Жанр: Классика
На горах 2
...ушевать, а если слов не слушался, так пускали в ход палки и
кулаки. Иные работники, особенно дальние, после расчета Христом богом молили оставить их
при смолокуровском доме за какую угодно плату, даже из одного хлеба. Чубалов соглашался, и
эти работники были полезнее других, они сделались бдительными и верными стражами
осиротелого дома. А это было нелишнее. Не раз были попытки подкопаться под какую-нибудь
смолокуровскую постройку, где лежало мало-мальски ценное. Охотников до чужбинки в том
городке, где жил покойный Марко Данилыч, было вдоволь, и потому Герасим Силыч по ночам
в доме на каждой лестнице клал спать по нескольку человек, чтоб опять ночным делом не
забрался в покои какой-нибудь новый Корней Прожженный.
Тихо, бесшумно шла новая Дунина жизнь, хоть и было ей тоскливо, хоть и болела она
душою от скучного одиночества. С нетерпеньем ждала она тех дней, когда заживет под одном
кровлей с сердечным своим другом Аграфеной Петровной.
Дни и ночи рук не покладаючи Герасим Силыч работал над устройством смолокуровских
дел. Они шли успешно: кусовые и косные, реюшки и бударки, строенные на пристани, бечева,
ставные сети, канаты и веревки, напряденные весной и летом, проданы были хоть и не вовремя,
хоть и по низкой цене, но все-таки довольно выгодно. Лес, на пристани заготовленный на два
года, был продан дороже, чем обошелся он Марку Данилычу.
Приехал с Унжи Никифор, хорошо уладивши тамошние дела. За унженские дачи в свое
время дешево Марко Данилыч заплатил промотавшемуся их барину. Не один год вырубал он
десятин по сотне и сплавлял лес на пристани свою и нижегородскую; к тому ж и Корней
Евстигнеич, будучи на Унже, не клал охулки на руку, а все-таки Никифор Захарыч,
распродавши дачи по участкам, выручил денег больше, чем заплатил Марко Данилыч при
покупке леса. С домом оставалось только развязаться, тогда бы и дело с концом, но продать
большой дом в маленьком городке не лапоть сплести.
Из местных обывателей не было такого, кто бы мог купить смолокуровский дом, даже и с
долгой рассрочкой платежа, а жители других городов и в помышленье не держали покупать тот
дом, у каждого в своем месте от отцов и дедов дошедшая оседлость была, - как же оставлять
ее, как менять верное на неверное? Старым, насиженным местом русский человек паче всего
дорожит - не покинет он дома, где родились и сам и его родители, не оставит места, где на
погосте положены его дедушки, бабушки и другие сродники. Внаймы смолокуровского дома
сдать было некому - у каждого купца, у каждого мещанина хоть кривенький домишко, да
есть, - у чиновных людей, что покрупнее, были свои дома, а мелкая сошка перебивалась на
маленьких квартирках мещанских домов - тесно там, и холодно, и угарно, да делать нечего -
по одежке протягивай ножки. А главное дело в том, что по всему городку ни у кого не было
столько денег, чтоб купить смолокуровский дом, красу городка, застроенного ветхими
деревянными домишками, ставленными без малого сто лет тому назад по воле Екатерины,
обратившей ничтожное селенье в уездный город. Вот уж семьдесят лет, как тот городок ни разу
дотла не выгорал, - оттого и строенье в нем обветшало.
Носились слухи по городу, что молодая наследница Марка Данилыча для того распродает
все, что хочет уехать на житье за Волгу. Одни верили, другие не давали веры: "Зачем, -
говорили они, - такой молоденькой и богатой невесте забиваться в лесную глушь. Там и
женихов-то подходящих нет - одно мужичье: дровосеки да токари, красильщики да
валяльщики". Раннюю продажу лодок и прядильного товара тем объясняли, что неумелой
девушке не под стать такими делами заниматься, но в продажу дома никто и верить не хотел.
Поверили только к Сергиеву дню, когда настали "капустки". В то время по всем городкам, по
всем селеньям в каждом доме на зиму капусту рубят, к зажиточным людям тогда вереницами
девки да молодки с тяпками (Тяпка - малый, заостренный, круглый и острый заступ,
употребляемый при рубке капусты.) под мышками сбираются. А ребятишкам и числа нет, дела
они не делают, зато до отвала наедаются капустными кочерыгами. Шум, визг, крики разносятся
далеко, а девицы с молодицами, стоя за корытами, "Матушку капустку" поют:
Я на камешке сижу,
Я топор в руках держу,
Изгородь я горожу.
Ой люли, ой люли,
Изгородь я горожу.
Я капусту сажу,
Я все беленькую,
Да кочанненькую.
Ой люли, ой люли,
Да кочанненькую.
У кого капусты нет -
Просим к нам в огород,
Во девичий хоровод.
Ой люли, ой люли,
Во девичий хоровод.
Пойдем, девки, в огород
Что по белую капустку
Да по сладкий кочешок.
Ой люли, ой люли,
Да по сладкий кочешок.
А капустка-то у нас
Уродилась хороша,
И туга, и крепка, и белым-белешенька.
Ой люли, ой люли,
И белым-белешенька.
Кочерыжки - что твой мед,
Ешьте, парни, кочерыжки -
Помните капустки.
Ой люли, ой люли,
Помните капустки.
Отчего же парней нет,
Ай зачем нет холостых
У нас на капустках?
Ой люли, ой люли,
У нас на капустках?
Возгордились, взвеличались
Наши парни молодые,
Приступу к ним нет.
Ой люли, ой люли,
Приступу к ним нет.
А в торгу да на базаре,
По всем лавкам и прилавкам
Не то про них говорят.
Ой люли, ой люли,
Не то про них говорят.
Вздешевели, вздешевели
Ваши добры молодцы,
Вся цена им - кочешок.
Ой люли, ой люли,
Вся цена им кочешок.
Ноне девять молодцов
За полденьги отдают
И дешевле того.
Ой люли, ой люли,
И дешевле того.
Тяпи, тяпи, тяп!..
Тяпи, тяпи, тяп!..
Ой, капуста белая,
Кочерыжка сладкая!
Звонко разносится веселый напев капустной песни, старой-престарой. Еще с той поры
поется она на Руси, как предки наши познакомились с капустой и с родными щами. Под напев
этой песни каждую осень матери, бабушки и прабабушки нынешних девок и молодок рубили
капусту. Изо всех домов далеко раздается нескончаемый стук тяпок, а в смолокуровском такая
тишь, что издали слышно, как на дворе воробьи чирикают. Бывало, к пристани Марка
Данилыча лодок по десяти с капустой приходило - надо было ее на зиму заготовить, достало
бы на всех рабочих, а теперь смолокуровские лодки хоть и пришли, но капуста без остатка
продана была на базаре. Тут только уверились горожане, что смолокуровские заведения в
самом деле закрываются и молодая хозяйка переселяется с родины в иное место.
В то время как рубили капусту, подошел двадцатый день по смерти Марка Данилыча, и к
Дуне приехал Патап Максимыч с Аграфеной Петровной и с детьми ее. Похожий на пустыню
смолокуровский дом огласился детскими кликами, беготней и играми, и Дуня повеселела при
своей сердечной Груне.
В полусорочины (Полусорочины - двадцатый день после смерти.) Герасим Силыч
отправил в доме канон за единоумершего, потом все сходили на кладбище помолиться на
могилке усопшего, а после того в работных избах ставлены были поминальные столы для
рабочих и для нищей братии, а кроме того, всякий, кому была охота, невозбранно приходил
поминать покойника. На другой же день поминовенья начались сборы в путь-дорогу. Одна
Дарья Сергевна была недовольна решеньем переехать за Волгу: сильна в ней была
привязанность к дому, где она молодость скоротала и почти до старости дожила. Патап
Максимыч больше всего заботился, чтобы как-нибудь дом сбыть с рук. Узнавши, что
присутственные места в городке до того обветшали, что заниматься в них стало невозможно, он
вступил в переговоры с начальством, чтобы наняли смолокуровский дом, ежели нет в казне
денег на его покупку. Городничий рассчитал, что в том доме, опричь помещения
присутственных мест, может быть и для него отделана хорошая даровая квартира, и потому
усердно стал хлопотать о найме. Патап Максимыч, будучи с Дуней один на один, сказал ей про
то.
- Знаете ли, что я придумала? - выслушав Чапурина и немного помолчавши, сказала
она. - Не надо бы дома-то продавать, лучше внаймы отдать на короткий срок, на год, что ли, а
не то и меньше.
- Что ж это тебе вздумалось? - спросил Патап Максимыч.
- А помните, как мы разбирали тятенькин сундук и нашли бумагу про дядюшку Мокея
Данилыча? - сказала Дуня. - Ежели, бог даст, освободится он из полону, этот дом я ему
отдам. И денег, сколько надо будет, дам. Пущай его живет да молится за упокой тятеньки.
- Добрая душа у тебя, добрая, - ласково улыбаясь, сказал ей Патап Максимыч. -
Значит, дом внаймы отдавать только на год?
- Как уж там рассудите, - отвечала Дуня. - А как думаете, скоро ли дядя воротится из
полону?
- Не ближе лета. Поглядим, что оренбургский татарин напишет, а ответа от него до сих
пор еще нет, - сказал Патап Максимыч. - Схожу-ка я теперь к городничему да потолкую с
ним о найме дома на год. Да вряд ли он согласится на такое короткое время, - дело же ведь не
его, а казенное.
- Так вовсе не отдавать, - быстро промолвила Дуня. - Караульщиков можно нанять.
Герасима Силыча попросить, не согласится ли он пожить здесь до дяди.
- Хорошо, - молвил Чапурин, но все-таки пошел к городничему.
Только что вышел он из Дуниной комнаты, вошла Аграфена Петровна.
- С приезда не удавалось еще мне поговорить с тобой с глазу на глаз,сказала она
Дуне. - Все кто-нибудь помешает: либо тятенька Патап Максимыч, либо Герасим Силыч, либо
Дарья Сергевна, а не то ребятишки мои снуют по всем горницам и к тебе забегают.
- Что ж? Пусть их побегают, здесь просторно играть им, - молвила Дуня. И, зорко
поглядевши в глаза приятельнице, сказала:
- По глазам вижу, Груня, что хочется тебе что-то сказать мне. К добру али к худу будут
речи твои?
- Каково почтешь, - ответила Аграфена Петровна, тоже улыбаясь.По-моему, кажется
бы, к добру, а впрочем, как рассудишь.
- Что ж такое? - немного смутившись, спросила Дуня. Догадывалась она, о чем хочет
вести с ней речь приятельница.
- Два раза виделась я с ним у Колышкиных, - сказала Аграфена Петровна.Как за Волгу
отсюда ехали да вот теперь, сюда едучи. С дядей он покончил, двести тысяч чистоганом с него
выправил, в Казани жить не хочет, а в Нижнем присматривает домик и думает тут на хозяйство
сесть.
- Что ж он? - вся потупившись, спросила Дуня.
- Ничего. Жив, здоров, - отвечала Аграфена Петровна. - Про тебя вспоминал. Ни
слова Дуня. - Тоже тоскует, как и тогда у нас в Вихореве,немного помолчав, сказала Аграфена
Петровна. - Тоскует, плачет; смертная ему охота хоть бы глазком поглядеть на ту, что с ума
его свела, не знает только, как подступиться... Боится.
- Так и сказал? - чуть слышно промолвила Дуня.
- Так и сказал, - ответила Аграфена Петровна. - Терзается, убивается, даже рыдает
навзрыд. "Один, говорит, свет, одна услада мне в жизни была, и ту по глупости своей потерял".
В последний раз, как мы виделись, волосы даже рвал на себе... Да скажи ты мне, Дуня, по
истинной правде, не бывало ль прежде у вас с ним разговоров о том, что ты ему по душе
пришлась? Не сказывал ли он тебе про свои намеренья?
- Нет, - ответила Дуня, - ни он мне, ни я ему словечка о том не сказала. Он не
заговаривал, так как же я-то могла говорить? Мое дело девичье. Тогда же была я такая еще, что
путем и не понимала своих чувств. А когда узнала, что уехал он к Фленушке, закипело мое
сердце, все во мне замерло, но я все-таки затаила в себе чувства, никому виду не подала, тебе
даже не сказала, что у меня сталось на сердце... А тут эта Марья Ивановна подвернулась.
Хитрая она - сразу обо всем догадалась. Лукавыми словами завлекла она меня в ихнюю веру,
и я была рада. У них вечное девичество в закон поставляется, думать про мужчин даже
запрещается, а я была тогда им так много обижена, так ненавидела его, всякого зла и несчастья
желала ему, оттого больше и предалась душою фармазонской вере... Когда же образумилась и
познала ихние ложь и обманы, тогда чаще и чаще он стал вспоминаться мне. Голос его даже
слыхала, призрак его видела. И с той поры стала сердцем по нем сокрушаться, жалеть (Жалеть
- в простонародье любить.) его.
- И он тебя жалеет, и он по тебе сокрушается, - тихонько молвила Аграфена
Петровна. - С того времени сокрушается, как летошний год уехал в скиты. Так говорил он в
последнее наше свиданье и до того такие же речи не раз мне говаривал... Свидеться бы вам да
потолковать меж собой.
- Нет! Как можно! - покрасневши вся, молвила Дуня. - Не бросаться же к нему на
шею.
- Вестимо, на шею не бросаться, а не мешает самой тебе узнать, как он по тебе
сокрушается, особенно теперь, как ты осиротела... Как, говорит, теперь она устроится?
Беспомощная, беззащитная! - сказала Аграфена Петровна.
Задумалась Дуня. После недолгого молчанья Аграфена Петровна сказала ей:
- Теперь он чуть не каждый день у Колышкиных. Приедем в город, увидишься с ним.
Поговори поласковей. Сдается мне, что дело кончится добром.
Не ответила Дуня, но с тех пор Петр Степаныч не сходил у нее с ума. И все-то
представлялся он ей таким скорбным, печальным и плачущим, каким видела его в грезах в
луповицком палисаднике. Раздумывает она, как-то встретится с ним, как-то он заговорит, что
надо будет ей отвечать ему. С ненавистью вспоминает Марью Ивановну, что воспользовалась
душевной ее тревогой и, увлекши в свою веру, разлучила с ним на долгое время. Про Фленушку
и про поездку Самоквасова в Комаров и помина нет.
Пришел Покров девкам головы крыть (С Покрова (1-го октября) начинаются по деревням
свадьбы. После венчания молодой расчесывают косу и кроют голову повойником.) -
наступило первое зазимье, конец, хороводам, почин вечерним посиделкам. Патап Максимыч
уладил все дела - караульщики были наняты, а Герасим Силыч согласился домовничать. Через
недолгое время после Покрова пришлись сорочины. Справивши их, Патап Максимыч с
Аграфеной Петровной, с Дуней и Дарьей Сергевной поехали за Волгу. На перепутье
остановились у Колышкиных.
И Сергей Андреич и Марфа Михайловна рады были знакомству с Дуней, приняли ее с
задушевным радушьем и не знали, как угодить ей. Особенно ласкова была с ней Марфа
Михайловна - сиротство молодой девушки внушало ей теплое, сердечное к ней участье. Не
заставил долго ждать себя и Петр Степаныч.
Вошел он в комнату, где сидели и гости и хозяева. Со всеми поздоровавшись, низко
поклонился он Дуне и весь побледнел. Сам ни словечка, стоит перед нею как вкопанный. Дуня
слегка ему поклонилась и зарделась как маков цвет. Постоял перед ней Самоквасов, робко,
скорбно и страстно поглядел на нее, потом отошел в сторону и вступил в общий разговор.
Аграфена Петровна улучила минуту и прошептала ему несколько слов. Немного погодя сказала
она Дуне:
- Пойдем в те комнаты, надо мне на ребяток моих посмотреть, не расшалились ли; да и
спать уж пора их укладывать.
Медленно встала Дуня и пошла за подругой. Посмотрели они на детей; те играли с детьми
Колышкина и держали себя хорошо. После того Аграфена Петровна пошла с Дуней в гостиную.
Сели они там.
- Ну что? - спросила едва слышно Аграфена Петровна. Не отвечала Дуня.
- Что ж молчишь? говори!
- Жалким таким он мне показался, - немного помедливши, проговорила Дуня.
- Чем же жалок-то? - с улыбкой спросила Аграфена Петровна.
- Так, - пальцами перебирая оборку платья, тихонько ответила Дуня.
- А ты путем говори, - вскликнула Аграфена Петровна. - Мы ведь здесь одни, никто
не услышит.
- Жалкий такой он, тоскливый...- промолвила Дуня.
- По тебе тоскует, оттого и жалок, - сказала Аграфена Петровна.
В это самое время робкими, неровными шагами вошел в гостиную Петр Степаныч и стал
у притолоки. Назад идти не хочется, подойти смелости нет.
- Подите-ка сюда, Петр Степаныч, подойдите к нам поближе, - улыбнувшись весело,
молвила ему Аграфена Петровна. Тихой поступью подошел к ней Самоквасов.
- Винитесь, в чем согрубили, - сказала Аграфена Петровна.
- Глаз не смею поднять...- задыхающимся, дрожащим голосом промолвил
Самоквасов. - Глупость была моя, и теперь должен за нее век свой мучиться да каяться.
- Что ж такое вы сделали?.. Я что-то не помню, - вся разгоревшись, промолвила Дуня.
- А уехал-то тогда. В прошлом-то году... Не сказавшись, не простившись, уехал...-
сказал Петр Степаныч.
- Что ж? Вы человек вольный, где хотите, там живете, куда вздумали, туда и поехали,
никто вас не держит, - проговорила Дуня. - Я вовсе на вас не сердилась, и уж довольно
времени прошло, когда мне сказали о вашем отъезде; а то и не знала я, что вы уехали. Да и с
какой стати стала бы я сердиться на вас?
- Авдотья Марковна, Авдотья Марковна! Раздираете вы душу мою! - вскликнул
Самоквасов. - Сам теперь не знаю, радоваться вашим словам иль навеки отчаяться в счастье и
радости.
Дуня сгорела вся, не может ничего сказать в ответ Петру Степанычу. Но потом эти слова
его во всю жизнь забыть не могла.
Немного оправясь от смущенья, повела она речь о постороннем.
- Что ваш раздел? - спросила она.
- Покончил, судом порешили нас, - отвечал Самоквасов. - Прежде невеликую часть из
дедушкина капитала у дяди просил я, а он заартачился, не хотел и медной полушки давать.
Делать нечего - я к суду. И присудили мне целую половину всего именья - двести тысяч
чистыми получил и тотчас же уехал из Казани - не жить бы только с дядей в одном городе.
Здесь решился домик себе купить и каким-нибудь делом заняться. А не найду здесь счастья, в
Москву уеду, либо в Питер, а не то и дальше куда-нибудь... Двухсот тысяч на жизнь хватит, а
жить мне недолго. Без счастья на свете я не жилец.
- Ну, будет вам, Петр Степаныч, - сказала Аграфена Петровна. - Мировую сейчас,
хоть ссоры меж вами и не было. Так ли, Дунюшка?
- Какая же ссора? - молвила Дуня, обращаясь к подруге. - И в прошлом году и до сих
пор я Петра Степаныча вовсе почти и не знала; ни я перед ним, ни он передо мной ни в чем не
виноваты. В Комаров-от уехали вы тогда, так мне-то какое дело было до того? Петр Степаныч
вольный казак - куда воля тянет, туда ему и дорога.
- Ну, будет, пойдемте, не то придет сюда кто-нибудь, - сказала Аграфена Петровна. -
Ступайте прежде вы, Петр Степаныч, мы за вами.
Послушно, ни слова не сказавши, вышел Самоквасов. Когда ушел он, Аграфена Петровна
тихонько сказала Дуне:
- На первый раз пока довольно. А приметила ль ты, какой он робкий был перед тобой, -
молвила Аграфена Петровна. - Тебе словечка о том не промолвил, а мне на этом самом месте
говорил, что ежель ты его оттолкнешь, так он на себя руки наложит. Попомни это, Дунюшка...
Ежели он над собой в самом деле что-нибудь сделает, это всю твою жизнь будет камнем лежать
на душе твоей... А любит тебя, сама видишь, что любит. Однако ж пойдем.
И пошли из гостиной в столовую, где и хозяева и гости сидели.
Патап Максимыч дня четыре прожил у Колышкиных, и каждый день с утра до ночи тут
бывал Самоквасов. Дуня помаленьку стала с ним разговаривать, а он перестал робеть. Зорко
поглядывала на них Аграфена Петровна и нарадоваться не могла, заметив однажды, что Дуня с
Петром Степанычем шутят и чему-то смеются.
Перед отъездом Аграфена Петровна сказала Самоквасову, чтобы дён через десять
приезжал он к ней в Вихорево.
Переправясь через Волгу, все поехали к Груне в Вихорево. Эта деревня ближе была к
городу, чем Осиповка. Патап Максимыч не успел еще прибрать как следует для Дуни комнаты,
потому и поторопился уехать домой с Дарьей Сергевной. По совету ее и убирали комнату.
Хотелось Патапу Максимычу, чтобы богатая наследница Смолокурова жила у него как можно
лучше; для того и нанял плотников строить на усадьбе особенный дом. Он должен был поспеть
к Рождеству.
Не заставил себя ждать Петр Степаныч, на десятый день, как назначила ему Аграфена
Петровна, он как снег на голову. Дуня была довольна его приездом, хоть ничем того и не
выказала. Но от Груни не укрылись ни ее радость, ни ее оживленье.
- Рада гостю? - спросила она Дуню вечером, когда осталась вдвоем с ней. Дуня
поалела, но ничего не ответила.
- По глазам вижу, что радехонька. Меня не проведешь, - улыбаясь и пристально глядя
на Дуню, сказала Аграфена Петровна.
- По мне, все одно, - молвила Дуня, облегчив трепетавшую грудь глубоким вздохом.
- Разводи бобы-то! Точно я двухлетний ребенок, ничего не вижу, ничего не понимаю, -
с усмешкой сказала Аграфена Петровна. - Лучше вот что скажи - неужто у тебя еще не
вышли из памяти Луповицы, неужели в самом деле обрекла ты себя на девичество?
- Про Луповицы не хочу и вспоминать. Если б можно было совсем позабыть их, была бы
тому радехонька, - с живостью вскликнула Дуня.
- Только замужем совсем про них забудешь, - сказала Аграфена Петровна.
- Это почему? - спросила Дуня.
- Да уж так, - ответила Аграфена Петровна. - Не тем будет голова занята. Думы о
муже, заботы о детях, домашние хлопоты по хозяйству изведут вон из памяти воспоминанья о
Луповицах. И не вспомнишь про тамошних людей. А замуж тебе пора. Теперь то возьми:
теперь у тебя большие достатки, как ты с ними управишься? Правда, тятенька Патап Максимыч
вступился в твое сиротство, но все ж он тебе чужанин, а сродников нет у тебя ни души: да
тятенька и в отлучках часто бывает, и лета его уж такие, что - сохрани бог, от слова не
сделается - и с ним то же может приключиться, что с твоим покойником. На дядю надеешься?
Так выйдет ли он из полону, нет ли, одному богу известно. А ежель и выйдет, что за делец
будет?
Столько годов проживши в рабстве у бусурман, не то что от наших дел отстал, а пожалуй,
и по-русски-то говорить разучился. К тому ж и он уж человек не молодой, и к нему старость
подошла. Он же не только тебя никогда не видывал, а даже не знает, что и на свете-то ты есть.
Как ему сберечь твое добро, не зная русских порядков? Правду ль я говорю?
- Конечно, правду, - поникнув разгоревшимся личиком, сказала Дуня.
- Иное дело - замужество, - продолжала Аграфена Петровна. - Хоть худ муженек, да
за мужниной головой не будешь сиротой; жена мужу всего на свете дороже.
Не отвечала Дуня, крепко призадумалась над речами друга сердечного и противного слова
не могла ей сказать.
- А что, Дунюшка, пошла бы ты за Петра Степаныча, если б он к тебе присватался? -
спросила вдруг у ней Аграфена Петровна. Слезы выступили у Дуни.
- Не знаю, - она молвила.
- Его-то знаешь, - подхватила Аграфена Петровна. - И то знаешь, что он по тебе без
ума. Сам он мне о том сказывал и просил меня поговорить с тобой насчет этого... Сам не смеет.
Прежде был отважный, удалой, а теперь тише забитого ребенка.
Молчала Дуня, но Аграфена Петровна по-прежнему приставала к ней:
- Скажи, Дунюшка, скажи, моя милая. Ежели хочешь, словечка ему не вымолвлю.
Пошла бы ты за него али нет?
По-прежнему Дуня ни слова.
- Не сионская ли горница тревожит тебя?.. Не об ней ли вспоминаешь? Не хочешь ли
сдержать обещание вечного девичества, что обманом взяли с тебя? - сказала Аграфена
Петровна. Встрепенулась Дуня при этих словах.
- Нет, нет! - вскрикнула она. - Не поминай ты мне про них, не мути моего сердца,
богом прошу тебя... Они жизнь мою отравили, им, как теперь вижу, хотелось только деньгами
моими завладеть, все к тому было ведено. У них ведь что большие деньги, что малые - все
идет в корабль.
- Да не в том дело, - прервала ее Аграфена Петровна. - Пошла ли бы ты за Петра
Степаныча? Вот о чем я тебя спрашиваю... Пожалей ты его... Он, бедняжка, теперь сам не
свой, от хлеба даже отбился. Мученик, как есть мученик... Что ж ты скажешь мне? Пошла бы?
Крепко прижалась Дуня лицом к плечу подруги и чуть слышно прошептала ей:
- Что ж нейти, коли есть на то воля божия... И, сказавши, громко зарыдала.
- Так я скажу ему. Поскорей бы уж делу конец... Что томить его понапрасну? -
молвила Аграфена Петровна.
- Ах нет, Груня, не говори, - вскликнула Дуня. - Как это можно?
- Ежели станем молчать, ни до чего не домолчимся, - сказала Аграфена Петровна. -
Непременно надо вам переговорить друг с другом, а там - что будет богу угодно.
- Ах, нет!.. Нет, ни за что на свете! У меня и слов не достанет,вскликнула Дуня.
- Так ин вот что сделаем, - сказала Аграфена Петровна. - Так и быть, хоть я еще и
молода, пойду в свахи. Потолкую с ним, а потом и с тобой слажу. Ладно ли будет?..
- Не знаю. Делай как лучше, - чуть слышно прошептала Дуня.
И всю ночь после того глаз не могла сомкнуть она, думы так и путались у ней на уме. А
думы те были все об одном Петре Степаныче, думы ясные и светлые. Тут вполне сознала Дуня,
что она полюбила Самоквасова.
Заснула только под утро, и во сне ей виделся только он один.
Утром Аграфена Петровна передала Петру Степанычу, что Дуня не прочь за него идти.
Он так обрадовался, что в ноги молодой свахе поклонился, а потом заметался по горнице.
- Так и быть, сведу вас, - сказала Аграфена Петровна, - только много с ней не
говорить и долго не оставаться. Ведь это не Фленушка. Робка моя Дуня и стыдлива. Испортите
дело - пеняйте на себя. Сама при вас буду - меня во всем извольте слушаться; скажу:
"довольно" - уходите, скажу: "не говорите" - молчите.
Вечером, когда Дуня с Аграфеной Петровной сидели вдвоем, вошел к ним Петр
Степаныч. Не видавши целый день Дуни, он низко ей поклонился, а она ответила едва
заметным поклоном. Все трое молчали.
- Я, Петр Степаныч, по вашей просьбе, говорила с Дуней насчет ваших намерений, -
начала Аграфена Петровна. - Вот она сама налицо, извольте спрашивать, как она думает.
Неровной, медленной поступью подошел Самоквасов к Дуне. Хочет что-то сказать, да
слова с языка не сходят. Сам на себя дивится Петр Степаныч - никогда этого с ним не бывало.
Нет, видно, здесь не Каменный Вражек, не Комаровский перелесок.
- Да говорите же! - вскликнула с нетерпеньем Аграфена Петровна.
Оправившись от смущенья, тихим, взволнованным голосом, склонив перед Дуней голову,
сказал он:
- Ежели не противен... не откажите... явите божескую милость... Богом клянусь -
мужем добрым буду, верным, хорошим.
У Дуни в глазах помутилось, лицо вспыхнуло пламенем, губы судорожно задрожали, а
девственная грудь высоко и трепетно стала подниматься, потом слезы хлынули из очей. Ни
слова в ответ она не сказала.
- Согласны ль будете выйти, Авдотья Марковна, за меня? - спустя немного промолвил
Петр Степаныч. Дуня через силу прошептала:
- Да.
- Ну и слава богу, - радостно вскликнула Аграфена Петровна.Домолчались до доброго
слова!
...Закладка в соц.сетях
