. В запрошлом году сапожки-то пожаловали...
Как же, помню...
Кручинина . Иван, кто это? Как ее зовут? Арина Галчиха?
Иван . Она самая-с.
Кручинина . Ну, ступай!
Иван уходит.
Где похоронили моего Гришу? (Берет Галчиху за плечи.) Моего ребенка, моего ребенка?
Галчиха . Не занимаюсь, матушка, годов пятнадцать не занимаюсь. А было время, брала
ребят, брала деньги; жила ничем невредима, а теперь бедствую; без роду, без племени, сирота
круглая.
Кручинина . Да ты вглядись в меня, вглядись хорошенько!
Галчиха . Матушка, да никак... неужто ж вы... как это... Любовь Ивановна, что ли?
Кручинина . Да, я, я, она самая...
Галчиха . Ну, как же, помню, матушка! Благодетельница!
Кручинина . Поедем же на могилку, поедем!
Галчиха . Куда, матушка, на какую?
Кручинина . Сын был у меня, сын.
Галчиха . Да, да, сын, точно... Как его звали-то? Много у меня ребят-то было, много.
Генерала Быстрова помните? Всех детей принимала.
Кручинина . Да не то: все не то ты говоришь.
Галчиха . А то вот еще купцы были богатейшие у Здвиженья; так сама-то без меня
ничего. Я ее и пользовала.
Кручинина . Да нет, мой сын, мой сын!
Галчиха . Да я про то ж и говорю; и ваш сын... А то еще вдова; за рекой дом, такой
большущий и мезонин... и в этом мезонине...
Кручинина . Да не то... Сын мой, Гриша...
Галчиха . Гриша? Да, да, помню...
Кручинина (сажая Галчиху на стул) . Еще он тогда захворал; захворал вдруг страшной
болезнью. Захрипел, ну, помнишь? И умер.
Галчиха . Выздоровел, матушка! Бог дал, выздоровел!
Кручинина . Что ты говоришь, Архиповна! Пожалей ты меня!
Галчиха . Выздоровел, выздоровел!
Кручинина . А потом, что потом?
Галчиха . Потом бедность меня одолела. Как в те поры хорошо жила, всего было
довольно; а тут и нет ничего. Хоть бы из одежонки что-нибудь пожаловали.
Кручинина . Да вот деньги, вот! Все отдам, только говори! (Кладет на стол деньги.) Где
Гриша, что вы с ним сделали?
Галчиха . Ах, да... Бог меня наказал, вот за это за самое и наказал.
Кручинина . Да за что "за это"? Ты говоришь, что он выздоровел?
Галчиха . Выздоровел, выздоровел; как же! скорехонько выздоровел! (Косится на
деньги.) Хорошо, кого господь-то наградит; а я вот горькая...
Кручинина . Ведь уж я сказала, что эти деньги будут твои, только говори. Прошу тебя,
умоляю.
Галчиха . Да что, матушка, говорить-то?
Кручинина . О Грише, о моем Грише!
Галчиха . Беленькой такой мальчик?
Кручинина . Да, беленький. Ты говоришь, что бог тебя наказал за него. За что же?
Галчиха . Вспомнила, матушка, вспомнила.
Кручинина . Боже мой! Вспомнила! Ну, ну! (Становится перед ней на колени и глядит
ей прямо в глаза.)
Галчиха . Как это он выпр
...Закладка в соц.сетях
