Жанр: Классика
Рождественские каникулы
...д.
- Ты мой единственный друг, другого у меня не было.
Голос его срывался, и так ясно было его отчаяние, что Чарли, взволнованный,
порывисто протянул руки, шагнул к нему.
- Саймон, милый, зачем ты так терзаешь себя?
В измученных глазах Саймона вспыхнула ярость, и, сжав кулак, он изо всех сил ударил
Чарли в челюсть. Удар был так неожидан, что Чарли покачнулся, поскользнулся на
не покрытом ковром полу и упал ничком; мигом вскочил и, вне себя от гнева, кинулся к
Саймону, чтобы дать ему по заслугам, так бывало прежде не раз, когда тот доводил его до
белого каления. Саймон не шевельнулся, стоял, заложив руки за спину, даже не пытался
защищаться, словно готов был охотно принять наказание, и такая мука, такой ужас были
на его лице, что Чарли сразу остыл. Замер на месте. Челюсть болела, но он добродушно
усмехнулся.
- Дурак ты, Саймон,- сказал он.- Ты же мог меня искалечить.
- Убирайся, бога ради. Беги к своей треклятой шлюхе. Я по горло сыт тобой. Пошел
вон, вон!
- Ну, что ж, дружище, я ухожу. Но сперва вот небольшой подарок, я привез тебе ко дню
рожденья, к седьмому.
Он вынул из кармана часы в кожаном футляре, из тех, что открываются, когда
раздвигаешь футляр, и при этом сами заводятся.
- На них кольцо, так что можешь повесить их на цепочку для ключей.
Он положил часы на стол. Саймон и не посмотрел на них. Чарли бросил взгляд на
Саймона, глаза его весело поблескивали. Он ждал, не скажет ли тот хоть слово, да так и
не дождался. Прошел к двери, растворил ее и вышел вон.
Несмотря на поздний час, бульвар Монпарнас был ярко освещен. Приближался Новый
год, и все дышало предчувствием праздника. На улицах толпы, кафе набиты битком. Все в
отличном расположении духа. А Чарли был угнетен, его мучил стыд, как бывает, когда
придешь в гости, надеясь развлечься, но ведешь себя нелепо, бестактно, и уходишь
сознанием, что произвел прескверное впечатление. Ему полегчало, когда он вновь
оказался в убогом номере гостиницы. Лидия сидела у зажженного камина и шила, и не
продохнуть было от табачного дыма, видно, она курила сигарету за сигаретой. А в общем
милая, домашняя картина. Будто какой-нибудь интерьер Вилара, с его задушевным
уютным очарованием, но написанный Утрилло, так что есть в нем еще и трогательная
скудость. Лидия встретила Чарли своей тихой, дружелюбной улыбкой.
- Как ваш друг Саймон?
- Совсем спятил.
Чарли закурил трубку, сел на пол перед камином, прислонясь к сиденью стула, на
котором сидела Лидия. Эта близость успокаивала. Он рад был, что она молчит. Он был
взбудоражен чудовищными разговорами Саймона. Из головы не шла тощая фигура,
бледное лицо с двухдневной щетиной, со следами недоедания и переутомления, вот он
ходит взад-вперед по комнате в старом халате и с хладнокровной, безжалостной
враждебностью выкладывает бредовые свои мысли. Но за этой картиной виделась другая,
незабытая - мальчик с большими темными глазами, который, казалось, жаждет любви и,
однако, отталкивает ее, мальчик, с кем он, Чарли, в дни рождественских каникул ходил в
цирк и который так бурно радовался непривычному удовольствию, с кем катался на
велосипеде или отправлялся в другие загородные прогулки, кто порою бывал весел и
забавен, с кем было радостно болтать, и смеяться, и озорничать, и валять дурака.
Невероятно, что тот мальчик мог превратиться в этого молодого человека, это надрывало
душу, Чарли готов был заплакать.
- Хотел бы я знать, что в конце концов станет с Саймоном,- пробормотал он.
Он сам не заметил, как произнес эти слова вслух, и удивился, когда Лидия ответила
ему, чуть не подумал, что она прочла его мысли.
- Англичан я не знаю,- сказала она.- Но будь он русский, я бы сказала, что он либо
станет опасным агитатором, либо покончит с собой.
Чарли фыркнул.
- Видите ли, мы, англичане, обладаем замечательной способностью обращать
заблуждения молодости в добротную пищу. С таким же успехом он может в конце концов
стать редактором "Таймс".
Чарли поднялся и сел в кресло, единственное место в комнате, где можно было
посидеть с удобством. Задумчиво посмотрел на Лидию, усердно работающую иголкой.
Хотелось кое-что ей сказать, но от мысли об этом он разволновался, и, однако, завтра он
уезжает и другого случая сказать, возможно, уже не будет. Чарли терзало подозрение,
посеянное Саймоном в его бесхитростной душе. Если Лидия все время его дурачила, надо
бы это узнать, и тогда при расставании он просто пожмет плечами и с чистой совестью
забудет и думать о ней. Он решил немедля узнать правду, но стеснялся напрямик сделать
ей некое предложение и потому начал издалека:
- Я вам не рассказывал про свою двоюродную бабушку Марту?
- Нет.
- Она была старшим ребенком моего прадеда. Старая дева, лицо мрачное, землистое и
все в морщинах, столько морщин я больше ни у кого не видел. Маленького росточка,
тонюсенькая, губы поджаты и вечно кислая мина, осуждающий взгляд. В детстве я ее до
смерти боялся. Она безмерно восхищалась королевой Александрой и до конца своих дней
носила такую же прическу, как королева, только у нее это был парик. Одевалась всегда в
черное, длинные, широчайшие юбки, талия в рюмочку и высокие, до самых ушей
воротники. На шее она носила тяжелую золотую цепь, с которой свешивался большой
золотой крест, а на запястьях золотые браслеты. Потрясающе благовоспитанная женщина.
Всю жизнь она так и прожила в огромном доме, который построил для себя старик
Сайберт Мейсон, когда стал преуспевать, и решительно ничего там не меняла. Входишь в
этот дом и оказываешься в семидесятых годах восемнадцатого века. Умерла она всего
несколько лет назад в очень солидном возрасте и оставила мне пятьсот фунтов.
- Очень мило.
- Я хотел пустить их на ветер, но отец уговорил меня отложить их. Сказал, когда мне
придет время жениться и я захочу обставить квартиру, я еще как буду рад, что у меня коечто
отложено. Только похоже, я не женюсь в ближайшие годы, и эти деньги мне не так уж
нужны. Хотите, я дам вам из них двести фунтов.
Лидия продолжала шить и приветливо, без особого интереса, больше из вежливости,
слушала рассказ, который мало значил для нее, но при этих словах ткнула иголку в
материю и подняла на Чарли глаза.
- С какой стати?
- Я подумал, они могут вам пригодиться.
- Не понимаю. Что я такое сделала, что вам захотелось подарить мне двести фунтов?
Чарли замялся. Лидия смотрела на него своими голубыми, большими, но неяркими
глазами, смотрела так внимательно, словно пыталась заглянуть ему в душу. Чарли
отвернулся.
- Вы могли бы очень помочь Роберу,
На ее губах появилась слабая улыбка. Она поняла.
- Ваш друг Саймон сказал вам, что я пошла в S rail, чтобы заработать на побег Роберу?
- С чего вы взяли?
У нее вырвался презрительный смешок.
- Вы очень наивны, бедняжка. Это все их домыслы. Неужели вы думаете, я стану когото
разубеждать, неужели думаете, меня бы поняли, скажи я правду? Не нужны мне ваши
деньги, мне не на что их употребить.- И продолжала мягче: - Так славно, что вы это
предложили. Милое вы существо, но такой еще ребенок. Неужели вам не понятно, ведь то,
что вы предлагаете, преступление, и оно запросто может привести вас в тюрьму.
- Ладно, оставим это.
- Вы не поверили тому, что я вам рассказывала третьего дня?
- Мне начинает казаться, что в этом мире очень трудно понять, чему можно верить. В
конце концов я вам никто, чего ради вы стали бы говорить мне правду, если вам не
хотелось. И еще эти парни сегодня утром, и они вам дали адрес, по которому можно
послать деньги. Вот я и сопоставил то и другое, что ж удивительного.
- Я буду рада, если смогу послать Роберу немного денег, пусть купит себе сигарет и
кой-какую еду. Но все, что я вам говорила, правда. Я не хочу, чтобы он сбежал оттуда. Он
согрешил и должен пострадать.
- Я просто думать не могу, что вы опять вернетесь в это ужасное заведение. Теперь я
немного вас знаю, и мне невыносимо думать, что вы, именно вы, живете такой жизнью.
- Но я же вам сказала, я. должна искупить грех, должна сделать то, чего сам он сделать
не в силах.
- Но это безумие. Что-то болезненное. Бессмыслица какая-то. Если бы вы верили в
сурового Бога, который требует возмездия и готов принять ваши страдания, ну, как
частичную плату за зло, которое содеял Робер, я бы еще понял вас, хотя все равно считал
бы это чудовищным заблуждением, но вы говорили, вы в Бога не верите.
- С чувством спорить невозможно. Конечно же, это неразумно, но разум тут ни при
чем. Я не верю в Бога христиан, который пожертвовал сыном ради спасения человечества.
Это миф. Но откуда бы взяться мифу, если он не выражал бы некую глубинную тягу,
присущую людям? Я сама не знаю, во что я верю, ведь это чутье, а как описать чутье
словами? Чутье подсказывает мне, что сила, которая правит нами,- людьми, животными,
всем на свете, это сила непонятная и жестокая, и за все надо платить. Сила эта требует
око за око и зуб за зуб, и как бы мы ни увиливали и ни изворачивались, мы вынуждены
подчиниться, потому что эта сила есть мы сами.
Чарли безнадежно махнул рукой. Чувство у него было такое, словно он пытался
разговаривать с кем-то, чей язык ему непонятен.
- Сколько еще времени вы останетесь в S rail?
- Не знаю. Пока не сделаю то, что мне предназначено. Пока не придет час, когда
почувствую всем своим существом, что Робер освобожден, не из тюрьмы, но от своего
греха. Одно время я надписывала адреса на конвертах. Конвертов многие сотни, и
кажется, им не будет конца, пишешь, пишешь, и долгое время кажется, сколько их было,
столько и есть, и вдруг, когда меньше всего этого ждешь, оказывается, надписала
последний конверт. Очень странное ощущение.
- И тогда вы уйдете и присоединитесь к Роберу?
- Если он захочет.
- Ну конечно захочет,- сказал Чарли.
С бесконечной печалью Лидия посмотрела на него.
- Не знаю.
- Как вы можете сомневаться? Он вас любит. В конце концов, подумайте, что должна
значить для него ваша любовь.
- Вы слышали, что сказали сегодня эти двое. Он весел, ему повезло, он вполне
освоился. Так и должно было быть. Так уж он устроен. Он любил меня, да, знаю, но я
знаю также, что любить долго он не способен. Даже если бы ничего не случилось, он не
навсегда остался бы со мной. Я с первых дней это знала. И когда настанет час и я смогу
уйти, как я могу надеяться, что к тому времени он меня не разлюбит?
- Но если вы так думаете, мыслимо ли и дальше вести такую жизнь?
- Глупо, да? Он жестокий, себялюбивый, бессовестный и безнравственный. Мне все
равно. Я не уважаю его, не доверяю ему, но люблю. Люблю всем телом, всеми
помыслами, чувствами, всем своим существом.- Она заговорила другим тоном,
шутливым.- Теперь, когда я вам это сказала, вам ясно, я презренная женщина, не
достойная ни интереса вашего, ни сочувствия.
Чарли с минуту подумал.
- Что ж, не стыжусь сказать, все это выше моего понимания. Но хоть ему и тяжко
приходится, я, пожалуй, предпочел бы оказаться на его месте, а не на вашем.
- Почему?
- Что ж, скажу вам откровенно, по-моему, нет ничего мучительней, чем всем сердцем
любить человека и знать, что ему грош цена.
Лидия взглянула на него задумчиво, не без удивления, но ничего не сказала.
10
Поезд отходил в полдень. Чарли несколько удивился, когда Лидия сказала, что хочет
его проводить. Они поздно завтракали, уложили чемоданы. Перед тем как пойти вниз
заплатить по счету, Чарли сосчитал деньги. Их осталось очень много.
- Сделайте мне одолжение,- попросил он.
- Какое?
- Позвольте оставить вам немного, вдруг понадобятся.
- Не нужны мне ваши деньги,- улыбнулась Лидия.- Если хотите, можете мне дать
тысячу франков для Евгении. Для нее это будет неожиданное счастье.
- Хорошо.
Они сперва заехали на улицу Шато д'О, где жила Лидия, и она оставила у консьержки
свой чемоданчик. Потом поехали на вокзал. Лидия шла с Чарли по перрону, и он купил
несколько английских газет. Отыскал свое место в пульмановском вагоне. Лидия вошла
вместе с ним, огляделась.
- Знаете, я еще никогда не была в вагоне первого класса,- сказала она.
Чарли внутренне содрогнулся. Вдруг представилась жизнь, начисто лишенная не
только роскоши, доступной богатым, но даже удобств, которыми пользуются
состоятельные люди. Острая печаль пронзила его при мысли о том убогом
существовании, которое всегда было и всегда будет уделом этой женщины.
- Ну, в Англии я обычно езжу третьим классом,- словно оправдываясь, промолвил
Чарли.- Но отец сказал, в Европе надо ездить как подобает джентльмену.
- Это производит хорошее впечатление на туземцев.
Чарли засмеялся, покраснел.
- У вас особый дар сказать такое, что я чувствую себя дурак дураком.
Они ходили взад-вперед по перрону и, как всегда бывает в таких случаях, подыскивали,
что бы еще сказать, и ничего путного не приходило на ум. Чарли спрашивал себя,
мелькнула ли у нее мысль, что, по всей вероятности, они никогда в жизни больше не
увидятся. Как странно, пять дней они были почти неразлучны, а уже через час будет
казаться, словно они никогда и не встречались. Но поезд с минуты на минуту отойдет.
Чарли протянул на прощанье руку. Лидия стояла, как-то особенно скрестив руки на груди,
это всегда странно его трогало, так она лежала, скрестив руки, когда плакала во сне; и вот
она подняла голову. С удивлением Чарли увидел, что она плачет. Он обнял ее и впервые
поцеловал в губы. Лидия высвободилась из его объятий, отвернулась и поспешно пошла
прочь. Чарли зашел в купе. Он был непривычно, до глубины взволнован. Но сытный обед с
полубутылкой посредственного "Шабли" вернул утраченное спокойствие; а пообедав, он
закурил трубку и принялся читать "Таймс". И утешился. В самом ощущении плотных
газетных листов он находил некую истинно великолепную основательность. Посмотрел
он иллюстрированные газеты. По натуре он не склонен был предаваться грусти. К тому
времени, как они достигли Кале, он был уже в наилучшем настроении. Оказавшись на
корабле, он выпил немного шотландского виски и принялся шагать по палубе, с
удовольствием созерцая волны, которыми, как известно, правит Британия. Было
замечательно увидеть белые утесы Дувра. Он с облегчением вздохнул, когда ступил на
неподатливую английскую землю. Словно пробыл в разлуке с нею тысячу лет. Приятно
было услышать голоса английских носильщиков, и он засмеялся в ответ на устрашающую
грубость английских таможенников, которые обходятся с тобой точно с преступником.
Еще два часа, и он снова дома. Вот и отец всегда повторял: "До чего ж приятно уехать из
Англии, но и того приятней возвратиться".
Все пережитое в Париже уже затянулось легкой дымкой. Будто после ночного
кошмара, когда просыпаешься весь дрожа, но день течет своим чередом, и память о нем
бледнеет, и немного погодя уже только и помнишь, что тебе привиделся дурной сон.
Хотелось знать, встретит ли его кто-нибудь, как славно было бы увидеть на перроне
родное лицо. На вокзале Виктории он вышел из вагона и сразу же увидел мать. Она
обвила руками его шею и так расцеловала, словно они не виделись долгие месяцы.
- Я сказала твоему отцу, что, раз он тебя провожал, встречать буду я. Пэтси тоже хотела
поехать, но я не позволила. Я хотела на несколько минут заполучить тебя для себя одной.
До чего же приятно, когда тебя окутывает эта надежная любовь.
- Глупышка ты, мама. Это же нелепо, такой ненастный вечер, на перроне продувает
насквозь, ты же рискуешь простудиться насмерть.
Под руку, счастливые, они прошли к автомобилю. И поехали на Порчестер Клоуз.
Лесли Мейсон услышал, как отворилась парадная дверь, и вышел в прихожую, сбежала по
лестнице Пэтси и кинулась в объятия брату.
- Идем ко мне в кабинет, глотни спиртного. У меня там виски. Ты, должно быть,
отчаянно промерз.
Чарли достал из кармана пальто два флакона духов, которые привез матери и Пэтси.
Их выбрала Лидия.
- Я привез их контрабандой,- с торжеством объявил он.
- Теперь эти две женщины будут благоухать, точно публичный дом,- расплывшись в
улыбке, сказал Лесли Мейсон.
- Я привез тебе галстук от Шарве, па.
- Яркий?
- Очень.
- Отлично.
Все расхохотались, очень довольные друг другом. Лесли Мейсон налил немного виски
и настоял, чтобы жена выпила, а то еще захворает.
- Были у тебя какие-нибудь приключения, Чарли? - спросила Пэтси.
- Ни единого.
- Лгунишка.
- Ну, ты нам все про все расскажешь потом,- сказала миссис Мейсон.- А сейчас пойди
прими хорошую горячую ванну и переоденься к ужину.
- Для тебя все готово,- сказала Пэтси.- Тебе остается только развести в ванне
ароматическую соль.
С ним обращались так, словно он только что вернулся с Северного полюса после
неимоверно трудного путешествия. И сердце его ликовало.
- Хорошо вернуться домой? - спросила мать, глаза ее светились любовью.
- Замечательно.
Но когда Лесли, еще не окончательно одевшись, зашел к жене поболтать, пока она
приводит в порядок лицо, она встревожено обернулась к нему.
- Он ужасно бледный, Лесли,- сказала она.
- Немного утомлен. Я и сам заметил.
- Он так осунулся. Мне это сразу бросилось в глаза когда он вышел из вагона, но только
дома я его как следует разглядела. Он белый как полотно.
- Через день-другой отойдет. Должно быть, гульнул. По его виду я полагаю, он не
одной красотке помог отложить деньжат на почтенную старость.
Миссис Мейсон сидела у туалетного столика в китайском жакете, отороченном белым
мехом, и старательно подводила карандашом брови, но при этих словах мужа резко
обернулась.
- Ты что хочешь этим сказать, Лесли? Не хочешь же ты сказать, что он развлекался с
этими мерзкими француженками?
- Ну оставь, Винития. Для чего, по-твоему, он поехал в Париж?
- Посмотреть картины, повидать Саймона, ну, и просто съездить во Францию. Он же
еще мальчишка.
- Не говори глупости, Винития. Ему двадцать три года. Надеюсь, ты не думаешь, что он
девственник?
- Все мужчины омерзительны, вот что я думаю.
Голос ее сорвался, и, видя, что она не на шутку огорчилась, Лесли с нежностью
потрепал ее по плечу.
- Милая, ты же не хочешь, чтобы твой единственный сын был евнухом, правда?
Миссис Мейсон и сама не знала, смеяться ей или плакать.
- Да нет, наверно, не хочу,- хихикнула она.
Полчаса спустя Чарли, не в самом парадном смокинге, с особым удовольствием, сел за
стол в стиле чиппендейл с отцом в бархатном пиджаке, с матерью в свободного покроя
розовато-лиловом шелковом платье и с Пэтси, как и положено девице, в розовом шифоне.
Георгианское серебро, затененные свечи, кружевные салфеточки, купленные Винитией
Мейсон во Флоренции, хрусталь - все было красиво, но главное, так знакомо. Картины на
стенах, каждая со своей подсветкой, были вполне хорошие; и две горничные в аккуратной
коричневой форме прибавляли еще один штрих. Все рождало ощущение защищенности,
приятную уверенность, что внешний мир отсюда далек. Простая добротная пища
рассчитана на здоровый аппетит, от нее не потолстеешь. В камине электрический костер
с успехом изображает горящие поленья. Лесли Мейсон взглянул на меню.
- Вижу, ради возвращения блудного сына мы закололи жирного тельца,- сказал он,
лукаво посмотрев на жену.
- Ты хорошо ел в Париже, Чарли? - спросила миссис Мейсон.
- Вполне. Я, знаете ли, не ходил по шикарным ресторанам. Мы обычно ели в
ресторанчиках и в кафе Латинского квартала.
- А кто же это "мы"?
Чарли на миг замялся, покраснел.
- Да я обедал с Саймоном.
Был такой случай. Своим ответом он скрыл правду, но и не соврал. Миссис Мейсон
перехватила многозначительный взгляд мужа, но не обратила на него внимания; с нежной
любовью она все смотрела на сына, а тот, слишком бесхитростный, и не подозревал, что
родители пытаются проникнуть ему в душу, разгадать тайны, которые он, быть может, там
хранит.
- А картины какие-нибудь ты видел? - ласково поинтересовалась мать.
- Я был в Лувре. Мне очень понравился Шарден.
- Да что ты? - отозвался Лесли Мейсон. - По правде сказать, на меня он не производил
особого впечатления. Мне он всегда казался скучным. - Глаза весело блеснули, и он
сострил: - Между нами говоря, Шардену я предпочитаю Шарве. Он, по крайней мере,
современен.
- Твой отец просто невозможен, - снисходительно улыбнулась миссис Мейсон. -
Шарден очень добросовестный художник, один из мастеров восемнадцатого столетия, но,
разумеется, не из великих.
Однако им, в сущности, куда больше хотелось рассказать, как провели время они сами,
чем слушать рассказы Чарли. Праздник у кузена Уилфрида удался на славу, и они
вернулись домой такие усталые, даже не успели поужинать, сразу легли. По этому видно,
как они веселились.
- Пэтси сделали предложение, - сказал Лесли Мейсон.
- Интересно, правда? - воскликнула Пэтси. - К сожалению, бедняжке всего
шестнадцать лет, ну я ему и сказала, что хоть я и дурная женщина, но еще не пала так
низко, чтобы похищать младенцев из колыбели, и целомудренно поцеловала его в лоб и
пообещала быть ему сестрой.
Пэтси продолжала болтать, Чарли с улыбкой ее слушал, а миссис Мейсон
воспользовалась случаем повнимательней к нему присмотреться. Он и вправду очень
хорош собой, а бледность ему к лицу. Со странным чувством думала она о том, как он,
должно быть, нравился этим ужасным парижанкам; наверно, побывал в каком-нибудь их
мерзком заведении; как он, должно быть, всех очаровал, такой молодой, чистый,
обаятельный, рядом с толстыми, лысыми, гадкими стариками, к которым там привыкли!
Интересно, что за девушка его привлекла, была бы хоть молоденькая и хорошенькая,
говорят, мужчин привлекают женщины, похожие на их матерей. Уж наверно Чарли
восхитительный любовник; она невольно гордилась им; как же иначе, ведь он се сын, она
носила его под сердцем. Милый. До чего он бледный и усталый. Странные мысли
бродили в голове миссис Мейсон, этими мыслями она не поделилась бы ни с кем на
свете: она грустила и слегка ревновала, да, ревновала к девушкам, с которыми он спал, но
ощущала и гордость, да еще какую, ведь он сильный, красивый, настоящий мужчина.
Лесли прервал пустую болтовню Пэтси и мысли жены:
- Откроем ему наш замечательный секрет, Винития?
- Конечно.
- Только смотри, Чарли, никому ни слова. Это придумал кузен Уилфрид. Партии
необходимо подыскать теплое местечко для одного из бывших губернаторов Индии, и
Уилфрид решил уступить ему свое место, а в знак признательности его сделают пэром.
Что ты на это скажешь?
- Великолепно.
- Он, конечно, притворяется, что его это мало трогает, а сам рад-радешенек. И знаешь,
это и всем нам приятно. Ведь когда в семье есть пэр, это поднимает ее в глазах общества.
Занимаешь более высокое положение. А только подумать, с чего мы начинали...
- Довольно, Лесли,- миссис Мейсон показала глазами на служанок,- незачем нам в это
углубляться.- И когда после ее слов девушки вышли из столовой, прибавила: - У твоего
отца была страсть рассказывать всем и каждому о своем происхождении. По-моему,
пришло время понять: что было, то прошло. Не беда помянуть об этом среди людей
нашего крута, на их взгляд, есть особый шик в том, что дед был садовником, а бабка
кухаркой, но слугам об этом говорить незачем. Они только станут думать, будто мы им
ровня.
- Я своего происхождения не стыжусь. В конце концов, самые прославленные
английские роды начинали так же скромно, как мы. А мы разбогатели меньше, чем за сто
лет.
Миссис Мейсон и Пэтси встали из-за стола, а Чарли остался с отцом выпить бокал
портвейна. Лесли Мейсон рассказал ему, какой разгорелся спор в связи с тем, что кузен
Уилфрид получит титул. Не так-то легко найти подходящее имя, какого нет больше ни у
кого, так или иначе связанное с именем Уилфрида, и притом благозвучное.
- Я думаю, пора присоединиться к дамам,- сказал он, когда тема была исчерпана.-
Перед сном мама, наверно, захочет сыграть роббер.
Но, уже выходя из столовой, приостановился, положил руку на плечо сыну.
- У тебя утомленный вид, дружок. Ты, я полагаю, кутнул в Париже. Что ж, дело
молодое, этого следовало ожидать.- Он вдруг сконфузился.- Ну, да это не мое дело, есть
вещи, в которые отцу с сыном вдаваться незачем. Но и в самых добропорядочных семьях
случается всякое, и я что хочу сказать, если почувствуешь неладное, не смущайся, а сразу
же обратись к доктору. Старик Синнери принимал роды, когда ты появился на свет, так
что можешь его не стесняться. Он сама скромность и в два счета приведет тебя в порядок;
счет будет оплачен, и никаких вопросов он тебе задавать не станет. Вот все, что я хотел
тебе сказать, а теперь пойдем, мама заждалась.
Поняв, о чем толкует отец, Чарли покраснел как рак. Чувствовал, надо что-то сказать,
но так и не нашелся.
Когда они вошли в гостиную, Пэтси играла вальс Шопена, а потом мать попросила и
Чарли что-нибудь сыграть.
- Ты, наверно, ни разу не играл с тех пор, как уехал?
- Раз вечером играл на пианино в гостинице, но пианино было никудышное.
Он сел и опять заиграл ту пьесу Скрябина, которую он, по мнению Лидии, исполнил из
рук вон плохо, и, едва начав, вдруг вспомнил тот душный прокуренный подвал, куда она
его привела, и головорезов, с которыми он так подружился, и русскую певицу,
изможденную, смуглую, точно цыганка, с огромными глазами, ту, что так трагически,
самозабвенно пела буйные дикие песни. Сквозь ноты, которые он брал на клавиатуре, ему
слышался ее пронзительный, резкий и, однако, глубоко волнующий голос.
У Лесли Мейсона было чуткое ухо.
- Ты играешь эту пьесу не так, как раньше,- сказал он, когда Чарли поднялся с табурета.
- Не думаю. Разве?
- Да, с совсем иным чувством. Какая-то дрожь через нее проходит, и это очень
впечатляет.
- А мне больше нравится прежняя манера, Чарли. Сейчас ты в нее внес что-то
болезненное,- сказала миссис Мейсон.
Сели за бридж.
- Ну вот, все опять по-старому,- сказал Лесли.- С тех пор, как ты уехал, нам
недоставало нашего семейного бриджа.
У Лесли Мейсона была теория, что по тому, как человек играет в бридж, можно судить
о его характере, а поскольку сам себе он казался удальцом, человеком щедрым и
непосредственным, он объявлял больше взяток и беспечно удваивал ставки. Соблюдать
правила ему казалось не п
Закладка в соц.сетях
