Жанр: Классика
На горах 2
...ся,
Тяжело будет ответ держать,
На том свете в темноте лежать!
А кто с господом водится,
По ночам ему молится,
На раденьях не ленится,
Сердцем своим надрывается,
Живот кровью обливается,
Сердечный ключ поднимается,
Хотя сердцем надрывается
Да слезами омывается
За то на небе ему слава велия!
Егор Сергеич закашлялся. Он поднес к губам платок и весь окровенил его. Тусклыми
глазами стал он обводить комнату. Когда припадок приутих, Николай Александрыч спросил:
- Что ж Максим повелел творить?
- Не могу... сил нет. Завтра... завтра... - задыхаясь на каждом слове, шептал Егор
Сергеич. - Мне бы отдохнуть... успокоиться немножко... Давит... давит гнусную плоть
мою... Не могу говорить... Завтра все расскажу... А теперь прощай... прощай!
- Не принять ли тебе чего-нибудь? - спросил Николай Александрыч. - Не позвать ли
сестру Варварушку - у ней ото всего есть снадобья... Крестьян лечит.
- Не надо... Покоя... тишины... только...
И с этим словом повернулся на другой бок и лег лицом к стене.
Постоял над ним немного Николай Александрыч. Смотрит, а у Денисова лицо
помертвело, руки похолодели, сердце почти не бьется. Только изредка пробегавшие по лицу
судороги показывали, что он еще жив.
Вышел Николай Александрыч, распорядился... Ни в доме, ни в саду, ни в богадельне, ни в
службах и жилищах прислуги нет звуков, даже самого затаенного шепота.
На другой день поутру Николай Александрыч вошел в комнату Егора Сергеича. Ни
утомленья, ни слабости в араратском госте, по-видимому, не осталось. С веселым взглядом, но
задумчивый и сосредоточенный в самом себе, Денисов весело встретил кормщика корабля
луповицкого.
- Отдохнул ли, голубчик, успокоился ли? - заботливо спросил Николай Александрыч.
- Немощность плоти минула, дух обновился, - ответил Денисов.
- Пойдем к нашим, или, может быть, здесь хочешь чай кушать? - спросил Николай
Александрыч.
- Мне бы лучше здесь, к ним приду к обеду... - ответил Денисов.
Николай Александрыч распорядился. На серебряном подносе принес дорогой чайный
прибор дворецкий Сидорушка. Поставив его на стол, подошел он к Денисову, взял за руку,
поцеловал ее, а потом, обняв барина, сотворил с ним "серафимское лобзание", приговаривая:
- Христос воскрес, любезненький ты мой, белокрылый голубчик наш. Милуй тебя
господи, примай чаще на себя божеское наитие, возвещай верным волю вышнюю.
Препрославился ты, возлюбленный, во всех коленах земных!.. Избранный ты сосуд, святой и
блаженный пророк!
- Здравствуй, любезный Сидорушка! - отвечал Денисов, лобызая дворецкого. - Вот
еще восхотел отец небесный, чтоб мы с тобой увиделись на грешной земле. Скажи мне,
миленький, как поживаешь?
- Ото всей нетленной души и от плотского сердца не престаю ежечасно благодарить
превышнего за неизреченные милости, мне бывающие. Воспеваю зелен вертоград, садочки
пречистые, утреннюю зорюшку неугасающую, солнце правды, праведным сияющее,
нескончаемый день господень немерцающий. А насчет святого радения, прости немощного -
скоро восемь десятков годов ляжет на кости мои, много радеть на святом кругу не могу.
- Всему свое время, возлюбленный, - сказал Егор Сергеич. - В духе пребывай, почаще
на себя его сманивай постом, молитвой и песнопеньем, - проговорил учительно Денисов. -
Паче же всего пророчествуй в назидание верных. И сам принимай пророчества, внимай им и
твори по их повелениям. Тем душу сохранишь и закон исполнишь. Но теперь пока до будущей
беседы... Обо многом надо мне потолковать с братцем Николаюшкой. Теперь потолкуем
келейно, а после и с тобой, возлюбленный, побеседую. И на соборе поговорим.
Низко поклонился гостю дворецкий, еще раз поцеловал руку Денисова и вышел. Чай пили
только гость с хозяином. Несколько времени они молчали. Наконец, Николай Александрыч
сказал:
- Вчера говорил ты мне, Егорушка, про явления, бывшие в недавних годах на Арарате.
Долго и много ты говорил, а я слова не вымолвил, хоть твои сказанья почти все известны мне, и
недавно еще я сказывал о них на соборе, возвещая о скором приезде твоем. Теперь ты
ободрился духом, кажется можно с тобой говорить. Хоть пасмурен ты и угрюм, но я уверен, что
можно говорить с тобой по делу, по истине и по правде. Мне нужен ум строгий, холодный,
беспристрастный. Можешь ли так говорить? Без восторгов, без увлечений... Скажи... Иначе
отложу до другого времени, когда будешь совсем в холодном спокое.
- Говори, Николаюшка, - отозвался Денисов. Спокойно стану отвечать на твои
вопросы, если только вдруг на меня не накатит. А скажу я тебе, сподобился я дара - частенько
на меня накатывает. Бываю вне ума, когда сходит на меня ум божественный. Тогда, пожалуй,
тебе и не понять моих слов... Дураком сочтешь, юродивым.
- Юродивые и блаженные - истые слуги превышнего разума, - сказал на то Николай
Александрыч. Правда, что иной раз невместимо понимать их речи...
- Когда бываю восторжен духом, мои речи еще трудней понять. Сочтешь меня ума
лишенным, богохульником, неверным... И все посмеются надо мной и поругаются мне и будет
мое имя проречено. Орудием яко зло нечистого сочтут меня, человеком, уготованным геене
огненной! - сказал Егор Сергеич. - Дан мне дар говорить новыми языки; новые законы даны
мне. И те дары получил я прямо из уст христа и пророка Максима.
- Что ж это за новые языки? Можешь ли им научить нас? - спросил Николай
Александрыч.
- Не могу, - сказал Егор Сергеич. - То дело святейшее изо всех дел. Не всякому
доступно оно. Это высочайшая изо всех тайн, но мало доступная даже для праведнейшего из
праведных... Когда говорю новыми языки, все понимаю и в словах своих чувствую
величайший божественный смысл. Но лишь кончится пророчество - ничего не понимаю и не
помню ничего.
Другие после скажут, что говорил я на соборе, но ни они, ни сам я не понимаем смысла
небесных слов. Теми словами, тем языком говорили небесные силы, а на земле это тайна,
открываемая только немногим избранным... И в старом писании сказано: "Глаголяй языки не
человеком глаголет, но богу: никто же бо слышит, духом же глаголет тайны... глаголяй языки
себе зиждет... Хочу же всех вас глаголати языки" (Коринф, XIV, 2-5.).
- Иногда это и у нас бывает, - после продолжительного молчанья сказал Николай
Александрыч. - Неподалеку отсюда есть монастырь, Княж-Хабаров называется; живет в нем
чернец Софронушка. Юродивый он, разумного слова никто от него не слыхал. Иногда бывает
он у нас на соборах и, придя в восторг, бог его знает какие слова говорит.
- Это и есть новые языки, - сказал Денисов. Всего чаще юродивым они и открываются.
По разным местам замечал я это, не раз замечал и за Кавказом.
- Что ж? И Максим Комар также юродствует? - спросил Николай Александрыч.
- Бывает, - несколько подумавши, ответил Егор Сергеич. - Но, кажется мне, иногда он
прикидывается юродивым. "Новые языки, - сказал он мне однажды, нужны для привлечения в
праведную веру неверных. Они увидят и услышат, и будет это для них знамением, если же на
соборе никого нет из неверных, а одни только верные, тогда не нужны и напрасны новые языки,
тогда надо только радеть и пророчествовать".
- Ты вчера изнемог, Егорушка, и не мог всего договорить, - сказал Николай
Александрыч. - Скажи теперь, что говорил ты про иерусалимского старца, в самом ли деле так
было, как ты рассказывал, или это вроде сказаний про Данила Филиппыча да Ивана
Тимофеича? Были ли сказанному тобой послухи (Послух - свидетель слышанного.) и
очевидцы, и что они за люди, и можно ли на слово веригь им?
- Что в нюне сорокового года на Арарате два раза были землетрясения, об этом из
тогдашних газет и из книг известно, - сказал Егор Сергеич. - Что во время землетрясения
тамошние люди молились, взирая на гору, об этом также все из закавказских божьих людей, от
мала до велика, в один голос говорят. Все также в один голос говорят, что, как только
кончилось трясение земли, явился старец. Все говорят, что неоткуда было ему прийти, как с
Арарата... Со всех других сторон нет ни пути, ни дороги - везде места непроходимые. Сам
бывал я в тех местах, сам видел, что нельзя было старцу прийти иначе, как с горы.
- А долго ль жил он у араратских? - спросил Николай Александрыч.
- Тут вышло что-то странное, - отвечал Денисов. Все это было так еще недавно, и
много людей, видевших его и говоривших с ним, еще живы; рассказы их противоречивы.
Понять нельзя... Кто говорит, что пробыл он с людьми божьими только шесть дней, кто
уверяет, что жил он с ними три года; а есть и такие, что уверяют, будто старец жил с ними
целых двенадцать лет, отлучаясь куда-то по временам.
- В самом деле, странно, - молвил Николай Александрыч. - За кого ж его признают
там? - спросил он.
- И тут многое непонятно, так много разноречий, - отвечал Егор Сергеич. - Одни
почитают его посланным с неба ангелом, другие самим богом Саваофом, есть и такие, что
называют его кто Сидором Андреичем, а кто Лукьяном Петровичем (Лукьян Петров Соколов,
молоканин из села Саламатина, Камышинского уезда, Саратовской губернии, еще до 1836 года,
будучи на Молочных Водах, начал стремиться к слиянию молоканства с хлыстовщиной, но ни
мистическое его учение, ни восторженные обряды там успеха не имели. Соколов ушел
неизвестно куда, говорили, будто в Молдавию. В 1836 году, когда ждали кончины мира, на
Молочных Водах явились его сообщники (кто - неизвестно), называя себя апокалипсическими
Энохом и Илиею. Дерзость их до того доходила, что они вторгались в православные храмы,
кричали во время богослужения и делали разные бесчинства. Вслед за ними явился судия
живых и мертвых, христос и пророк, Лукьян Соколов. Не раз назначал он день страшного суда,
но архангельская труба не гремела, хоть комета Галлея с каждой ночью делалась светлей и
светлей и хоть Соколов и указывал на нее, как на предвозвестницу близкой кончины мира.
Привыкли и к комете, наконец, стала она удаляться, и тогда не известно куда девались Энох,
Илия и сам судия Лукьян Соколов. Вскоре появился он в Самарской губернии и там многих
молокан и хлыстов увлек за Кавказ. Не раз водил он толпы увлеченных им на Араратские
предгорья и возвращался в заволжские степи за новыми переселенцами, наконец пропал без
вести. Следы его были обнаружены в Бессарабии. Бывал Соколов и в Азиатской Турции и
Персии и, приходя оттуда в Эриванскую губернию, съединял молоканство с хлыстовщиной и
этим произвел особую ересь прыгунков или веденцов. Был он особенно близок с Максимом
Комаром или Рудометкиным, который, говорят, первый из молокан заплясал на хлыстовских
радениях в деревне Никитиной. Конец похождений Лукьяна Соколова неизвестен.).
Не разберешь. Заводил я об этом разговоры с самим Максимом, христом закавказских
божьих людей и верховным их пророком, но он отмалчивался. Между араратскими много ходит
рассказов про чудеса иерусалимского старца, даже про чудеса царя Максима. За тайну скажу
тебе, Николаюшка: этих чудес сам я не видал и крепко в них сомневаюсь. Мертвых будто бы
воскрешали они, а те, слышь, только прикидывались мертвыми, на небеса возносились и с
крыши падали; кто поумнее, ждал облака, чтоб ехать на нем в горние селения, но облако не
приходило, и чудотворец возвещал, что в среде пришедших видеть вознесение его есть
грешники, оттого не было и чуда.
- Стало быть, это все одни сказки, - немного помолчав, сказал Николай
Александрыч. - Так я и думал.
- Такие же, как сказанья про "верховного гостя", про стародубского Христа Тимофеича,
про мученицу Настасью Карловну, - едва заметно улыбнувшись, ответил Денисов. - Людям
"малого ведения" это нужно - сказанья о чудесном их веру укрепляют.
- Да, это так, - подумавши немножко, сказал Николай Александрыч. - А какие ж
новые правила вводит Максим? Из твоих писем трудно понять, что это за правила...
- Да хоть бы новые языки... Говорил я тебе про них, - сказал Егор Сергеич. -
Приходят в восторг неописанный, чувствуют наитие и пророчествуют. И когда говоришь
новыми языки, такое бывает в душе восхищение, что его ни с чем и сравнить нельзя. На небесах
тогда себя чувствуешь, в невозмутимом блаженстве, все земное забываешь. На себе испытал и
могу поистине о том свидетельствовать.
- А еще какие правила даны Максимом? - спросил Николай Александрыч.
- Полное повиновение ему и посланникам его, - отвечал Егор Сергеич. - Не такое, как
в ваших кораблях, а совершенное уничтожение воли, открытие пророку даже самых тайных
помышлений. И нам, посланникам его, то же он завещал. Вот каково повиновение у араратских.
Один раз на раденьях, - сам я тут был, - указав на ближайшего к себе пророка, Максим
сказал: "Смерть ему!", божьи люди всем кораблем ринулись на пророка и непременно бы
растерзали его на клочки, если бы верховный пророк не остановил их. Еще: в прегрешениях он
не обличает на раденьях, а тайно исповедует, как церковные попы, и в знак разрешения,
подражая иерусалимскому старцу, раздает лоскутки от белых своих риз и потом возлагает
грехи и неправды божьих людей на быка, и его с проклятиями изгоняют в пустыню (Моисею
(Левит, XVI-10-21, 22) повелено было возлагать грехи людей на козла отпущения, араратские
же прыгунки возлагают их на быка, хворого либо не годного для хозяйства. Этот обычай
начался в сороковых годах. Мясом изгнанного быка пользуются курды, а иногда и армяне.).
- А что ж это за духовные жены у араратских? - спросил Николай Александрыч.
- Тоже Максим завел. Теперь у него две жены, а у иных и по три и больше есть, -
нисколько не смущаясь, отвечал Егор Сергеич. - Говорят там: "Мы люди божьи, водимые
духом, мы - новый Израиль, а у Израиля было две жены, родные между собой сестры, и,
кроме того, две рабыни, и ото всех четырех произошли равно благословенные племена
израильские".
- Знаю, - слегка улыбнувшись, сказал Николай Александрыч.
- Зачем улыбка? - грозно вскликнул Денисов, - Уничижаешь меня в сердце, как
Мельхола, дочь царя Саула, уничижила своего мужа Давыда? Не глумись над данным свыше.
Иначе участь Мельхолы тебя постигнет. Участь плачевная - до смерти Мельхола детей не
имела, а это у ветхозаветных считалось господним проклятьем. Ныне время иное... Храни же
себя, да не постигнет тебя больший гнев, чем жену Давыдову, - да не будет твое имя
изглажено в книге животной. Мельхола посмеялась пляске Давыда, святому, значит,
раденью, - а ты смеешься над законом. Недалеко то время, когда этот закон будет общим.
Смотри, не пострадать бы тебе.
Не отвечал Николай Александрыч. В глубокую думу он погрузился, но противоречить не
смел, хотя внутренно и сознавал, что слова Денисова были богохульны и безнравственны.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Незадолго до обеда Егор Сергеич вошел в столовую. Все Луповицкие были уж там и
обратились к нему, как к милому и дорогому человеку. Наперерыв друг перед другом каждый
ласкал и ублажал его. Кто усаживает на диван, кто подкладывает за спину подушку, кто
подставляет под ноги скамеечку, а он, принимая такие знаки внимания как нечто должное
высокой своей особе, с высокомерием на всех поглядывает и не говорит ни слова. Холодно
принимает ласки, держит себя скромно, но величав, как власть имеющий, на приветствия ни
словом, ни взглядом не отвечает, будто показывая, что окружающие не стоят его внимания.
- А что ж? Думаю, пора и за стол садиться? - чуть слышно сказал, наконец, Денисов.
- Конечно, конечно, - заговорили все в один голос.
- А Дуня? - обратился Николай Александрыч к Марье Ивановне. - И сегодня не
придет?
- Не знаю, - ответила Марья Ивановна. - Схожу к ней, авось уговорю. И с этими
словами вышла из столовой.
- Всегда любуюсь вашей столовой, - оглядывая ее стены, вполголоса заметил Егор
Сергеич. - Что ни говори, а отцы наши и деды пожить умели. Конечно, все это суета, мирские
увлеченья, а хорошо, красиво, изящно. Что это за Дуня такая у вас?
- Дочь одного поволжского купца Смолокурова, - отвечал Николай Александрыч. -
Рыбой промышляет и ведет большой торг - миллион либо полтора у него состояния, а она
единственная дочь и наследница.
- О-о! Полтора миллиона! - воскликнул Денисов. - Что ж она?
- Машенька неподалеку от их города купила именье и познакомилась со
Смолокуровым, - сказал Николай Александрыч. - В Дуне встретила она девушку
восторженную, склонную к восхищениям. Хоть не образована, но много читала. Машенька
указала ей на полезные книги, Гион, Юнга Штиллинга и на другие, что переведены по-русски.
Она все это изучила, а сестрица руководила ее душевным преобразованием. Машенька долго
гостила у Смолокуровых и начитавшуюся мистических книг Дуню привела к ограде спасения.
Она выпросила ее у отца в Луповицы, и здесь Дуня познала сокровенную тайну и мною
приведена в сонм верных.
- Каких она лет? - быстро спросил Егор Сергеич.
- Лет восемнадцати либо девятнадцати, - отвечал Николай Александрыч. - А какая
восторженная!.. Не была еще приведена, а уж пророчествовала. Чуть не каждый день на нее
накатывало. Одно беда, - продолжал Николай Александрыч, - недели за три до теперешнего
она вдруг охладела к вере.
- Отчего ж это? - вскинув глазами и нахмурясь, спросил араратский посланник.
- Бог ее знает, - отвечал Николай Александрыч. - Письма, что ли, какие из дома
получила, или другое что. Вот Варенька открыла некоторые из тайных ее помыслов.
С малолетства была она мечтательна и восторженна и по природе своей любила
возноситься умственно в высшие пределы, не всякому доступные. Бывало, говаривала она и
сестрице Машеньке и Вареньке, находило на нее забытье, дух отрешался от мира, и не раз
доходила она даже до ясновиденья. А родилась в раскольничьей семье, училась в
раскольничьем монастыре. С детства видела одну сухую обрядность, ни от кого не слыхала
живого слова, никто не мог разрешить ей вопросов, возникавших в юной душе. Тяжела была ее
жизнь в монастыре, тяжелей показалось житье в доме родительском. Одинокая, без подруг, без
знакомых, жила ровно в закупоренном тереме - не с кем слова сказать, не с кем поделиться
мыслями.
С каждым днем она сосредоточивалась в самой себе, а ум у нее пытлив - ей хотелось до
того дойти, чтобы познать в вере истину. Много у нас таких. Но не было никого, кто бы мог
вразумить ее, кто бы растопил ее сердце открытием истины, напрасное искание колебало ее
душу. Она читала, много читала, но книги, бывшие под рукой, не удовлетворяли ее исканию
правды в деле душевном. Была она всегда скромна, сдержанна, да и мало приводилось ей с
кем-нибудь говорить откровенно. Совсем чужая была для мира... Тогда случайно встретилась
она с молодым человеком из ихнего же купеческого сословия. Хоть и не говорит теперь, что
она его полюбила, но, кажется, дело так было. Чистая, непорочная, и до сих пор какою
осталась, готова была она устроить с тем молодым человеком судьбу свою, а он, вероятно,
рассчитывал на ее богатство, что достанется ей по смерти отца. Но вдруг купчик скрылся.
Узнала Дуня Смолокурова, что уехал он в раскольничий монастырь к женщине, с которой еще
прежде бывали у него греховные любовные дела.
Узнавши о том, Дуня едва не умерла, однако скрепилась и забыла страсть свою, если
только была она. Тут встретилась с ней Машенька и почти целый год привлекала ее к истине
нашей веры, то указывая на книги для чтения, то проводя с нею дни и ночи в назидательных
разговорах. Постепенно приводила ее к познанию сокровенной тайны и привела. Летом здесь у
нас она была принята в сонм праведных. Дух видимо явился в ней - радела без устали,
пламенно пророчествовала, открывая тайные помышления и прегрешения даже тех, кого до тех
пор не видала и от кого ни слова не слыхивала. Великую пророчицу чаяли мы в ней со
временем увидеть, все наши, от первого до последнего, надеялись, что с каждым днем
благодать в ней будет умножаться...
Говаривала она вот Вареньке и Катеньке Кисловой, что в нашем доме нашла она
невозмутимый покой и радость, что долговременные искания правды достигнуты ею, что
теперь она совершенно спокойна душой, не видя ни обманов, ни прельщений, обуревающих
суетный мир. Все было ей открыто и рассказано, но сказаний про Данила Филиппыча и про
других ей не передавали - думали, что они для нее излишни. И вот с самого "великого
собора", бывшего без малого месяц тому назад, она совсем изменилась: не принимает участья
ни на святом кругу, ни за столом, сидит взаперти, тоскует, грустит и просится к отцу домой. И
Вареньке и Катеньке прямо говорила, что она охладела к вере божьих людей и в ней, говорит,
не нашла истины...
Всех упрекает, будто ее хотели обмануть, не рассказавши сказок, что услышала она на
соборе. Мало этому верю я, думаю, что есть другая какая-нибудь причина внезапной перемены.
Письма получила какие- то и вдруг затосковала. Одно теперь ее занимает, одно хочется
узнать, что это за духовное супружество. Вот я все сказал о ней - пособи, дай совет, как
удержать ее в корабле - подумай о том, что ведь тут миллион и даже больше.
Внимательно слушал Егор Сергеич Николая Александрыча, но не сказал ни слова в ответ.
Вошла Марья Ивановна, следом за ней - Дуня.
Не мало времени, не мало убеждений и просьб стоило Марье Ивановне, чтоб уговорить
Дуню идти в столовую и познакомиться с Денисовым. Долго не решалась Дуня, наконец
пересилила себя - пошла. Не желанье познакомиться с араратским посланником, не
любопытство, возбужденное рассказами о нем, влекли ее в столовую, совсем другое было у ней
на уме. Когда в первый раз увидала она Егора Сергеича при его входе в дом, он показался ей
как две капли воды похожим на Петра Степаныча, и вот захотела она теперь увидать его, чтобы
убедиться в таком сходстве.
Чтобы показать Денисову, что стала она чужда людям божьим, вместо обычного черного
платья оделась Дуня в цветное, надела дорогие серьги, кольца и перстни, а на плечи накинула
богатый кружевной платок.
Напрасно убеждала ее Марья Ивановна идти в черном платье, не слушалась Дуня.
- Пускай и ваш гость, пускай и все, кому до меня есть дело, знают, что я иду в мир, -
резким голосом сказала она Марье Ивановне.
- Что это? Что с тобой? - с ужасом промолвила Марья Ивановна. - Образумься,
пойми, что делаешь, ведь ты уж приведена.
- Все помню, ничего не забыла, знаю и то, что я больше не ваша, - сказала Дуня. - В
мир хочу, хочу его отрад и радостей. Я уж писала к тятеньке, чтоб он скорей приезжал за мной.
Жду не дождусь его.
Остолбенела Марья Ивановна, услыхав от Дуни такие нежданные речи. Увидела она, что
перед ней стоит не прежняя смиренная, покорная и послушная девушка. Гордый взор Дуни
блистал ярким огнем, и Марья Ивановна нашла в нем поразительное сходство со взором Марка
Данилыча, когда, бывало, он с ничем неудержимым гневом напускался на кого-нибудь из
подначальных.
Должна была уступить и пошла в столовую с разряженной Дуней.
Луповицкие не могли узнать ее, перед ними была не Дуня, а какая-то новая, не знакомая
им девушка.
Варенька до ушей покраснела. Варвара Петровна не утерпела, всплеснула руками и с
удивленьем сказала:
- Что это какая ты, Дунюшка? Ведь у нас нет никого из посторонних. Это мой
племянник, Егор Сергеич Денисов. Об нем ты слыхала.
Дуня ни слова не сказала. Села на стул против гостя и вперила в него пытливые взоры.
"Похож, похож, а не он, - думает она. - Этот ростом выше того, а красотой не вышел.
Тусклые глаза, точно оловянные, редкие волосы, лицо худое, желтое, как у мертвеца. А тот
удалью и отвагой пышет, силой, здоровьем пылает его молодое лицо, блещут умные,
искрометные очи, свежий румянец в ланитах горит. Весело смотрит, конца нет затейным речам,
а этот!.. Болен, надо думать, видно, тяжелый недуг его сокрушил. Много мне приводилось
видать и мужчин и женщин ихней веры, но такого немощного, такого жалкого я еще не
встречала. Краше его мертвых в гроб кладут".
Обратился Денисов к Дуне с обычным при первом знакомстве приветом.
"И голос не такой, - подумала Дуня, - хриплый, ровно могильный".
И не может надивиться она, как это чахлый Денисов показался ей Петром Степанычем.
Подали кушанье, а вносили его седой как лунь дворецкий Сидорушка, конторщик Пахом
да горничная Варвары Петровны, всё "праведные" корабля Луповицкого. Перед тем как
садиться, Егор Сергеич, перекрестясь обеими руками, с набожным видом прочел искаженную
молитву:
- Отче наш иже еси в нас, освяти нас именем твоим и приведи нас в царствие твое, волей
нашей води нас по земле и небесам. Хлеб слова твоего дай нам днесь и прости наши
прегрешенья, как и мы прощаем своей братии. Сохрани нас от искушений врага, избавь от
лукавого (Молитва господня, искаженная русскими хлыстами почти от слова до слова похожа
на ту молитву, что употребляли в секте адамитов-микулашенцев, бывших у чехов в XV
столетии. Есть основания полагать, что микулашенцы имели долю своего влияния чрез
русских, живших около Кракова ("Густынская летопись" под 1507 годом в "Полном собрании
русских летописей", том II, стр. 365).
Обед прошел в строгом молчанье. Заговорила было Марья Ивановна, но Егор Сергеич
властно запретил ей разговаривать во время трапезы. И никто после того не осмеливался слова
промолвить. Кончился обед, и, кроме Дуни, все до земли поклонились Денисову, а потом и он
каждому поклонился.
Марья Ивановна с досадой шепнула Дуне:
- Что ж ты не кланяешься великому учителю?
- Не знаю его учения, - тихим голосом промолвила Дуня.
Только плечами пожала Марья Ивановна, а все прочие злобно покосились на вышедшую
из покорности девушку. Денисов будто не замечал ничего.
Сейчас после обеда подали чай с новым липовым сотом. И за чаем молчали по приказу
Егора Сергеича.
Выпило чашек по семи любимого хлыстами напитка. Тогда начались разговоры. Денисов
рассказывал о Закавказье, говорил о тамошней природе, о тамошних жителях, об их нравах и
промыслах, но ни слова не сказал про араратских веденцов. Когда же Варенька спросила его об
иерусалимском старце и верховном пророке, он промолчал и заговорил совсем о другом.
Попыталась Варенька, немного погодя, снова спросить его о том же, но Денисов опять как бы
не слыхал речей ее. То и дело поглядывал он на Дуню. Не в силах была бедная девушк
...Закладка в соц.сетях
