Жанр: Классика
На горах 2
...кам.
- Каким язычникам? Кажется, теперь их больше нет, - с удивленьем сказала Дуня.
- Земля полна язычниками; избранное стадо не велико, - отвечала Варенька.
- Кто ж язычники? - спросила Дуня.
- Все, - ответила Варенька. - Все, кого до сих пор вы знали, кроме разве одной
тетеньки, - сказала Варенька и, не дав Дуне слова вымолвить, спросила у нее:
- Сколько вам лет?
- Девятнадцать, - ответила Дуня.
- Пора отложить суету, время вступить вам на "путь". Я сама в ваши годы пошла путем
праведным, - понизив голос, сказала Варенька. - Однако пойдемте, я вам сад покажу...
Посмотрите, какой у нас хорошенький садик - цветов множество, дядя очень любит цветы, он
целый день в саду, и мама тоже любит... Какие у нас теплицы, какие растения - пойдемте, я
вам все покажу.
И девушки, взявшись под руку, вышли на обильно установленную цветами мраморную
террасу, а потом медленными шагами спустились в сад по широким ее ступеням.
Меж тем Марья Ивановна сидела в комнате старшего брата с меньшим братом и с его
женою.
- Ну как, Машенька, устроилась ты в Фатьянке? - спросил Николай Александрыч.
- Слава богу, совсем почти обстроилась, остается внутри кой-что обделать да мебель из
Талызина перевезти, - отвечала Марья Ивановна. - К осени, бог даст, все покончу, тогда все
пойдет своей колеей.
- Что ж? В самом деле был там корабль Ивана Тимофеича? (Кораблем называется
общество хлыстов.) - спросила Варвара Петровна.
- В самом деле, - отвечала Марья Ивановна. - И по преданиям так выходит и по всем
приметам. Тут и Святой ключ и надгробный камень преподобного Фотина, заметны ямы, где
стоял дом, заметны и огородные гряды.
- Хорошо, что в твои руки досталось место, - сказала Варвара Петровна.Летом на
будущий год непременно у тебя побываю. Теперь, говоришь, ничего еще у тебя не
приспособлено?
- Еще ничего, - отвечала Марья Ивановна. - Сионскую горницу (Сионской горницей у
хлыстов называется комната, где происходят их собрания.) сделали, не очень велика, однако
человек на двадцать будет. Место в Фатьянке хорошее - уютно, укромно, от селенья не
близко, соседей помещиков нет, заборы поставила я полторы сажени вышиной. Шесть изб
возле дома также поставила, двадцать пять душ перевела из Талызина. Все "наши".
- А поблизости есть ли божьи-то люди? - спросил Андрей Александрыч.
- Еще не знаю, - отвечала Марья Ивановна, - пока до меня не доходило. Да я,
впрочем, и разыскивать не стану. Не такое время теперь. Долго ли до беды?
- Ну а эта девушка, что с тобой приехала? в самом деле близка она к "пути"? - спросил
Николай Александрыч.
- Совсем готова, - сказала Марья Ивановна. - Больше восьми месяцев над
Штиллингом, Гион и Эккартсгаузеном сидела. И такая стала восторженная, такая мечтательная,
созерцательная и нервная. Из нее выйдет избранный сосуд.
- Ну, это еще не угадано, - молвил меньшой Луповицкий. - Бывали и восторженные,
бывали и мечтательные, а после назад возвращались в язычество, замуж даже выходили.
- Эта замуж не пойдет, - сказала Марья Ивановна. - Любовь житейская ей противна, в
этом я успела настроить ее. И другая есть тому причина - я и той воспользовалась, хоть и ни
разу даже не намекнула Дуне об ее сердечных ранах. Понравился ей какой-то купчик,
познакомилась я с нею тотчас после разрыва, поговорила с ней, посоветовала читать
мистические книги, а теперь, проживши у них больше двух недель, кажется, совсем ее
укрепила. Много порассказала я ей, и теперь она горит желаньем услышать "живое слово". В
первое же собранье можно будет ее допустить, разумеется, пока без "приводу" ("Привод" -
обряд поступления в секту.).
Я уверена, что она озарится. Когда будет у вас собранье-то?
- Хотелось бы в субботу на воскресенье, - сказал Николай Александрыч.Не знаю,
соберутся ли.
- А по многу ль теперь собираются? - спросила Марья Ивановна.
- Умалился корабль, очень умалился, - скорбно промолвил Николай Александрыч. -
Которых на земле не стало, которые по дальним местам разошлись. Редко когда больше
двадцати божьих людей наберется... Нас четверо, из дворни пять человек, у Варварушки в
богадельне семеро. Еще человека два-три со стороны. Не прежнее время, сестрица. Теперь,
говорят, опять распыхались злобой на божьих людей язычники, опять иудеи и фарисеи
(Иудеями и фарисеями хлысты называют православные власти, преимущественно духовные.)
воздвигают бурю на Христовы корабли. Надо иметь мудрость змиину и как можно быть
осторожней.
И с покорным видом, с умильным взором на Спасителя с апостолами во время бури на
Галилейском море, знаменитой кисти известного художника Боровиковского, запел Николай
Александрыч вполголоса заунывную песню. Другие вполголоса припевали ему, а у него щеки
так и орошались слезами.
Кораблик заливает морскими волнами,
Сверху грозят тучи, стоючи над нами,
Заставляют бедных страдать под водами,
Скудны мы, бедны - нищета вся с нами,
Скудость и бедность всегда жила с нами,
Как в прежних веках, так и ныне тоже.
Ох, много зачинающих, да мало скончевающих!
Припадем коленами на мать-сыру-землю,
Пролием мы слезы, как быстрые реки,
Воздохнем в печали к создателю света:
"Боже ты наш, боже отец наших,
Услыши ты, боже, сию ти молитву,
Сию ти молитву, как блудного сына,
Приклони ты ухо к сердечному стону,
Прими ты к престолу текущие слезы,
Пожалей, создатель, бедное созданье,
Предели нам, боже, к избранному стаду,
Запиши, родитель, в животную книгу,
Огради нас, бедных, своею оградой,
Приди в наши души с небесной отрадой
Всех поставь нас, боже,
Здесь на крепком камне,
Чтоб мы были крепки во время печали;
Мы всегда желаем быть в избранном стаде,
Ты наш учитель, ты наш попечитель,
Просим милости богатой у тебя, владыки,
И всегда ходить желаем под твоим покровом,
Ты нас, батюшка, питаешь и всем оделяешь,
В наших скорбях и печалях сам нас подкрепляешь,
Тебе слава и держава в пречистые руки*. *Эта песня не без основания приписывается
одному из участников татариновского корабля (рязанскому помещику Дубовицкому),
отправленному лет пятьдесят тому назад в Саровскую пустынь, а потом едва ли не в Соловки.
Первоначальная же редакция принадлежала Александру Иванычу Шилову, крестьянину из
Орловской губернии, сначала хлысту, а потом скопческому Иоанну Предтече, умершему в
самых последних годах прошлого столетия в Шлиссельбурге.
Все сидели с благоговением и плакали. Не вдруг успокоились, долго сидели после того
молча, вздыхая и отирая слезы. Наконец Марья Ивановна спросила у Николая Александрыча:
- А в "слове" кто теперь ходит?. (Ходить в "слове" - пророчествовать во время
исступления, находящего на иных хлыстов во время радения и после него.).
- Да все те же. Племянненка наша, Варенька, стала в слове сильна и с каждым разом
сильнее становится, - сказал Николай Александрыч. - Златой сосуд! По времени, будет в нем
благодать великая.
- Слава в вышних богу! - благоговейно поднявши глаза, проговорила Марья
Ивановна. - На Дуню я тоже много рассчитываю. Помните, как в прошлом году я под осень
гостила у вас, про нее тогда я вам сказывала, что как скоро заговорила я с ней, едва открывая
"тайну", дух на нее накатил (Дух накатил, то есть сошел дух (по понятиям хлыстов, святой
дух).) - вся задрожала, затрепетала, как голубь, глаза загорелись, и без чувств упала она ко мне
на руки. Великим знамением тогда я это сочла. А теперь, как гостила у них, каждый почти день
бывала она в восторге, так и трясет ее всю: судороги, истерика, пена у рта. Ни словом ей не
заикнулась я, что бывает у нас на радениях, а все-таки ее поднимало.
- Дай господи такую подвижницу, подай истинный свет и новую силу в слове ее, -
сложив руки, набожно сказал Николай Александрыч. - Ежели так, можно будет ее допустить
на собрание, и если готова принять "благодать", то можно и "привод" сделать... Только ведь
она у отца живет... Помнится мне, говорила ты, Машенька, что он раскольничает, и совсем
плотской язычник, духовного в нем, говорила ты, нет ни капельки.
- Это так, - подтвердила Марья Ивановна. - Как есть плотской - только деньги на
уме.
- Как же Авдотьюшка, познав тайну, станет в Гоморре жить? - сказал Николай
Александрыч. - Тяжело ведь ей будет меж язычниками... Некому будет ни утешить ее, ни
поддержать в ней святого пламени. Устоит ли тогда она на "правом пути", сохранит ли "тайну
сокровенную"? Об этом надо обсудить хорошенько. То помни, Машенька, что ангелы небесные
ликуют и радуются, когда языческая душа вступает в ограду спасения, но все небесные силы в
тоске и печали мечутся по небу, ежели "приведенная" душа возвратится вспять и снова ступит
на погибельный путь фарисейский.
- Со мной часто будет видаться, я буду ее поддерживать. Отец обещал отпускать ее ко
мне в Фатьянку.
При мне не пойдет она в адские ворота, не возвратится в язычество,твердо и решительно
сказала Марья Ивановна. - На "приводе" я, пожалуй, буду ее поручницей и все время, пока
обитаю в этом греховном теле, стану поддерживать ее на "правом пути".
- А дашь ли за нее страшное священное зарученье? - строго спросил у сестрицы
Николай Александрыч.
- Дам, - ответила Марья Ивановна. - Дам, потому что ручаюсь за нее, как за самое
себя.
- Но ведь ты знаешь, Машенька, что бывает с заручниками, если приведенные ими
отвергнутся "пути"? - спросил Николай Александрыч.
- Знаю, - слегка кивнув головой, ответила Марья Ивановна.
- Отлучение от части праведных, отлучение от небесных сил, отторжение от святейшего
сонма поющих хвалебные песни пред агнцем, вечное страданье души в греховном теле,
низведение в геенну на нескончаемую власть врага
(Хлысты никогда не употребляют слов: "дьявол", "сатана", "черт" и тому подобных, дабы
не осквернить проклятым именем своего языка. Одно у них имя ему - "враг", иногда "враг
божий", редко "враг человеческий". Некоторые учители их о дьяволе так говорят: "Какой он
враг человекам? - он друг им и покровитель, как любимым своим созданьям. Он враг только
нам, пришедшим из внешнего мира и познавшим правый путь и сокровенную тайну". Хлысты
вполне уверены, что смертное тело человека сотворил Сатанаил по образу и подобию своему,
потому он и владеет телом, а бог в это тело вдунул дыхание жизни, то есть душу, по своему
образу и подобию, оттого душа и бессмертна. Только познавший правый путь и сокровенную
тайну, по мнению их, войдут в селения праведных, остальные вечно будут мучиться,
заключенные в тела и находясь в полной власти отца своего Сатанаила.), - торжественно
говорил Николай Александрыч, - вспомни, сестрица, вспомни, душевная моя.
- Не давала б я, Николаюшка, великого и страшного заручения, не ставила б за чужую
душу в залог свою душу, ежели б не знала Дунюшки, - а исступленье, диким, дрожащим
голосом сказала брату Марья Ивановна.
И, крепко стиснув руками грудь, со слезами на глазах, задыхаясь от беспрерывных
вздохов и сильных судорожных движений тела, стала она "выпевать": ("Выпевать" - в
беспамятстве говорить с рифмами, импровизировать.).
- Высоко будет ходить во "святом во кругу" ("Святым кругом" у хлыстов называется
нечто вроде хоровода, исполняющего религиозные пляски.). Высока ее доля небесная, всем
праведным будет она любезная. Велики будут труды, да и правильны суды...
Все встали. На Марью Ивановну "накатило". Она была в восторге, в исступленье, слово ее
было "живое слово, святое, вдохновенное, пророческое". Всем телом дрожа и сжимая грудь изо
всей силы, диким, но торжественным каким-то голосом запела она:
Изведет из темниц
Сонмы чистых девиц.
Привлечет в божий чин
Сонмы грешных мужчин.
Сам спаситель ей рад,
Возведет в вышний град,
Осенит святой дух
Ее огненный дух,
И на радость она
Будет богу верна.
Поручусь за нее,
И молюсь на нее,
То - невеста Христа,
Снимет нас со креста,
Силу вышнюю даст,
Благодать преподаст.
С поникшими головами и сокрушенным сердцем слушали Луповицкие сестрицу свою,
затрубившую в трубу живогласную, возглашавшую златые вещания, чудоносные,
цельбоносные (Трубой живогласною и златыми вещаниями, чудоносными, цельбоносными
хлысты называют слова пророков, сказанные во время исступления.).
В изнеможенье, без чувств упала Марья Ивановна на диван. Глаза ее закрылись, всю ее
дергало и корчило в судорогах. Покрытое потом лицо ее горело, белая пена клубилась на
раскрытых, трепетавших губах. Несколько минут продолжался такой припадок, и в это время
никто из Луповицких не потревожился - и корчи и судороги они считали за действие святого
духа, внезапно озарившего пророчицу. С благоговеньем смотрели они на страдавшую Марью
Ивановну.
Мало-помалу она успокоилась, корчи и судороги прекратились, открыла она глаза, отерла
лицо платком, села на диван, но ни слова не говорила. Подошла к ней Варвара Петровна со
стаканом воды в руке. Большими глотками, с жадностью выпила воду Марья Ивановна и чуть
слышно промолвила:
- Еще.
Другой стакан подала Варвара Петровна, Марья Ивановна и его выпила, волнение стало в
ней прекращаться, только грудь поднималась тяжело и порывисто.
"Живым словом" Марьи Ивановны была решена участь Дуни. Луповицкие с радостью
согласились открыть ей всю "сокровенную тайну". В слове Марьи Ивановны и в постигшем ее
после того припадке они видели явную на то волю божию.
- Я пойду... разденусь... лягу в постель...- слабым, упавшим голосом проговорила
Марья Ивановна, приподнимаясь с дивана. Варвара Петровна подхватила ее под руку и
тихонько, с осторожностью повела едва передвигавшую ноги пророчицу.
В родительском доме в последнее время все дни с утра до ночи Дуня проводила с Марьей
Ивановной, в Луповицах стала она неразлучна с Варенькой. Погода на ту пору стояла тихая,
теплая, и обе девушки из саду почти не выходили, они бывали в доме только за обедом и за
чаем. Постель Дуни на первое время поставили в Варенькиной спальне, пока не приготовили
заезжей гостье особой комнаты. Все это сделано было по желанью Марьи Ивановны. И во
время прогулок, и по ночам, лежа в постелях, Дуня водила с Варенькой такие же разговоры, как
прежде с Марьей Ивановной. Рассказы молодой девушки о таинственной вере нравились Дуне
больше, чем рассказы Марьи Ивановны. Они были ей проще и понятнее. Иногда приходили к
ним в сад и Варвара Петровна и Марья Ивановна, но всегда на короткое время. В совете
Луповицких Дуня отдана была для вразумлений Вареньке, потому что эта ближе подходила к
ней возрастом и потому могла иметь больше на нее влияния.
Однажды Варенька с Дуней, крепко обнявшись, сидели на уютном диванчике в обширной
теплице, уставленной одними пальмами. Других растений в теплице не было. Говорили
девушки о "союзе", к которому так неудержимо влеклась мечтательная Дуня.
- Варенька, я тебе еще, кажется, не сказывала, что Марья Ивановна обещалась мне здесь,
в Луповицах, показать таких праведных, что говорят "живое слово", - сказала Дуня. - Теперь
каждый день я ее спрашиваю, когда ж это будет, а у нее только и ответов: "погоди да погоди".
- А тебе хочется видеть их? - с улыбкой спросила Варенька.
- Господи! Да я бы жизнь отдала, только бы взглянуть на них, только бы одно "живое
слово" услышать, - с живым нетерпеньем отвечала Дуня.
- Разве ты никогда не видала их? - улыбаясь, спросила Варенька.
- Где ж мне видеть их? - грустно промолвила Дуня...- Не такая жизнь выпала на долю
мне. Не знаешь разве, что я выросла в скиту, а потом жила у тятеньки в четырех стенах. До
знакомства с Марьей Ивановной о духовности и понятия у меня не было. Только она открыла
мне глаза.
- А ты и не догадалась, что сама она "просветлена", что в ней самой дух божий живет,
что сама она вещает "глаголы живота"? - спросила Варенька.
- Как? Неужели? - в изумлении вскрикнула Дуня и порывисто вскочила с диванчика.
- Да, "просветлена", - сказала Варенька. - Она уж давно таинственно умерла и давно
таинственно воскресла. Нет в ней греховного человека, нет в ней ветхого Адама. Не доступны
ей ни грех, ни страсти, свойственные человеку.
Припомнила Дуня слова Марьи Ивановны о людях, что после таинственной смерти
таинственно воскресают. Ее слова были памятны ей, в сердце носила их.
- Так в ней сам бог?.. Так от нее от самой можно слышать слово вечной жизни? -
воскликнула Дуня задрожавшим от волнения голосом.
- Да, она "труба живогласная", - молвила Варенька. - Она святая пророчица, устами
ее дух волю свою вещает.
- А я и не знала... И в голову мне не приходило...- тихо опускаясь на диванчик, едва
слышно промолвила Дуня.
- Чужому знать этого нельзя, - сказала Варенька.
- Зачем же она не сказала мне?.. Зачем говорила, что увижу таких людей только здесь, в
Луповицах?.. - тоскливо говорила Дуня, не слушая Вареньки.
- Услышишь... И ее услышишь и других услышишь, - сказала Варенька. - В
пророческом слове не одна она ходит.
- Кто же еще? - спросила Дуня.
- Дядюшка и еще другие, - ответила Варенька.
- Как? Николай Александрыч?
- Да. Силен в нем дух, сильнее, чем в тете Машеньке. Он ведь кормщик корабля, всем
руководит. В нем давно уж нет своей воли, она вся попалена небесным огнем, совсем
уничтожена. В нем одна только святая воля духа. Что б он ни приказал, чего б ни захотел, все
исполняй, как божье повеленье. Что б ни сказал он, во всяком слове его премудрость божия.
Слепым, что живут языческой жизнью в плене вавилонском, тем, что валяются в смрадной тине
грехов, слова его, конечно, покажутся безумием. Но помни, Дунюшка, слово, сказанное в
писании: "Безумное божие мудрее людей, и немощное божие сильнее человеков" (1. Коринф,
1-25.). Всякий кормщик такой, как дядюшка, что бы ни сделал, все свято сделал. Как бы его
поступок ни показался скверным, даже беззаконным, все-таки он безмерно выше, нравственнее
и законнее высшей чистоты и праведности человеческой. Не кормщик так поступает, а
живущий в нем дух. Читала ли ты преподобного отца Макария Египетского?
- Как же не читать? - отвечала Дуня.
- Вспомни, что говорит он: "Душа, которую дух, уготовляющий себе в престол и
жилище, удостоит приобщиться его света, осияет неизреченною красотой его славы. Она сама
вся становится светом, в ней не остается ни одной части, которая бы не была исполнена
духовных очей". А со многими очами многоочитые кто?
- Херувимы, - сказала Дуня.
- Ну да, - подтвердила Варенька. - Так ты понимай, кому подобны божьи люди,
особенно кормщики кораблей, одаренные духом сугубой благодатью. Макарий Египетский вот
еще что говорит: "Не остается в той просветленной душе ничего темного, она вся делается
светом и духом. Такие люди, соединенные с духом божиим, делаются подобными самому
Христу, сохраняя в себе постоянно силы духа и являя для всех духовные плоды, потому что
когда они духом соделаны чистыми и непорочными - то невозможно, чтобы вне себя
приносили они плоды злые. Всегда и во всем являются у них добрые плоды духа" (Св. Макария
Египетского "Беседа" I, п. 2, "Слово о любви", п. 7.).
Долго ничего не могла сказать на это Дуня.
- Когда ж и где Николай Александрыч или Марья Ивановна говорят "живое слово"?
Когда бы послушать их, Варенька?.. - после долгого молчанья спросила Дуня.
- Когда корабль соберется, когда властью и велением духа будут собраны люди божьи во
едино место в сионскую горницу, - ответила Варенька, - если будет на то воля божия и тебя
допустят посмотреть и послушать, хоть ты пока еще и язычница... Кто знает? Может быть,
даже слово будет к тебе. Редко, а это иногда бывает.
- Ах, всем бы сердцем, всей бы душой я хотела войти в корабль, - с глубоким вздохом
сказала Дуня.
- Покамест нельзя, Дунюшка. Вдруг никак невозможно, - отвечала Варенька. - Может
быть, собрание-то, когда побываешь в нем, соблазнит тебя. Может быть, ты станешь избегать
его, как греховного.
- Что ты, что ты, Варенька! - вскликнула Дуня. - Я и так, кажется, довольно уж
знаю... Сколько книг перечитала, сколько Марья Ивановна со мной говорила. Во все, во все
верю, и всей душой стремлюсь к раскрытью "сокровенной тайны".
- Не говори так, Дунюшка, - прервала ее Варенька, - не говори с такой уверенностью.
Сказала я тебе, что божие безумное премудрей человеческой мудрости, но ведь обыкновенные
люди, язычники, в проявлениях духа видят либо глупость, либо юродство, либо даже
кощунство и богохульство, кликушами божьих людей называют, икотниками да икотницами,
даже бесноватыми
(Кликуши, на северо-востоке икотницы - люди, одержимые особого рода падучей
болезнью, в припадках которой теряется сознание и больная (у мужчин эта болезнь бывает
чрезвычайно редко) в корчах и судорогах беспрестанно икает либо кричит звериными
голосами, изрыгая брань, ругательства и даже богохульство. Народ приписывает эту болезнь
напуску от злых колдунов. Сами кликуши всегда почти выкликают, что такой-то испортил их.
Считая эту нервную болезнь, истерику в самой сильной степени, за притворство, пробовали
лечить баб розгами, иным это лекарство помогало, но в большей части случаев сводило
больных в могилу.).
Когда явишься ты в среде малого стада, в сонме племени нового израиля, и божьи люди
станут молиться на твоих глазах истинной молитвой, не подумаешь ли ты по-язычески, не
скажешь ли в сердце своем: "Зачем они хлопают так неистово в ладоши, зачем громко кричат
странными голосами?.."
А когда услышишь вдохновенные, непонятные тебе речи, не скажешь ли: "Безумие это,
сумасбродство"?.. Мало того - не скажешь ли ты самой себе: "Это кощунство". Так всегда
говорит про божьих людей слепой и глухой языческий мир, так, пожалуй, скажешь и ты,
потому что ты язычница.
- Зачем же, однако, на молитве хлопать в ладоши? - с удивленьем спросила Дуня. -
По-моему, это нехорошо. Так не водится.
- Псалтырь читывала? - спросила Варенька.
- Как же не читать? Училась по псалтырю. Чуть не весь знаю наизусть,ответила Дуня.
- Помнишь: "Восплещите руками, воскликните богу..." А дальше: "Взыде бог во
воскликновении", - сказала Варенька.
- Псалом сорок шестой, в конец о сынех Кореовых, - промолвила Дуня и смолкла.
- Оттого люди божьи и плещут руками. Царь-пророк их тому научил. И восклицают они
громкими радостными голосами хвалебные песни, - сказала Варенька. - То не забудь, что
сам бог ходит при восклицаниях и в гласе трубном, то есть с пением, с музыкой. Тебе
покажется это соблазнительным, потому что привыкла ты к мертвому богопочтению. У вас
только поклоны да поклоны. Знай одну спину гнуть - и будешь спасен... Так ведь по-вашему?
А у божьих людей не так, у них все тело, все члены его поклоны бьют. А когда увидишь, как
это делается, - непременно соблазнишься...
- Что ж это за поклоны всем телом? - с напряженным вниманьем спросила у Вареньки
Дуня.
- С первого взгляда похожи они на скачку, на пляску, на языческие хороводы, -
ответила Варенька. - И если бы увидал язычник святое "радение" людей божьих, их,
непременно назвал бы его неистовым скаканьем, богопротивною пляской. Но это "радение" к
богу. Сказано: "Вселюся в них и похожду" - и вот, когда вселится он в людей своих, тогда и
ходит в них. Божьи люди в восторге тогда пребывают, все забывают, землю покидают, в
небесах пребывают.
- Как же это можно плясать на молитве? - сказала совсем изумленная Дуня. - Ведь это
грех... Подумать так страшно...
- Службу на Пасху знаешь? - спросила Варенька. - Всю наизусть,ответила Дуня.
- "Богоотец убо Давид пред сенным ковчегом скакаше, играя..." - помнишь? -
спросила Варенька.
- Помню, - тихо в раздумье ответила Дуня.
- А в писании читала, как царь Давид плясал перед господом? - спросила Варенька.
- Что-то не помню, - ответила Дуня.
- Шел он в Иерусалим с кивотом божиим, скакал перед ним и играл. Мельхола, дочь
Саулова, как язычница, над ним насмехалась, а он ей сказал: "Буду играть и плясать перед
господом" (II. Царств., гл. 6.). Теперь он в райских светлицах препрославлен, а она в адских
муках томится, во власти божия врага.
Не отвечала Дуня. Поражена была она словами Вареньки. Та продолжала:
- Увидишь людей божьих, и мужчин и женщин вместе, в одних белых рубашках, с
пальмами в руках - и тоже соблазнишься?.. А между тем тут тайна. Почему святых, праведных
зовут "людьми божьими"? Потому что запечатлены они печатью бога живого.
- Об этом я в книге госпожи Гион читала, - молвила Дуня (Госпожа Гион. "Изъяснение
на апокалипсис". Москва, 1821,).
- Ну да, - подтвердила Варенька, - и в апокалипсисе тоже есть. Там сказано: "Вот
множество людей ото всех племен стоят пред престолом и пред агнцем в белых одеждах с
пальмовыми ветками в руках и восклицают громким голосом..." (Апокалипсис, гл. 7.) Потому
люди божьи и "радеют" господу в белых одеждах с пальмами в руках... Конечно, не везде
можно достать пальм - а у нас вот их целая теплица для того заведена. По другим местам
вместо пальм вербы держат в руках, либо зеленые ветви от какого-нибудь дерева, не то белые
платки либо жгутики... Вот отчего люди божьи молятся в одних белых рубашках... А тебе,
пожалуй, и это за соблазн покажется. Не отвечала Дуня, погрузившись в сильное раздумье.
- А когда услышишь, что восклицают в то время божьи люди, какие слова говорят и
поют они - соблазнишься, непременно соблазнишься, - продолжала Варенька.
- Что ж такое они восклицают? - пытливым взором глядя на Вареньку, спросила Дуня.
- Они поют, - сказала Варенька. - Поют "песнь нову", и, кроме их, никто не может
научиться ее петь, - прибавила она после короткого молчанья. - Певцы те искуплены, они
первенцы богу и агнцу... В устах их нет лукавства... Непорочны они пред божьим престолом...
На них печать божия (Апокалипсис, гл. 7.).
- То же читала я в книге госпожи Гион, - сказала Дуня. - Я бы, кажется, услыхавши
такую песню, слушала ее не наслушалась.
- А все-таки она бы соблазнила тебя, - ответила Варенька, устремляя пристальный взор
на Дуню. - Не забывай, милый друг, что ты еще пока язычница и что враг имеет над тобой
полную власть. Он-то и вложит в твою душу нечистый помысл, он-то и скажет тебе, что "новая
песня" - безумие... Но помни всегда, всегда помни, моя милая, желанная, что "безумное
божие премудрей человеческой мудрости". Что, если услышишь
...Закладка в соц.сетях
