Жанр: Классика
Рождественские каникулы
.... Раздался взрыв рукоплесканий.
- C'est La Marishka (это Маришка - фр.),- сообщил Чарли его хмельной приятель.-
Другой такой на свете нету. Она была любовницей одного комиссара, но Сталин велел его
расстрелять, и если бы она не сумела сбежать из России, он бы и ее велел расстрелять.
Женщина, сидящая по другую сторону стола, услышала его слова.
- Что за вздор ты несешь, Лулу,- крикнула она.- La Marishka до революции была
любовницей великого князя, это все знают, у нее на мильоны было бриллиантов, а
большевики все у ней отобрали. Она переоделась крестьянкой и сбежала.
Маришка была женщиной лет сорока, худая, мрачная, черты лица суровые, мужские,
смуглая кожа и огромные горящие глаза под черными, густыми, круто изогнутыми
бровями. Хриплым голосом во всю мощь легких она спела раздольную печальную песню,
и хотя Чарли не понял ни единого русского слова, его пробрала дрожь. Певице громко
хлопали. Потом она спела по-французски сентиментальную балладу - плач девушки по
возлюбленному, которого наутро ждет казнь, чем привела слушателей в неистовый
восторг. Напоследок она спела еще одну русскую песню, на сей раз веселую, и облик ее
уже не казался трагическим; теперь лицо ее дышало грубым, необузданным весельем и в
голосе сильном, резком звучало удальство; слушаешь, и кровь играет в жилах, и
радуешься, но и сердце щемит оттого, что за бесшабашным ликованьем таится отчаяние
напрасных слез. Чарли посмотрел на Лидию и поймал ее усмешливый взгляд. Он
добродушно улыбнулся. Эта суровая женщина извлекала из музыки что-то, что, как он
теперь понимал, было ему недоступно. Песня кончилась, опять раздался взрыв
рукоплесканий, но Маришка будто и не слышала, встала и направилась к Лидии. Они
заговорили по-русски. Лидия повернулась к Чарли.
- Она выпьет шампанского, если вы ее угостите.
- Ну конечно.
Чарли подозвал официанта и заказал бутылку шампанского, но тут же, поглядев на
шестерых соседей по столу, распорядился по-другому:
- Две бутылки и стаканы. Может быть, дамы и господа не откажутся выпить с нами.
Публика с благодарностью приняла предложение. Принесли шампанское, Чарли
наполнил стаканы, передал по кругу. Все чокались, не скупились на заздравные тосты
- Vive l'Entente Cordiale (да здравствуют страны согласия - фр.)
- A nos allies (за наших союзников - фр.)
Все развеселились, исполнились дружелюбия. Чарли блаженствовал. Но он ведь
пришел танцевать, и когда вновь заиграл оркестр, он поднял Лидию из-за стола. Скоро
танцевало уже много пар, и он заметил, сколько любопытных взглядов обращено на
Лидию; должно быть, всей честной компании стало известно, кто она такая; для этих
молодчиков и их подружек она представляла особый интерес, отчего Чарли почувствовал
себя не в своей тарелке Лидия же, казалось, даже не замечала их взглядов. Вскоре хозяин
тронул ее за плечо.
- Мне надо сказать вам словечко,- шепнул он.
Лидия высвободилась из рук Чарли и, отойдя с толстяком в сторону, стала его слушать.
Чарли видел, что она испугана. Тот, похоже, кого-то хотел ей показать - Чарли видел, она
повернула голову, но за теснящимися танцующими парами ей ничего не удалось увидеть,
и она прошла за хозяином в другой конец подвала. Казалось, она совсем забыла про
Чарли. Слегка раздосадованный, он вернулся к столу. Там удобно расположившиеся две
пары попивали его шампанское, они сердечно его приветствовали. Все уже держались без
церемонии и спросили, куда он подевал свою подружку. Он рассказал, что произошло.
Один из мужчин был невысокий крепыш с красной физиономией и роскошными усами.
Ворот распахнут, видна густо заросшая волосами грудь, да еще из-за удушающей жары он
снял пиджак, закатал рукава рубашки, и оказалось, выше локтя руки сплошь в татуировке.
С ним сидела девица, должно быть, лет на двадцать его моложе. Ее гладко прилизанные
черные волосы были разделены посредине пробором и собраны на затылке в узел, лицо -
точно белая маска - густо напудрено, губы ярко накрашены, щедро подведены глаза.
Крепыш подтолкнул ее локтем:
- Слышь, а чего б тебе не станцевать с англичанином? Ты ж пила его игристое, верно я
говорю?
- Я не против,- сказала она.
Танцуя, она так и льнула к Чарли. Она была сильно надушена, но не настолько, чтобы
не чувствовалось, что за ужином она ела что-то изрядно сдобренное чесноком. Она
зазывно улыбалась Чарли.
- До чего ж, видать, погряз в пороке наш красавчик-англичанин,- ворковала девица,
извиваясь всем своим гибким телом, в черном, но пыльном бархатном платье.
- Почему вы так думаете? - улыбался Чарли.
- Быть с женой Берже - это разве не порок?
- Она моя сестра,- весело отозвался Чарли.
Девица сочла это верхом остроумия и, когда оркестр умолк и они вернулись к столу,
повторила его слова в компании. Такой ответ всех позабавил, и волосатый крепыш
Слепнул Чарли по спине.
- Farceur, va (ну и шутник - фр.).
Чарли вполне устраивало, что его принимают за шутника Успех был приятен. Он
понимал, что как любовник жены знаменитого убийцы он тут и сам вроде важной
персоны. Они подбивали его прийти еще разок.
- Только приходите один,- сказала девица, с которой он перед тем танцевал.
- Мы подберем вам девчонку. На кой вам якшаться с этими русскими? Французское
вино - вот вам что надо.
Чарли заказал еще бутылку шампанского. Он ничуть не пьянел, но был весел. Он вовсю
наслаждался жизнью. Когда вернулась Лидия, он болтал и смеялся со своими новыми
приятелями, будто был знаком с ними целую вечность. Следующий танец он танцевал с
ней. Он заметил, что мысли ее далеко, и слегка встряхнул ее.
- Вы где-то витаете.
Она засмеялась.
- Извините. Я устала. Давайте уйдем.
- Вы расстроены, что-нибудь случилось?
- Нет, но уже поздно, и жара немыслимая.
Обменявшись дружескими рукопожатиями с новыми знакомыми, они вышли и сели в
такси. Лидия в изнеможении откинулась на спинку сиденья. Чарли, ублаготворенный,
разнеженный, взял Лидию за руку. Ехали в молчании.
Они легли, и уже через несколько минут по ровному дыханию Лидии Чарли понял, что
она уснула. А ему не спалось, слишком он был взбудоражен. Он так славно провел вечер,
и приятное оживление не проходило. Какое-то время он перебирал все в уме и усмехался,
представляя, как распишет этот вечер своим домашним. Он зажег свет, собираясь
почитать. Но стихи Блейка не шли ему сейчас на ум. Беспорядочные воспоминания
проносились в голове. Он погасил свет и задремал, но скоро проснулся. Его снедало
желание. Он слышал спокойное дыхание спящей в соседней стели женщины, и странное
чувство шевельнулось у него в душе. Если не считать тот первый вечер в S rail, Лидия не
вызывало в нем ничего, кроме жалости и доброты. Как женщина она нисколько его не
привлекала. Он видел ее несколько дней подряд с утра до ночи, и теперь она не казалась
ему даже просто хорошенькой; ему не нравилось ее широкое скуластое лицо и то, как
неглубоко сидели в орбитах ее неяркие глаза; иногда он находил ее просто дурнушкой.
Несмотря на жизнь, которую она сама для себя избрала (по мотивам нелепым и
противоестественным) от нее веяло немыслимой благопристойностью, убивающей всякие
фривольные мысли. Да и ее равнодушие к плотской близости замораживало. Мужчины,
которые за деньги пользовались ею ради удовольствия, вызывали в ней презренье и
гадливость. Страстно любя Робера, она отрешилась от каких-либо иных привязанностей, и
это убивало желание. Но кроме всего прочего, она и сама по себе не слишком нравилась
Чарли; иногда она бывала угрюма, почти всегда равнодушна; все его знаки внимания
принимала как должное; да, конечно, она ничего не просит, однако было бы приятно
дождаться от нее пусть не благодарности, но хоть намека на то, что она замечает, как он
ради нее старается. И уж не водит ли она его за нос, как последнего дурня? Если Саймон
сказал правду и она зарабатывает в публичном доме, чтобы помочь Роберу бежать с
каторги, значит, она попросту отъявленная лгунья; от мысли, что у него за спиной она
потешается над его простодушием, его бросило в жар. Нет, нисколько он ею не
восхищался и чем больше о ней думал, тем меньше она ему нравилась. И однако сейчас
его охватило такое неодолимое желание, что казалось, он вот-вот задохнется. Она вдруг
представилась ему не такой, какой он видел ее каждый день, бесцветной, будто
учительница в воскресной школе, но той, какую увидел впервые, в широких турецких
шальварах и голубом тюрбане, осыпанном звездочками, нарумяненную, с накрашенными
ресницами; ему виделась ее тонкая талия, чистая, нежная медового цвета кожа и
маленькие упругие груди с розовыми сосками. Он беспокойно ворочался в постели. Не
мог он совладать с желанием. Что за пытка. В конце концов, это несправедливо, он
молодой, сильный, нормальный мужчина, отчего ж ему не развлечься, когда подвернулся
случай? Ведь для того она тут и есть, она сама так сказала. Пускай сочтет его грязной
свиньей, что из того? Он обошелся с ней как нельзя лучше, заслужил же он хоть что-то. Ее
спокойное, едва слышное дыхание странно возбуждало, и сам он задышал чаще. Ему уже
чудилось, как он прильнул губами к ее нежным губам, ощущает в ладонях ее маленькие
груди, в объятиях - ее гибкое тело, прижимается длинными ногами к ее ногам. Он зажег
свет в надежде, что она проснется, и встал с постели. Склонился над Лидией. Она лежала
на спине, скрестив руки на груди, словно каменное изваяние на саркофаге; из-под
сомкнутых век струились слезы, рот искривлен скорбью. Она плакала во сне. Сейчас она
совсем как ребенок, и на лице по-детски безысходное отчаяние, ведь ребенок не знает,
что горе пройдет, как проходит все остальное. У Чарли перехватило дыхание. Было
нестерпимо видеть спящую такой несчастной и его захлестнула жалость, напрочь смывая
и страсть, и желание. Весь день Лидия была весела, приветлива, охотно поддерживала
разговор, и ему казалось, ее хотя бы ненадолго отпустила боль, которая, он сознавал,
затаилась в глубине ее души; но во сне боль вернулась, и как же хорошо он понимал, что
за горькие сны ее мучат. Он глубоко вздохнул. Но спать уже совсем не хотелось, о том,
чтобы опять лечь в постель, и думать было тошно. Чарли повернул абажур так, чтобы свет
не беспокоил Лидию, и, подойдя к столу, набил и разжег трубку. Потом отодвинул
тяжелую занавесь на окне, сел и посмотрел во двор. Двор был темный, светилось лишь
одно окно, и это выглядело зловеще. Быть может, там кто-то болен или просто вот так же
не может уснуть и невесело размышляет над запутанностью жизни. А может, мужчина
привел к себе женщину, и, утолив страсть, они довольные лежат в объятиях друг друга.
Чарли закурил. Он был угнетен и подавлен. Ни о чем не думалось. И наконец он опять лег
и уснул.
9
Проснулся он оттого, что горничная внесла утренний кофе. В первую минуту он забыл
все, что было ночью.
- До чего же крепко я спал,- сказал он, протирая глаза.
- Прошу прощенья, но уже половина одиннадцатого, а в половине двенадцатого у меня
деловая встреча,- отозвалась Лидия.
- Ну что вы. Сегодня мой последний день в Париже, глупо было бы его проспать.
Горничная принесла два завтрака на одном подносе, и Лидия велела отдать его Чарли.
А сама надела халат, села в изножье его кровати и прислонилась к спинке. Налила кофе,
разрезала пополам булочку и намазала его половинку маслом.
- Я смотрела на вас спящего,- сказала она.- Вы так славно спите, будто зверек или
ребенок, так глубоко, покойно, отдыхаешь, даже просто глядя на вас
И тут он вспомнил.
- Боюсь, вы не очень хорошо провели ночь.
- Еще как хорошо. Спала как убитая. Понимаете я отчаянно устала. Вот за что я вам
особенно благодарна - мне чудесно спалось все эти ночи. Меня ужасно мучают сны. А
здесь мне ни разу ничего не снилось, я спала совсем спокойно. А ведь я думала, мне уже
никогда так не спать.
Чарли знал, прошлая ночь не обошлась без снов, и знал что за сны ей снились. Она их
не помнила. Он избегал на нее смотреть. И неприятно, и страшно, и жутко было думать,
что, когда человек погружается в бессознательное состояние, его живая, мучительная
жизнь может продолжаться, жизнь настолько реальная, что слезы текут ручьями и
гримаса горя искажает рот, и, однако, проснувшись, он ничего не помнит. Чарли
поежился от внезапно мелькнувшей мысли. Он не сумел бы точно ее выразить, а если бы
это удалось, пожалуй, спросил бы себя:
- Кто же мы в сущности такие? Что мы знаем о себе? А бессознательная наша жизнь,
она что, не такая подлинная, как та, которой мы живем наяву?
Очень странно и сложно все это. Похоже, жизнь совсем не так проста, как казалось
прежде, похоже, у людей, которых, как мы полагали, мы хорошо знаем, есть тайны, о
существовании которых они и сами не ведают. Чарли внезапно подумалось, что люди
беспредельно загадочны. Одно несомненно, ты ни о ком ничего не знаешь.
- Что у вас за встреча? - спросил он скорее не из любопытства, а просто чтобы что-то
сказать.
Прежде чем ответить, Лидия закурила сигарету.
- Марсель, тот толстяк, хозяин ресторанчика, где мы были вчера вечером, познакомил
меня с двумя людьми, и я договорилась встретиться с ними сегодня утром в Палетт. Вчера
в этой толчее нам не удалось поговорить.
- Вот как!
Сдержанность не позволила ему спросить, что это за люди.
- Марсель поддерживает связь с Кайенной и Сен-Лораном. Он часто получает оттуда
вести. Поэтому мне и хотелось туда пойти. Они на прошлой неделе бросили якорь в СенНазере.
- Кто? Эти двое? Они беглые каторжники?
- Нет. Они отбыли свой срок. За их проезд заплатила Армия спасения. Они знают
Робера.- Она на миг запнулась.- Если хотите, можете пойти со мной. У них нет денег. Они
будут благодарны, если вы им немножко дадите.
- Хорошо. Я бы пошел.
- Они, кажется, вполне приличные ребята. Одному, должно быть, не больше тридцати.
Марсель говорит, он был осужден да то, что убил человека прямо в кухне ресторана, где
он работал поваром. А за что судили другого, не знаю. Подите-ка примите ванну.- Она
прошла к туалетному столику и посмотрелась в зеркало.- Странно, отчего у меня опухли
веки. Вид такой, будто я плакала, а ведь ничего такого не было, вы же знаете.
- Верно, уж очень накурено было в ресторане. Господи, там же так надымили - не
продохнешь.
- Я позвоню, чтобы принесли лед. А потом минут пять побудем на свежем воздухе, и
все пройдет.
Когда они вошли в Палетт, там было пусто. Те, кто поздно завтракал, уже выпили кофе
и ушли, а время предобеденного аперитива еще не настало. Лидия и Чарли сели в уголке у
окна, чтобы можно было смотреть на улицу. Прождали несколько минут.
- Вот они,- сказала Лидия.
Чарли глянул из окна, увидел идущих мимо двух мужчин. Они заглянули в окно, чуть
помешкали и прошли дальше, потом вернулись; Лидия улыбнулась им, но они не
обратили на нее внимания; постояли, посмотрели вдоль улицы в одну сторону, в другую,
потом неуверенно - на кафе. Похоже, они не решались войти. Оба держались робко,
словно старались быть понезаметней. Они перекинулись несколькими словами, и тот, что
помоложе, торопливо и тревожно оглянулся. Второй вдруг решился и пошел к дверям. Его
приятель поспешил следом. Они вошли, и Лидия помахала им рукой и улыбнулась. Они
по-прежнему словно не замечали ее. Украдкой огляделись, будто проверяя, не грозит ли
какая опасность, потом подошли, один глядя в пол, другой в сторону. Лидия пожала им
руки, представила Чарли. Они, видно, ждали, что она будет одна, и присутствие спутника
их смутило. Они посмотрели на Чарли подозрительно. Лидия объяснила, что он
англичанин, ее приятель, на несколько дней приехал в Париж. Чарли, стараясь
улыбнуться возможно приветливее, протянул руку; один за другим они вяло ее пожали.
Казалось, им вовсе нечего сказать. Лидия пригласила их присаживаться и спросила, что
им заказать.
- Чашку кофе.
- А есть что-нибудь будете?
Старший смущенно улыбнулся приятелю.
- Пирожное, если можно. Парнишка сластена, а там, откуда мы приехали, этим не
баловали.
Говоривший был чуть ниже среднего роста. Лет, должно быть, сорока. Второй -дюйма
на три выше и лет, наверно, на десять моложе. Оба очень тощие Оба при воротничках и
при галстуках, в грубошерстных костюмах, один в серо-белую клетку, другой в темнозеленом,
но костюмы плохо сшиты и сидели мешковато. Обоим было явно не по себе в
этом одеянии. Старший, хоть и невысок ростом, был крепок и ладно скроен; изжелтабледная
физиономия изрезана морщинами. Вид решительный. Лицо второго такое же
бледное, бескровное, но туго натянутая кожа гладкая, без морщин, он выглядел совсем
больным. Было у них и еще одно общее свойство: глаза у обоих казались неестественно
большими, и когда они обращали на вас взгляд, они будто смотрели не на вас, а, уставясь
как сумасшедшие куда-то вдаль, вглядывались во что-то, что внушало им ужас.
Мучительно это было. Поначалу они робели, а поскольку Чарли тоже робел, хотя, желая
проявить дружелюбие, угощал их сигаретами, а Лидия, казалось, не видела нужды в
словах и довольствовалась тем, что не сводила с них глаз, все сидели молча. Но она
смотрела на этих двоих с таким ласковым участием, что молчание никого не смущало.
Официант принес кофе и тарелку с пирожными. Старший повертел пирожное в руках, а
второй ел с жадностью, то и дело украдкой бросая на приятеля трогательные удивленновосхищенные
взгляды.
- Мы как очутились одни в Париже, мы первым делом махнули в кондитерскую, и
парнишка уплел подряд шесть шоколадных эклеров. Но это ему не прошло даром.
- Ага,- серьезно сказал второй.- Мы только вышли на улицу, и меня стошнило. Живот
мой к этому не приучен, вот какое дело. Но эклеры того стоили.
- Вас там очень плохо кормили?
Старший пожал плечами.
- Триста шестьдесят пять дней в году мясо. Скоро перестаешь это замечать. Да еще,
если ведешь себя по правилам - а правила лучше не нарушать,- дают сыр и немного вина.
Конечно, когда отбарабанил срок и тебя освободили, тут дело хуже. В тюрьме и харч, и
крыша над головой, а на свободе крутись как знаешь.
- Мой друг не понимает,- сказала Лидия.- Объясните ему. У них в Англии по-другому.
- А оно вот как. Приговорили тебя на срок восемь, десять, пятнадцать, двадцать лет
отсидки, а свое оттрубил - ты lib r (освобожденный - фр.). И должен оставаться в колонии
еще столько лет, на сколько был осужден. Работу найти трудно. У lib r s дурная слава, и
никому неохота их нанимать. Правда, могут дать участок земли, и, пожалуйста,
обрабатывай, да ведь не всякий сумеет. Столько лет просидел в тюрьме, да выполнял
приказы охранников, да половину времени вовсе ничего не делал, вот и отвыкаешь
мозгами шевелить; а еще малярия, глисты, никаких сил не остается. Большинство
получают работу, только когда приходит пароход, малость подрабатывают на разгрузке.
Lib r спит на базаре, пьет рафию, если подвернулся случай, да голодает, ничего другого
ему не остается. Мне повезло. Понимаете, я по профессии электрик, хороший электрик,
свое дело знаю лучше некуда, стало быть, человек нужный. Вот и жилось мне неплохо.
- На сколько вас осудили? - спросила Лидия.
- Всего на восемь лет.
- А за что?
Он слегка пожал плечами, с неодобрительной улыбкой глянул на Лидию.
- Дурь, мальчишество. Бывает, по молодости попадешь в скверную компанию, слишком
много пьешь, а там, глядишь, что-то случается и потом всю жизнь за это расплачиваешься.
Мне тогда было двадцать четыре, а теперь сорок. Лучшие свои годы провел в этом аду.
- Он мог бы выбраться раньше, да не захотел, - сказал младший.
- Вы хотите сказать, мог сбежать? - спросила Лидия.
Чарли быстро испытующе взглянул на нее, но ничего не прочел по ее лицу.
- Сбежать? Нет, это дурацкая затея. Сбежать всегда можно, а вот выбраться на свободу
мало кому удалось. Куда денешься? В заросли? Лихорадка, дикие звери, голод, а еще
туземцы, схватят тебя, за поимку ведь заплатят. Многие пробовали бежать. Понимаете,
бывает, человек сыт по горло, все опостылело, еда, приказы, физиономии всех
каторжников, ну и подумает, все будет лучше, чем такая жизнь, а выдержать не сможет:
такие, если не помрут от голода или болезни, попадаются туземцам или сами сдаются; и
тогда два одиночки, а то и больше, и надо быть здоровенным парнем, не то сломаешься.
Раньше, когда голландцы строили железную дорогу, было проще, перебрался через реку, и
тебя берут на работу, а теперь дорога построена и рабочие им уже без надобности. Они
тебя схватят и отправят обратно. Но даже и тут приходилось рисковать. Был там один
таможенник, он обещал переправить тебя через реку, был у него свой тариф.
Договоришься встретиться с ним ночью где-нибудь в джунглях, а придешь, он возьмет да
и застрелит тебя и опустошит карманы. Говорят, покуда его не поймали, он человек
тридцать погубил. Кое-кто ушел морем. Человек шесть сговорятся и подобьют какогонибудь
lib r купить жалкое суденышко. Трудное это плавание, без компаса, безо всего, и
ведь не знаешь, когда налетит шторм; если куда приплывут, это скорей везенье, а не
уменье. И опять же, куда деваться? Венесуэла их больше не принимает, а высадятся они
там, их - в тюрьму и отправляют обратно. Высадятся в Тринидаде, власти подержат их
неделю, снабдят продуктами, даже лодку дадут, если ихняя не годится для морского
плавания, и отправляют в море, а плыть-то некуда. Нет, бежать и пробовать глупо.
- Но ведь, бывает, удается людям,- сказала Лидия.- Этот вот доктор, как же его имя?
Говорят, он практикует где-то в Южной Америке и живет неплохо.
- Да, с деньгами иной раз и удается бежать, только если не на островах, а в Кайенне
или в Сен-Лоране. Можно сговориться со шкипером бразильской шхуны, он подберет тебя
в море и, если он честный парень, высадит где-нибудь на берегу, где ты будешь в полной
безопасности. А жулик возьмет у тебя деньги да вышвырнет тебя за борт. Но он теперь
стребует двенадцать тыщ франков, а значит, денег надо вдвое больше,- lib r , который
передаст их шкиперу, за посредничество берет половину. А потом ведь не высадишься в
Бразилии без гроша в кармане. Надо иметь по крайности тридцать тыщ франков, а у кого
они есть?
Лидия задала еще один вопрос, и опять Чарли бросил на нее пытливый взгляд.
- Но как можно быть уверенным, что lib r передаст деньги?
- А никак. Бывает, и не передает, но тогда ему рано или поздно всадят нож в спину, и
он хорошо знает, начальство не станет особо беспокоиться, если однажды утром какогото
там lib r найдут мертвым.
- Ваш приятель сказал, вы могли уехать раньше, но не уехали. Что это значит?
Коротышка неодобрительно пожал плечами.
- Я сумел стать полезным человеком. Комендант был порядочный малый, и он видел, я
хороший работник и честный. Они скоро поняли, меня можно оставлять в доме одного,
если надо что-то там сделать, и я ничего не трону. Он выхлопотал для меня разрешение
вернуться во Францию, когда мне оставалось еще жить там два года как lib r .- Он
трогательно улыбнулся другу.- Но не хотел я оставлять этого негодника. Знал, без меня он
попадет в переплет.
- Верно,- сказал младший.- Я всем ему обязан.
- Он, когда вышел, совсем был сосунок. Его койка стояла рядом с моей. Днем держался
совсем неплохо, а по ночам плакал и звал мамашу. Мне жалко его было. Сам не знаю, как
это вышло, а только привязался я к нему. Парнишка совсем растерялся среди тамошней
братии, и пришлось мне за ним приглядывать. Кой-кто стал было его донимать, один
алжирец не давал ему проходу, но я его проучил, и тогда все оставили парнишку в покое.
- А как вы его проучили?
На лице коротышки появилась такая веселая, озорная ухмылка, что он вдруг сразу
помолодел на десять лет.
- Ну, понимаете, там можно заставить себя уважать, только если умеешь владеть
ножом. Я вспорол ему брюхо.
У Чарли перехватило дыхание. Это было сказано так просто, он с трудом поверил
своим ушам.
- Понимаете, с девяти до пяти мы заперты в общей спальне, и надзиратели туда не
заходят. Сказать по правде, им это может стоить жизни. Если утром кого-нибудь находят
с дыркой в животе, начальство не задает вопросов, знает, правды ему все равно не скажут.
Так что, понимаете, я вроде чувствовал себя в ответе за парнишку. Надо было всему его
научить. У меня голова на плечах, и я скоро сообразил, хочешь жить легко, от тебя только
одно требуется: делай, как тебе велят, и будь тише воды ниже травы. Не справедливость
на свете правит, а сила, а сила у него, у начальства; в один прекрасный день власть,
может, будет у нас, у рабочего люда, тогда мы этим буржуям покажем, почем фунт лиха, а
до тех пор надо подчиняться. Этому я его и учил, а еще своему делу, и теперь он почти
такой же классный электрик, как я.
- Теперь нам только надо найти работу,- сказал младший.- Чтоб работать вместе.
- Мы через такое вместе прошли, нам теперь расставаться нельзя. Понимаете, у меня
кроме него никого. Ни матери, ни жены, ни ребятишек. Была мать, да померла, а жену и
ребятишек потерял, когда попал в эту историю. Женщины суки. А если никого не
любишь, трудно на свете.
- А я, кто у меня? Мы вдвоем, это уж навсегда.
Было что-то очень трогательное в дружбе этих двух бедолаг. Чарли пришел в волнение
и даже сам смутился; сказать бы им, что их дружба прекрасна, замечательна, но никогда
ему не произнести такие непривычные слова. Зато Лидия ничуть не смущалась.
- Не знаю, много ли найдется людей, кто ради друга остался бы в этом аду на два
долгих года, если мог уехать.
Коротышка фыркнул.
- Знаете, там время - прямая противоположность деньгам: там каждый грош - событие,
а прорва времени считай ничто. Шесть су хранишь, будто целое богатство, а два года - про
них и говорить-то не стоит.
Лидия тяжело вздохнула. Ясно было, о чем она думает.
- Берже там не очень надолго?
- Пятнадцать лет.
Все помолчали. Видно было, с каким трудом Лидия пытается справиться с волнением,
но когда она заговорила, голос ее дрогнул.
- Вы его видели?
- Да. Я с ним разговаривал. Вместе в больнице лежали. Я лег, чтоб мне вырезали
аппендикс, думал, вернусь во Францию, и не ровен час придется вырезать, на что это мне.
А Берже работал на строительстве дороги из Сен-Лорана в
...Закладка в соц.сетях
