Жанр: Классика
На горах 2
...а
выдерживать его взоров, то и дело потуплялась, наконец быстро встала и пошла к двери.
- Куда ж это, милая Дунюшка? - нежно и ласково спросила ее, подойдя к ней, Марья
Ивановна. - Посиди, голубчик, послушай Егорушку. Ведь ты прежде любила читать
путешествия, а он лучше книги рассказывает. Не отвечала Дуня. Марья Ивановна шепнула ей:
- Посиди, я наведу его на разговор о духовном супружестве.
Поколебалась Дуня, любопытство пересилило отвращенье к Денисову. Она осталась.
Еще поговорил Егор Сергеич, рассказал про бакинские огни, про высокие горы со
снежными, никогда не таявшими вершинами; про моря Каспийское и Черное. Рассказы его
были занимательны, Дуня заслушалась их, но другие не того ждали от араратского посланника.
Ждали они известий о том, что было в последние годы за Кавказом, среди тамошних божьих
людей. Николай Александрыч сказал, наконец:
- Егорушка, возлюбленный, любопытны твои рассказы про далекую сторону, но
хотелось бы нам послушать про царя и верховного пророка Максима. Писал ты, что он завел
какие-то новые правила, установились новые обряды. Расскажи об этом, любезный.
И другие, кроме Дуни, приставали к нему с такою же просьбой.
С укором взглянул на Николая Александрыча недовольный словами его Денисов, потом,
помолчавши немного и что-то сообразив, медленно стал говорить, тихо, с расстановками:
- Максим - великий учитель и верховный пророк. Сила, большая сила в духе его
является. Все тамошние вполне уверены, что он избраннейший из избранных, праведных
последних дней. Все ему повинуются беспрекословно, все признают его волю волей небесною.
Послушание ему ото всех праведных беспримерно. Хотя бы он потребовал от кого-нибудь из
учеников согрешить или впасть в тяжкое преступление, каждый без рассужденья исполнил бы,
что повелел он, будь то воровство, грабеж, поджог, убийство самого близкого и ни в чем не
повинного человека. Нет границ воле его. Для чистого все чисто, говорит он, а праведному нет
на земле закона. Послушание духоносному пророку, послушание его посланникам,
странствующим по разным странам, - вот главный закон араратский. И тот закон не новый.
Издавна установлен он, но по слабости человеческой забыт, а во многих кораблях совсем почти
оставлен - редко, где соблюдается. Послушание свыше озаренному верховному пророку
самый благоуханный фимиам, воскуряемый к небесам, а для врага невыносимый.
Главнейшее свойство лукавого - гордость, и ему, злому, хочется, чтобы все люди
пребывали в этом страшнейшем и губительнейшем грехе. Но ежели кто, презирая горделивость,
пойдет против врага и противопоставит ему безграничное послушание своему пророку, враг
страдает и мучится от такой насмешки над его гордостью. Чем больше покорных воле других
людей на земле и чем выше послушание их, тем больше мучений нечистому. Бороться с ним,
уничтожая в сердце гордость, - вот величайшая заслуга перед небом, вот посрамление врага и
победа над ним. Не поклоняйтеся же адской гордыне и в безграничном, беззаветном
послушании людям, более вас вдохновенным, ищите оправдания и спасения.
- А ты, голубчик Егорушка, имеешь этот дар? - после общего молчанья спросила
Варвара Петровна.
- Имею, - скромно опуская глаза, промолвил Денисов. - Я послан верховным
пророком внушать это верным- праведным. Была некогда проповедь покаяния, теперь в
последние дни мира настало время проповеди послушания. Я и другие посланы на такую
проповедь. Утвердить в людях божьих беззаветное повиновение воле пророческой - вот зачем
послали меня.
- И вводить духовное супружество? - вполголоса спросила Марья Ивановна.
- Да, - отвечал Егор Сергеич.
- В чем же заключается оно? - спросила Марья Ивановна.
Слышала эти речи сидевшая вблизи Дуня. С напряженным вниманьем ждала она ответа.
- Тоже послушание. Кто желает знать подробно, пускай тот спросит меня наедине. Не
всякому открою, а на соборе не скажу ни слова. Там ведь бывают и люди малого ведения, для
них это было бы соблазном, навело бы на греховные мысли. Теперь не могу много говорить, все
еще утомлен дорогой... Пойду отдохну. Когда собор думаешь собрать? - спросил он,
обращаясь к Николаю Александрычу.
- Не знаю. Как ты решишь, - отвечал Николай Александрыч. - Соберу дня в три,
много в четыре, а день ты назначь.
- Не раньше, как через неделю, - решил Денисов и, не взглянув ни на кого, пошел из
столовой. Николай Александрыч следом пошел.
Оба вошли и отведенную Егору Сергеичу комнату, и там он прилег на диване. Николай
Александрыч сел у изголовья.
- Нарочно не говорил я, что араратские рассказывают про иерусалимского старца и про
христа и царя Максима, - сказал Денисов. - Боялся запугать ее. Ты ведь говорил, что от этих
сказаний возникло в ней охлаждение к вере. Если она будет на соборе, тоже ни слова об этом не
скажу. А надо, чтоб она была. Пускай не радеет, пускай ничего не говорит, оденется во что
хочет... Шутка сказать - миллион! Не надо его упускать, надо, чтоб она волей или неволей
осталась у вас.
После этого Дуня, без уговоров Марьи Ивановны, каждый день приходила обедать, чтобы
повидаться с Денисовым. Так ей хотелось узнать подробнее о духовном супружестве. "Не все ж
у них ложь и обман, - она думала, - а Денисов кажется, правдив, не то что другие. На другой
день после свиданья с ним он прямо мне сказал, что смутившие меня сказанья сущий вздор,
пустая, бессмысленная выдумка глупых людей... Но для чего ж он хочет говорить со мной
наедине?"
Стала Дуня искать одиночного свидания с Денисовым то в саду, то в теплице, то в доме. С
крайним любопытством она заговаривала с ним о вечном союзе душ, но он не давал ей прямого
ответа. А когда Дуня сказала, что ведь обещал же он ей все открыть наедине и вот теперь они
одни, никто их не видит, никто не слышит, он все-таки уклонялся от прямого ответа, говоря,
что не пришло еще время. Каждый день, хоть на короткое время видясь с Денисовым, Дуня, на
радость Луповицким, немножко привыкла к нему... И в то же время стала реже вспоминать об
отце, а Петр Степаныч и совсем не впадал ей больше на память...
Через неделю по приезде Егора Сергеича, дворецкий Сидор и конторщик Пахом
отправились объезжать ближних и дальних божьих людей, с зовом на собор. И, как бывало
прежде, сошлись и съехались к назначенному дню почти все, бывшие на "великом соборе",
кроме полоумной Серафимы Ильинишны с ее неизбежными спутницами. Боялся Николай
Александрыч, чтоб они не наделали каких-нибудь новых бесчинств, по той же причине не звали
и дьякона Мемнона, а юродивого Софронушку игумен Израиль опять не пустил, сердился на
Луповицких за дыни да к тому же напрасно две недели ждал от них на солку огурчиков.
Накануне собора Николай Александрыч и Марья Ивановна долго сидели в комнате Егора
Сергеича и что- то обсуждали.
Когда настал час для сбора в сионской горнице, все собрались и разошлись по одевальным
комнатам "облачаться в белые ризы". Потом вошли в сонм верных.
Пришла и Дуня, но не надела она радельной рубахи и села у входных дверей. Сильно
была она взволнована. Егор Сергеич обещал ей тотчас после раденья открыть тайну духовного
супружества. Марья Ивановна также не сняла обыкновенного своего платья и села рядом с
Дуней. Так же точно сидели они теперь, как и в тот раз, когда Дуня в первый еще раз была в
сионской горнице.
Началось раденье. Николай Александрыч сидел в стороне, наряду с другими. Его место
занял Егор Сергеич, он читал молитвы и поучения, он и распоряжался всем ходом собора. Не
сказал он ни слова, что могло бы поразить внимательно слушавшую Дуню. Оттого в ней
возросло несколько доверие к приезжему пророку. Все другие были им крайне недовольны.
Ожидали услышать от него что-нибудь новое, не известное им, с нетерпением ждали, как
расскажет он про царя араратского, а Денисов молчал. Просили его, целым кораблем молили,
чтобы поведал про новые законы, правила и обряды, данные верховным пророком Максимом.
- Мой час не пришел, - сказал Егор Сергеич, когда мольбы усилились до того, что
Николай Александрыч стал опасаться, не услыхали бы криков, воплей и стонов в деревне, не
узнал бы о шумном сходбище отец Прохор. Стал он унимать не в меру раскричавшихся
праведных:
- Не мешайте, не бесчинствуйте! Зачем так кричать? Дух не дает говорить Егорушке о
том, чего вы просите.
Но крики не унимались. Никто, кроме Луповицких, Кисловых и Строинского, слушать не
хотел уговоров корабельного кормщика.
Тогда, делать нечего, Николай Александрыч схватил за шиворот одну больше всех
кричавшую пришлую какую-то бабу и хотел вытолкать ее из собрания. Та завизжала неблагим
матом.
- Матрена! - крикнул Николай Александрыч начальнице богадельни, - возьми
кого-нибудь из своих, оттащите бесчинницу в богадельню. Запри там ее в чулан или в подполье
на всю на ночь. А завтра я распоряжусь. Матренушка с двумя божедомками тотчас исполнили
барский приказ.
Крики и вопли унялись. Стали радеть.
Егор Сергеич дольше всех радел. От изнеможенья несколько раз падал он без чувств. И
тут заметили божьи люди, что в минуты бесчувствия не только обычная пена, но даже кровь
показывалась на его губах. Это было признано знаком присущей величайшей благодати.
Начались пророчества. Кроме других, сказывал их и Денисов. И опять ни слова о
закавказских праведных.
Когда собор подходил уж к концу, Марья Ивановна шепнула Дуне:
- Выйдем минуты на две в коридор, нужно мне с глазу на глаз поговорить с тобой насчет
того, знаешь...
- Насчет чего? - спросила Дуня.
- Насчет Егорушки, - молвила ей на ухо Марья Ивановна. - Ведь он говорил, что
посвятит тебя в эту тайну?
- Говорил, - ответила Дуня.
- Эта тайна очистит и освятит тебя. Бесплотным силам будешь подобна, и не будет к
тебе приступа от горделивого духа злобы и нечестия, - продолжала Марья Ивановна. -
Пойдем - ты ведь не принимаешь участия: не радеешь и в слове не ходишь. Все равно, если
уйдешь из сионской горницы. Здесь нельзя говорить, а я хочу кой-что сказать тебе. Пойдем же.
Дуня повиновалась и за Марьей Ивановной вышла в коридор.
- Он мне сказал, что только тебе, одной тебе откроет он тайну, - сказала в коридоре
Марья Ивановна. Признаюсь, я оскорбилась его словами, обидны они показались мне. "Отчего
это, говорю я ему, ты не хочешь мне открыть. Сколько лет, как я в корабле!.. Еще когда жила в
Петербурге Катерина Филипповна, я была принята в духовный союз. А ее, то есть тебя, хочешь,
говорю посвятить в тайну, хоть она не больше двух месяцев принята". Он отвечал: "Не всякому
дано знать сокровенное, нужно для того иметь особенную благодать, а я в ней только вижу
избыток благодати". Я сказала ему, что в последнее время ты охладела к союзу верных, а он
ответил: "Полную веру имею, что она укрепится и будет верною до конца". Вот что мы
говорили с ним. Скажи, хочешь ли говорить с ним?
- Хочу, - сказала Дуня.
- Войди же сюда, - сказала Марья Ивановна, отворяя дверь в комнату, где обыкновенно
складывались радельные рубашки и другие принадлежности хлыстовских молений. -
Подожди тут. Только что кончится собор, он придет. Будь ему во всем послушна, во всем, что б
ни сказал он, чего б от тебя ни потребовал.
Марья Ивановна ушла. Дуня одна осталась.
Огляделась, видит - комната большая, хорошо прибранная. "Белые ризы" и другие
хлыстовские вещи лежали в расставленных по стене глухих шкапах, без стекол. Напротив их по
другой стене стоял турецкий диван, обитый старым трипом, возле него стол, а на нем
фарфоровый кувшин с водой и несколько тарелок с разным вареньем. На полу во всю комнату
был разостлан, хоть и старенький, но довольно еще пушистый ковер. Над диваном по стене
развешано несколько масленых картин - на всех религиозно- мистические изображения. Тут
и миловидный отрок с ягненком на плечах, и три отрока, выходящие из вавилонской печи, и
пророк Иона в шалаше под тенью клещевины (Клещевина - Ricinus. Это растение
упоминается в еврейском тексте (Ионы, IV-6). В переводе семидесяти вместо него стоит
"тыква".).
Окон два, в средине должно быть третье, но оно прикрыто большой картиной кисти
известного хлыста и искусного художника Боровиковского. Во весь рост изображен на ней
медиоланский епископ Амвросий в богослужебной одежде, стоящий перед престолом. Руки
святого воздеты к небу, восторгом горят его очи, а из уст выходит узенькая полоска хартии, и
на ней латинская надпись Te Deum laudamus ("Тебе бога хвалим" - песнь, сочиненная св.
Амвросием Медиоланским. Такая картина в тридцатых годах была у петербургских хлыстов из
образованного общества.)
Рассматривая это изображение, Дуня бессознательно оперлась рукой на позолоченную и
сильно выцветшую раму и почувствовала, что она держится не твердо. Рассмотрев ее
внимательнее, увидала, что рама с картиной отворяются, что они поставлены тут, чтобы только
закрыть окно. На подоконнике было на палец толщиной пыли, на косяках висели клочья
паутины - заметно было, что картина долгое время оставалась нетронутой. Окно за нею было
закрыто ставнями, отпиралось оно изнутри, но решеток не было. Вспомнилось Дуне, что
недавно еще, когда Варенька отыскала ее в заброшенном палисаднике, она указывала ей на
кладовую с тремя окнами и теперь сообразила, что серединное окно было прикрыто.
Слышит Дуня - смолкли песни в сионской горнице. Слышит - по обеим сторонам
кладовой раздаются неясные голоса, с одной мужские, с другой - женские. Это божьи люди в
одевальных комнатах снимают "белые ризы" и одеваются в обычную одежду. Еще прошло
несколько времени, голоса стихли, послышался топот, с каждой минутой слышался он тише и
тише. К ужину, значит, пошли. Ждет Дуня. Замирает у ней сердце - вот он скоро придет, вот
она узнает тайну, что так сильно раздражает ее любопытство.
"Я покину их, покину и веру ихнюю, отброшу их, думает она, - но тайну духовного
супружества мне хочется узнать... Нежная любовь, невыразимое словами счастье в здешней
жизни и в будущей! Не останусь я с ними, но эту тайну вынесу из корабля и к другому
применю ее, кто полюбит меня сердцем и душою".
И вспомнился ей Петр Степаныч, и наполнилась она восторгом. Сердце обливается
горячей кровью, она дрожит и, почувствовав утомленье во всем теле, кидается на диван и
закрывает глаза.
Шорох ей послышался. Открыла глаза, пред ней Денисов.
Страстью горят глаза, губы дрожат, по лицу змеятся судороги, дыханье сильное,
перерывчатое.
Увидав его, Дуня быстро вскочила с дивана, но он схватил ее за руки и трепетным, как бы
замирающим голосом сказал:
- Останься, как была!..
И сел возле нее на диване.
От прикосновенья горячих рук Денисова вздрогнула Дуня. Она отстранилась от него,
насколько могла, и уселась в глубине дивана.
- Прежде чем с тобой беседовать, должна ты исполнить святой обряд, установленный в
корабле людей божьих. После каждого собранья даются там друг другу серафимские лобзанья.
Ты прежде лобзаний ушла из сионской горницы, а без них мне нельзя говорить.
Вся покраснела Дуня, но любопытство было так сильно, что она решилась дать Денисову
холодное лобзанье, какое дала бы каждому из сидевших в сионской горнице.
Она протянула к нему лицо, а он, целуя ее серафимским лобзанием, вдруг сжал ее в
объятьях.
- Что это? - отчаянным голосом вскрикнула Дуня, поняв обман и вырываясь из рук
Денисова. На ее крики ответа не было.
Вспомнила Дуня об изображении Амвросия Медиоланского. Быстрым движеньем руки
распахнула раму, вскочила на подоконник и, раскрыв ставни, выпрыгнула в палисадник.
Другого выхода ей не было, дом наполнен был людьми божьими - ее бы остановили и отдали
на жертву Денисову. В отчаянии она и кинулась в окно, между тем как араратский пророк изо
всех сил старался ржавым ключом отпереть входную дверь кладовой.
Епископ Амвросий спас Дуню.
Хорошо знала она местность. Выбежав на широкий двор, бросилась было к воротам, но в
зачинавшемся уже рассвете увидала, что там на лавочке сидит караульный... В сад побежала,
там ни души. Она дальше и дальше... Бежит, не переводя духа, и назади сада, вблизи
Кириллиной пасеки, перелезает через невысокий плетень, а потом по задам возле длинного ряда
крестьянских овинов бежит к попу на край деревни. На него одного вся надежда ее. Подбежав к
домику отца Прохора, она крепко постучалась в окно.
- Кто там? - спросил изнутри комнат уже вставший с постели и стоявший на утренней
молитве отец Прохор.
- Спасите!.. Укройте! - с горьким плачем взмолилась ему Дуня.
- Это вы, Авдотья Марковна? - спросил отец Прохор, узнавая ее по голосу.
- Я, я, спрячьте куда-нибудь... Скорей, скорее, - говорила навзрыд плачущая Дуня.
- Пожалуйте! - сказал отец Прохор. - Сейчас отопру калитку.
Отец Прохор, впустив Дуню на двор, провел ее в заднюю, говоря, что в передней сидеть
ей опасно. Только что узнают хлысты, что она скрылась, говорил он тотчас начнут искать ее и
непременно станут заглядывать к нему в окна; немудрено даже, что с обыском придут.
Разбудив жену и дочерей, отец Прохор приказал им снарядить в дорогу чересчур легко одетую
Дуню, а потом вышел на двор и, разбудив работника, велел ему наскоро запрячь лошадку.
Полуслепая и глуховатая матушка попадья надела на Дуню чоботы старшей дочери, свою
шубейку и повязала ей голову большим платком по-деревенски. Не прошло получаса, как отец
Прохор сел с Дуней в тележку. Уезжая, наказал он домашним, что ежели кто спросит про него,
особливо из барского дома, так сказали бы, что еще ранним вечером уехал с требой, а оттуда
хотел проехать в город, куда его вызывали в духовное правление.
Предосторожность не лишняя. Только что обутрело, в поповский дом пришел хозяин села,
Андрей Александрович Луповицкий, с конторщиком Пахомом.
- Дома ли батюшка? - спросил он у попадьи, встретившей барина у калитки.
- Дома его нет, - почтительно она отвечала. - Еще с вечера в сумерки уехал с требой.
- А скоро ль воротится? - продолжал расспрашивать Андрей Александрыч.
- Не знаю, как доложить. Сряжался в дорогу, так говорил, чтоб скоро его не ждали, что
ему надо в город проехать. В духовное правление по какому-то делу требуют, рассыльный
приезжал третьего дня, - сказала матушка попадья.
- Экая досада! - вскричал Андрей Александрыч, садясь на диван в передней
горнице. - А я было к нему за делом. Как-то раз батюшка говорил мне, что у вас и домик и
надворные службы обветшали, и я обещал ему сделать поправки. А теперь хочу нанимать
плотников, теплицы поправить надо, застольную, а скотный двор заново поставить. Так я было
и пришел с конторщиком осмотреть, какие поправки нужно сделать у вас, чтоб заодно
плотников-то рядить.
Попадья рассыпалась в благодарностях за нежданные-негаданные милости. Низко
кланялись Луповицкому и поповны.
- Благодетель наш, Андрей Александрыч, - говорила со слезами матушка попадья. -
Истинный вы наш благодетель! Эка, Петрович-от на беду отъехал... А впрочем, что ж его
ждать, и без него обойдется дело. Велите конторщику осмотреть, а Степанидушка с ключами с
ним пойдет и погреб ему отопрет, и житницу, и клеть, и чуланы. Она и запишет все на грамотке
(Грамотка - бумажка.).
- Зачем же это? Сам осмотрю, - сказал Андрей Александрыч и встал с места.
Осмотрел он передние и задние горницы, посылал Пахома в подполье поглядеть, не
загнили ли нижние венцы срубов, сам лазил на чердак посмотреть на крышу, побывал во всех
чуланах и в клети, на погребе сам вниз сходил и в бане побывал, и в житнице, и в сараях, в
конюшне, в коровнике и на сеновале, где, похваливая поповское сено, вилами его потыкал. И
все на бумажке записывал.
После осмотра до последней щелочки, Андрей Александрыч убедился, что Дуни у
попадьи нет. На прощанье сказал:
- Так вы, матушка, готовьтесь к поправкам. Плотники к Воздвиженью придут, а пока до
них по этой записке пришлю вам бревен и тесу. Отведите свободное местечко, где сложить.
- Благодетель наш! Век за вас будем бога молить. Не оставляете убогих щедротами...
Петрович-от как станет жалеть, что не посчастливилось ему видеть вас у себя в доме.
- Ну, прощайте, матушка. До свиданья, - сказал, собираясь уходить, Андрей
Александрыч.
- А чашечку чайку не угодно ли выкушать? - сказала попадья. - Покамест вы трудили
себя, Степанидушка и самоварчик поставила и чайку заварила ради дорогого гостя, отца нашего
родного, благотворителя.
Андрей Александрыч остался, а Пахому велел идти домой и сейчас же составить смету на
постройки при барском доме и поправки в доме отца Прохора. Как ни упрашивала попадья,
чтобы позволил Андрей Александрыч Пахому выпить у ней чашечку-другую чаю, но он не
согласился и приказал конторщику как можно скорей домой поспешить, доложить Николаю
Александрычу, что все строенья осмотрены и что поправки необходимы.
За чаем Андрей Александрыч разговаривал с глуховатой и полуслепой попадьей о разных
недостатках поповского хозяйства. И сенокосишка-то у попа мал, и в земле-то скудость, и
доходов-то от церковной службы недостаточно. Под конец Луповицкий дал попадье
десятирублевую, примолвивши:
- Это вам за беспокойство. Своим приходом ведь я нарушил покой в вашем мирном
уголке.
Со слезами на глазах попадья схватила было руку, чтобы поцеловать, но Андрей
Александрыч не допустил ее.
- Прощайте, матушка. Кланяйтесь отцу Прохору. Скажите ему, чтобы до Ивана
Богослова (26 сентября) непременно приготовился к перестройке дома, - говорил, уходя из
поповского дома, Андрей Александрыч. До улицы проводила его попадья с дочерьми, низко
кланяясь и благодаря, как только умела. Когда же воротились домой, попадья шепнула
Степанидушке: - Хоть все лазы облазил, а не нашел. Пришлет ли, нет ли леску, бог его знает, а
красненькую пожаловал. Нам и то годится... А ведь Авдотья-то Марковна богачка страшная, к
тому и добра и милостива, как заметила я. Поди, не десять рублей даст Петровичу. Соверши,
господи, во благо ее возвращение в дом родительский! Такой богачки ни разу еще не
приводилось Петровичу выручать из этого дома.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Не прежде как отъехавши версты полторы от Луповиц, отец Прохор стал разговаривать с
Дуней. Обливаясь слезами, рассказала она все, что случилось с нею минувшей ночью. Все
рассказала, ничего не потаила от спасшего ее от гибели. Молча и внимательно слушал отец
Прохор исповедь Дуни. Когда ж она все рассказала, спросил у нее:
- Зачем же вы, Авдотья Марковна, ежели решились оставить ересь и самый дом, где
были совращены, зачем, говорю, пошли вы ночью на их сборище и даже в особую комнату для
свидания со злейшим еретиком Денисовым? Ведь я вас предупреждал об нем...
Еще слава богу, что так обошлось, а то ведь непременно сделались бы его жертвой.
Немало бывало примеров. Лишились бы и чести и доброго имени, если бы не молитвы за вас
святого отца нашего Амвросия епископа Медиоланского. Так я смотрю на дело вашего
спасения и глубоко верую, что совершилось оно не иначе, как по ходатайству пред богом сего
святителя. Примите же совет мой, примите стариковскую просьбу: ежели бы вы находились в
ограде истинной церкви, я бы, при ваших достатках, посоветовал вам устроить хоть придел в
честь и славу сохранившего вас от гибели святителя, но как вы принадлежите к тем, что
разнятся с нами в обрядах и своих церквей не имеют, так устройте хоть икону святителя
Амвросия и всю жизнь свою утром и вечером молитесь перед нею теплою молитвой
благодарения. Святитель Амвросий Медиоланский чествуется у ваших, равно как и у нас, -
память его совершается в седьмое число декабря, на другой, значит, день зимнего Николая.
Последуйте же моему совету, и святой отец не умалит дивных своих к вам милостей. Скажите
мне, исполните ли искренний и душевный совет мой?
- Исполню, отец, Прохор, непременно исполню, - с горячим порывом ответила Дуня.
- А ежели по молитвам отца нашего Амвросия, имеющего дерзновение обращаться с
ходатайством к отцу небесному, когда-нибудь, рано ли, поздно ли, войдете вы в ограду святой
церкви, на что имею полную надежду, соорудите тогда хоть придел во имя его, а ежели
достанет средств, то и новый храм. Не ответила Дуня отцу Прохору.
- А ежели, по божию благословению, вступите в жизнь супружескую,продолжал он, -
то первому сыну нареките имя Амвросий. Пускай и на старости ваших лет непрестанно
напоминает он вам преславное имя избавившего вас от гибели святителя.
Дуня опять промолчала... Больше версты они проехали молча. Наконец, отец Прохор
спросил:
- Скажите мне теперь по чистой совести самую сущую правду, что побудило вас,
открыто заявивши фармазонам, что вы душевно и телесно чуждаетесь их, что побудило вас
прийти на сходбище оных богопротивников и даже идти на свиданье с Денисовым?
Дуня рассказала, как Луповицкие ее уговорили и как она до последней минуты не
предвидела со стороны Денисова ни обмана, ни злого умысла.
- Злодеи, злодеи! - вскрикнул отец Прохор. - Доколе терпит их господь! И, немного
погодя, сказал:
- Я отвезу вас в губернию (Губернский город.). Там будет вам безопасно - еретики там
ничего не посмеют сделать. Привезу я вас в хороший купеческий дом. Семейство Сивковых
есть, люди благочестивые и сердобольные, с радостью приютят вас у себя. Только уж вы,
пожалуйста, ни про наших господ, ни про Денисова, ни про их богохульную веру ничего им не
рассказывайте. Ежели донесется об этом до Луповиц, пострадать могу. Так уж вы, пожалуйста,
богом прошу вас, Авдотья Марковна.
- Будьте уверены, слова никому не вымолвлю, - отвечала Дуня. - И разве можно
говорить мне, ежель это повредит вам. Ведь вы мой избавитель, я ведь без вас непременно бы
пропала. А как бы после того показалась я на глаза тятеньке?
- Так уж, пожалуйста. Я вполне надеюсь, - сказал отец Прохор. - А у Сивковых как
будет вам угодно - к батюшке ли напишите, чтобы кто-нибудь приезжал за вами, или одни
поезжайте. Сивковы дадут старушку проводить - сродница ихняя живет у них в доме, добрая,
угодливая, Акулиной Егоровной зовут. Дорожное дело знакомо ей - всю, почитай, Россию не
раз изъездила из конца в конец по богомольям. У Сивковых и к дороге сготовитесь, надо ведь
вам белья, платья купить. Деньги-то есть ли у вас на
...Закладка в соц.сетях
