Жанр: Классика
На горах 2
...научить ее, как чем надо распорядиться и как в доме порядок держать,
чтобы Дуне не потерпеть убытков. "Все от большого да малого только и норовят теперь по
сторонам добро тащить - каждому лакомо поживиться достатками Марка Данилыча. И
приказчики, и рабочие, и городничий с городским головой, и стряпчий с секретарями, все, у
кого нет совести, всячески стараются обобрать сироту". Ответ Дарья Сергевна просила
прислать с тем же посланным, написала бы только Аграфена Петровна, приедут они или нет, и
ежели согласны Дуне порадеть, так, сколь возможно, поспешали бы.
Вслух прочел письмо Иван Григорьич. Все молча призадумались, нежданное известье
озадачило всех. Каждый подумал: "Все под богом ходим, со всяким то же может случиться".
Долгое было молчанье. Наконец, Патап Максимыч такую речь повел:
- Дело такое, что надо спешить. Вера там какая-то тайная, городничий с секретарями -
все это вздор да пустяки, женские выдумки. Главная причина тут - болезнь Марка Данилыча.
Судя по тому, как отписывает Дарья Сергевна, кровяной удар ему приключился, попросту
говоря - пострелом его пошибло. Он же такой плечистый да короткошея, с такими часто это
бывает. Без языка, ни рукой, ни ногой шевельнуть не может - навряд подняться ему. Не
молвив ни словечка, так и покончится. Страшен этот недуг - человек все видит, все слышит,
все понимает, а не может слова сказать. Подумайте, каково ему, ежель видит он в доме
беспорядок, понимает, что добро его врознь тащут, а сам ни языком, ни рукой двинуть не
может. Хуже смерти, особенно такому горячему человеку, как Марко Данилыч. И ко всему
этому дочери дома нет. А он-то всю свою жизнь только для нее работал и трудился... И тут на
его глазах, может быть, станут грабить скопленное ей именье!.. Такой, муки, пожалуй, и на том
свете не будет. Пожалеть надо его по человечеству. Беспременно поезжай к нему, Иван
Григорьич, завтра же чем свет поезжай.
- Нельзя мне, Патап Максимыч, никак невозможно, - отвечал Иван Григорьич. -
Неотложные дела приспели. На той неделе поярок привезут ко мне, надо будет самому его
принять, без своей-то бытности как раз обуют в лапти. А ведь это на целый на год. Сам рассуди.
Замолчал Патап Максимыч. Гости судят да рядят, как бы помочь Смолокурову, а он
никому ни словечка. Долго ль, коротко ли гости меж собой разговаривали, а Патап Максимыч
сидел, нахмурившись, как осенний день, в стороне от других, у окошка, молчал он и, не слушая
разговор, свою думу думал.
"Жаль беднягу!.. Вживе, а не жилец. Растащут его добро. И будет все видеть, а сделать
ничего не сможет, Вот мука-то!.. Дарья Сергевна что сделает? А такая беда ведь до всякого
может дойти. И со мной может случиться и со всяким другим - все под богом, всем надо
помереть, избави только господи от такой кончины... Страшно и подумать... Ни в живых, ни в
мертвых... Конечно, доводись до меня - у меня есть и друзья и приятели. Хоть на зятя
надежда и плоха, зато Иван Григорьич, Сергей Андреич, Михайло Васильич в обиду домашних
не дадут, сохранят все как следует. А у него хоть бы одна душа. Приятелей, пожалуй, и много,
да друга нет, а без друга человек все одно, что сирота. На пир, на бражку приятелей, что мух
налетит, а при горе, при беде один друг придет... Надо помочь Марку Данилычу. Друзьями мы
с ним никогда не бывали, а знакомство и хлеб-соль водили. Ивану Григорьичу отлучиться
нельзя, так сам я поеду. Груню прихвачу, пущай за Авдотьей Марковной едет".
А меж гостями разговоры про Марка Данилыча идут да идут. Всяк бы рад помочь, да кому
недосужно, кому нездоровится, а кто мало знакомства имеет со Смолокуровым.
- Груня, сряжайся, - сказал Патап Максимыч. Завтра утром со мной поедешь.
Ребятишки с отцом останутся, я буду при болящем, а ты съездишь за Авдотьей Марковной. Так
делу быть.
- Тебе-то что? - молвил удельный голова. - Тебе-то из-за чего беспокоиться?
- Из-за того, что он беспомощен! По-человеческому, Михаил Васильич, надо так, -
подняв голову и выпрямясь всем станом, сказал Патап Максимыч. - А ежели мне господь
такую же участь сготовил? Горько ведь будет, когда обросят меня и никто не придет ни с
добрым словом, ни с добрым делом!..
- В таком разе приказчика послал бы, а то ни с того ни с сего самому трястись, - сквозь
зубы проговорил удельный голова.
- А разве он на свою долю не потащит чего-нибудь? - сказал Патап Максимыч. - Все
приказчики работаны на одну колодку - что мои, что твои, что Марка Данилыча, не упустят
случая, не беспокойся.
- Да у тебя и Анисья Захаровна в болезни и дочь в постели лежит. Как можно тебе дом
покинуть? - продолжал Михайло Васильич.
- Зять останется дома, - сказал Патап Максимыч. - На столько-то хватит у него
умишка, чтоб больных сторожить. Опять же Марко Данилыч не за морями - отсюда всегда
можно весточку дать. Да что переливать из пустого в порожнее? Дело решено, я так хочу, и
больше говорить нечего. Сбирайся, Груня... А где повариха наша разлюбезная?..
Эй, сударыня Дарья Никитишна, подавай-ка голубушка, холодненького... А вы, гости
дорогие, чару выпивать, а друзей не забывать... Подь, Грунюшка, сряжайся - сборы твои
бабьи - значит, не короткие, не то что у нашего брата - обулся, оделся, богу помолился, да и
в кибитку.
Ни слова не сказала Аграфена Петровна, даже с мужем словечком не перекинулась.
Тятенькин приказ ей все одно, что царский указ. Молча пошла в задние горницы укладываться.
Принесла Дарья Никитишна холодненького, разлила его по стаканчикам.
- Дай бог нашему дитяти на ножки стати, дедушку величати, отца с матерью почитати,
расти да умнеть, ума-разума доспеть. А вы, гости, пейте-попейте, бабушке кладите по копейке,
было б ей на чем с крещеным младенчиком вас поздравлять, словом веселым да сладким
пойлом утешать.
Так проговорила Никитишна старорусскую крестинную поговорку, а проговорив, низко
поклонилась на четыре стороны.
А после того стала вино разносить. Сначала поднесла молчавшему Василью Борисычу,
потом дедушке новорожденного, а затем гостям по их старшинству. И опять на поднос деньги
ей клали, хоть и не столько, как за кашу. Опорожнили гости стаканчики, хозяину мало того.
- Наливай, еще наливай, старый верный друг, неизменное ты копье мое, Дарья
Никитишна, - говорил Патап Максимыч бабушке-поварихе. - Наливай, хозяйского добра не
жалеючи, - седни загуляю, завтра в путь- дороженьку!.. Самоварчик бы теперь хорошо, да
еще бы пуншика!.. Ступай, зятек, - не по твоему разуму беседа здесь идет, подь-ка лучше в
подклеть да самовар раздуй - спасиба от тестя дождешься за то.
- Ох, искушение! - тихонько молвил Василий Борисыч и, склонив головушку, пошел
медленными стопами творить тестеву волю. С той поры как Патап Максимыч уверился, что от
рогожского посла все одно что от козла - ни шерсти, ни молока, Василий Борисыч, кроме
насмешек, ничего не слыхал от него. И пикнуть не смел перед властным тестем.
На другой день после крестин не совсем еще обутрело, и осенний туман белой пеленой
расстилался еще по полям, по лугам и болотам, как Патап Максимыч, напившись с гостями чаю
и закусивши расставленными Никитишной снедями, отправился в путь. В то же время выехали
из Осиповки удельный голова с женой, Сергей Андреич Колышкин и другие гости. Остались
Иван Григорьич с детьми да Никитишна. Проводя жену, Иван Григорьич сел в боковушке за
счетные книги, а в передних горницах остался один Василий Борисыч. И грустно ему было и
досадно. Давно ли все старообрядство почитало его за велика человека, давно ли в самых
богатых московских домах бывал он дорогим, желанным гостем, давно ль везде, куда ни
являлся, не знали, как ему угодить и как доставить все нужное в его обиходной жизни, и вдруг
- стал посмешищем!.. Бывало, считали его одним из умнейших людей, а теперь он - шут,
скоморох.
Бывало, слово вымолвит - и дивятся собеседники его знаниям и мудрости, и пойдет по
людям сказанное слово, а с ним и слава о нем, как о надежде древлего благочестия, а теперь -
даже тестевы токари да красильщики над ним насмехаются. Попав в среду трудовых людей,
красноглаголивый рогожский вития почуял себя чуждым для них и совсем лишним человеком.
И тоска обуяла его, такая тоска, что хоть руки наложить на себя. Бежать, воротиться к старым
друзьям и поклонникам?..
Но запали пути в среду прежнюю, те люди, что недавно на руках его носили, клянут
теперь как отступника, как изменника. До ворот никто не допускает его... Прискорбна душа у
Василья Борисыча. Один- одинешенек бродит он по просторным горницам, распевает
вполголоса "Всемирную славу" да иной раз, идя мимо стола, где еще стояли графинчики да
бутылочки, с горя да с печали пропустит красовулю (Красовуля - монастырская чаша, стопа,
большая кружка.).
Гости Патапа Максимыча один за другим по сторонам разъехались. Один Колышкин
доехал с ним вместе до губернского города. Там у него и пристал Патап Максимыч с Груней,
там и дожидался утра, когда шедший вверх по Оке пароход должен был отваливать.
Жена Колышкина была дома. Только что воротилась она от вятских сродников, где часто
и подолгу гащивала. Впервые еще увиделась с ней Аграфена Петровна. Не больше получаса
поговорили они и стали старыми знакомыми, давнишними подругами... Хорошие люди скоро
сходятся, а у них у обеих - у Марфы Михайловны и Аграфены Петровны - одни заботы, одни
попеченья: мужа успокоить, деток разуму научить, хозяйством управить да бедному по силе
помощь подать.
- Погляжу я на Патапа Максимыча, - сказала Марфа Михайловна. - И весел он
кажется и разговорчив, а у него что-то на душе лежит. Горе ль его крушит, али забота сушит?..
- Горя не видится, а заботы много! - ответила Аграфена Петровна. - Вот теперь к
Марку Данилычу едем. При смерти лежит, надобно делам порядок дать, а тятенька его дел не
знает. Вот и заботно.
- Давеча он говорил об этом и про то говорил, что вам куда-то далеко надо за дочкой
Смолокурова съездить, - молвила Марфа Михайлована. - Что ж, эти Смолокуровы сродники
будут вам?
- Нет, - ответила Аграфена Петровна. - Ни родства, ни свойства, да и знакомы не
очень коротко. Да ведь при больном нет никого присмотреть за делами.
Потому тятенька и поехал.
- Какой он добрый, какой славный человек! - вскликнула Марфа Михайловна. - Вот и
нам сколько добра сделал он, когда Сергей Андреич пустился было в казенные подряды, из
беды нас вызволил (Вызволить - выручить, освободить. Слово сибирское.).
Тогда еще внове была я здесь, только что приехала из Сибири, хорошенько и не понимала,
какое добро он нам делает... А теперь каждый день бога молю за него. Без него идти бы нам с
детками по миру. Добрый он человек.
- Да, - примолвила Аграфена Петровна. - Вот хоть и меня, к примеру, взять. По
десятому годочку осталась я после батюшки с матушкой... Оба в один день от холеры в
больнице померли, и осталась я в незнакомом городу одна-одинешенька. Сижу да плачу у
больничных ворот. Подходит тятенька Патап Максимыч. Взял меня, вспоил, вскормил,
воспитал наравне с родными дочерьми и, мало того, что сохранил родительское мое именье, а,
выдавши замуж меня, такое же приданое пожаловал, какое и дочерям было сготовлено.
И засверкали слезы на ресницах Аграфены Петровны. Эти слезы и простой,
бесхитростный рассказ про "доброго человека" растрогали Марфу Михайловну. Не знала еще
она, что сделал Патап Максимыч для богоданной дочки своей. "Хорошо на твоем свете,
господи, - подумала Марфа Михайловна, - ежели есть еще такие люди на нем".
Вечером долго сидели за чайным столом. Шли разговоры веселые, велась беседа
шутливая, задушевная. Зашла речь про скиты, и Патап Максимыч на свой конек попал - ни
конца ни краю не было его затейным рассказам про матерей, про белиц, про "леших
пустынников", про бродячих и сидячих старцев ("Лешими пустынниками" зовут беглецов,
живущих по за волжским, вятским и пермским лесам, под видом искания отшельнической
жизни и с целию душевного спасения. ) и про их похожденья с бабами да с девками. До упаду
хохотал Сергей Андреич, слушая россказни крестного; молчала Аграфена Петровна, а Марфа
Михайловна сказала детям:
- Прощайтесь-ка, детушки, ложитесь спать. Пора.
Старшие, почти уж подростки, вздумали маленько поспорить, говорили, что рано еще и
спать им не хочется, но Марфа Михайловна, с доброй кроткой улыбкой любящей матери,
строго посмотрела на них и молча пальцем погрозила. С грустным видом дети стали прощаться.
А больно хотелось им еще послушать смешных россказней Патапа Максимыча.
- Этого слушать им еще не годится, - скромно улыбаясь, молвила Марфа Михайловна
по уходе детей. Теперь говорите, Патап Максимыч, из детей мы вышли, а я с Аграфеной
Петровной не красные девушки, ушки золотцом у нас не завешаны, обе были на божьем суде
("Принять закон", "идти на суд божий" - венчаться.). А все-таки вы уж не очень...
- Вот те и на! Вот и попал ерш в вершу... А мне, признаться, и невдомек, - вскликнул
Патап Максимыч. - Ну, не взыщите на старике, матушка Марфа Михайловна. Ни вперед, ни
после Не буду. А что поначалили меня, за то вам великий поклон.
И поклонился ей в пояс.
- Полноте, Патап Максимыч. Я ведь это только для деточек, - сказала Марфа
Михайловна. - Молоды еще, соблазнов пока, слава богу, не разумеют. Зачем прежде
поры-времени им знать про эти дела?.. Пускай подольше в ангельской чистоте остаются. По
времени узнают все и всего натерпятся. А память о добром детстве и на старости лет иной раз
спасает от худого.
- Верно ваше слово, Марфа Михайловна, - сказал Патап Максимыч и, обратясь к
Сергею Андреичу, примолвил: - Ну их к бесам старцев шатунов да скитских матерей. Зачни
про них говорить, как раз на грех наскочишь. Ей-богу.
- Как же это, крестный, ты говоришь об них так непочтительно и всегда готов над ними
надругаться, а сам держишься ихней веры?.. - спросил его Сергей Андреич.
- Человек в чем родился, в том и помри, - сказал на то Патап Максимыч. - Веру
переменить, не рубаху сменить. А ежели до бога, так я таких мыслей держусь, что, по какой
вере ему ни молись, услышит он созданье рук своих. На что жиды - плут на плуте, мошенник
на мошеннике, и тех господь небесной манной кормил. Без конца он милосерд.
- А ежели держишься ты того, в чем родился, так зачем же издеваешься над своим
духовным чином? - спросил Сергей Андреич.
- Для того что набитые дураки все они, - отвечал Патап Максимыч. - Ежели правду
сказать, умного меж ними и не бывало. Да к тому - каждый из вора кроён, из плута сшит,
мошенником подбит; в руки им не попадайся, оплетут, как пить дадут, обмишулят, ошукают
(Обмишулить - обмануть, обсчитать, ошукать - обманом кого провести.). Теплые ребята,
надо правду говорить.
- Коли плуты, так не дураки, - заметил Сергей Апдреич. - Плутов дураков не бывает.
- Этого не скажи, - молвил Патап Максимыч. Немало есть на свете людей, что
плутовства и обманства в них целые горы, а ума и с наперсток нет. Таких много... Из самых
даже первостатейных да из знатных бывают. У иного, пожалуй, ум-от и есть, да не втолкан
весь. Вот что, дружище!
- Значит, и из ваших духовных сколько-нибудь умных наберется же? - молвил Сергей
Андреич.
- Мало, - ответил Патап Максимыч. - Возьми хоть моего зятька. Гремел, по разуму
первым человеком считался. А раскуси - дурак дураком. Что на уставах-то собаку съел, так
что ж тут доброго да полезного? Пустошь, боле ничего. "Пролога" да "Кормчие", "Златоусты"
да "Маргариты", а лошади не умеет запрячь, рожь от овса не отличит. А на дело его и не
спрашивай. Дармоед, тунеядец, больше ничего. И все они такие. Сестрицу мою возьми,
Манефу, - славят умницей, а я не возьму греха на душу, этого не скажу, потому что знаю ее
вдоль и поперек. Ловка, хитра - это так, хозяйка домовитая - и это так, а чтоб ума палата у
ней была - это, брат, шалишь-мамонишь! Лукава, и лукавство ее за ум почитают. А что
лукава, так лукава; одни уста и теплецом и холодком дышат, глаза зараз смеются и плачут.
Подъехать под кого, масленым блином кому в рот залезть, угодить угодному и
неугодному - на это ее взять, тут она великая мастерица. Так разве это ум? Что минеи-то
наизусть знает от доски до доски, так и это не ум. Ум, Сергей Андреич, в том, чтобы жить по
добру да по совести и к тому ж для людей с пользой. А они что? Богу, что ли, в самом деле
служат? Как не так! Служба-то у них - работа прибытка ради, доходное ремесло, больше
ничего. Как бондарь долбилом - так попы да матери кадилом деньгу себе добывают. Всяк из
них спасается, да больно кусается - попадись только в лапы. Вериги на плечах, а черт на
шее... Ну их к шуту!.. И говорить не хочу... Не люблю паскудных!..
- А скажи ты мне, крестный, по совести: как ты нашу веру разумеешь? Как рассуждаешь
об ней, ежель уж так про свою говорить? - погодя немного, спросил у Чапурина Сергей
Андреич.
- Про великороссийскую то есть? - молвил Патап Максимыч.
- Да, про нашу, про великороссийскую, - сказал Колышкин, пристально глядя ему в
глаза.
- По правде сказать тебе, по совести? - понизив голос, начал было говорить Патап
Максимыч, но тотчас же смолк и немного призадумался Потом, с минуту помолчав, так
продолжал: - Видишь ли, Сергей Андреич, хоша я не богослов и во святом писании большой
силы не имею, однако ж так думаю, что вера Христова и у нас, и у вас - одна. Обе чисты, обе
непорочны, и обе спасительны. И нам грех наносить хулу на великороссийскую, и вам не
спасенье нашу хулить. А признаться: сдается мне, что ваша-то маленько неправедней будет.
Это так. Что наши попы да скитницы ни толкуй, а я верно говорю. Да и разница-то у нас ведь
только в обряде. Так аль нет?
- Конечно, все несогласие в обряде, - сказал Сергей Андреич. - А как, по-твоему,
обряд-от где правильнее?
- Обряд-от? Да ведь обряд не вера. Что человеку одёжа, то вере обряд, - сказал Патап
Максимыч. - Кто к какому обряду сызмальства обык, того и держись. Так, по моему
рассужденью, выходит. Мало погодя продолжал он:
- По душе сказал я тебе, Сергей Андреич, как перед истинным богом, что
великороссийская праведней нашей. Церковь, слышь, говорю, а не вера; вера у нас одна. Много
и у вас по церковному делу слабостей, не меньше их и у нас. У вас люди слабоваты, у нас
покрепче. Про господ поминать не стану, а по купечеству возьми, даже из нашего брата иных
- из крестьян, кои побогаче...
Ежели следует он великороссийской, пост ли нарушить, богу ль не помолиться, восстав от
сна или на сон грядущий, в праздник ли у службы не побывать - ему нипочем. А у нас не так;
есть, пожалуй, и в нашем согласе, что в среду молока не хлебнут, а молочницу и в велику
пятницу не пропустят; а все-таки насчет устава крепки и они. Попов взять: ваших не любят за
то, что больно уж жадны и притязательны; за нашими этого поменьше, потому что содержание
от обчества им большое, зато с первого до последнего попы у нас горькие пьяницы. Ваши попы
брак честно содержат, про безобразия их по этой части вовсе почти не слышно, а нашим без
сударушек ровно и жить невозможно. Теперь вот у нас архиереи завелись, и с первых же годов
пошла вражда между ними. Анафемами, отлученьями да изверженьями друг на друга так и
сыплют; у вас архиереи тоже не с неба сошли, такие же человеки, а этого не бывает. А отчего?
Ну-ка, скажи, отчего?
- Оттого, - отвечал Сергей Андреич, - что ваши архиереи люди неученые, а у нас
неученого не то что в архиереи, и в попы не поставит.
- Не так, - возразил Патап Максимыч. - В том сила, что у вас надо всеми духовными
есть законная власть. У вас, ежели чуть кто зашумаркал, - в Соловки либо в Суздаль, а наших
кто и в кое место сошлет? Безначалие - вот где беда. До чего ни доведись, до духовного ль, до
мирского ль, из безначалья да своевольства толку не будет никогда. Поставили бы над нами
крепкую власть, и у нас бы все пошли по- хорошему. Одного только - законной власти нам
желательно. Без нее все стало ни на что не похоже: друг дружку проклинают, предают анафеме,
и каждый в свою дуду дует...
На секты пошли оттого делиться, на толки да на согласы, и не стало в старообрядстве ни
любви, ни единенья... Всяк умствует по-своему, и до какой чепухи ни дойдет, все-таки отыщет
учеников себе, да таких, что на костер либо на плаху пойдут за бредни своего учителя... И вот
расползлись теперь старообрядцы, что слепые котята от матери, во все стороны. До того дошло,
что в иной избе по две да по три веры - отец одной, мать другой, дети третьей, - у каждого
иконы свои, у каждого своя посуда - ни в пище, ни в питье, ни в молитве не сообщаются, а
ежель про веру разговорятся, тотчас проклинать друг дружку. А все оттого, что власти нет.
- Да какой же вам власти? Двери в церковь, где эта власть есть, открыты, - сказал
Сергей Андреич. А ежели есть сомненье насчет обряда, в единоверие ступай - там ваш обряд
твердо соблюдается.
Не ответил на это ничего Патап Максимыч, и после того разговор не ладился больше. Как
ни старался Колышкин своротить беседу на другое, Чапурин ответил двумя-тремя словами да
потом и смолк. Ужинать подали, и за ужином все время молчал.
На другой день рано поутру уехал он от Колышкина, торопясь, не опоздать бы на пароход.
Безгласен и недвижим лежал Марко Данилыч, когда, разувшись, чтоб не стучать
сапогами, осторожно вошел в его спальню Патап Максимыч. Узнал его больной, чуть-чуть
протянул здоровую руку, что-то сказать хотел, но из уст его исходило только дикое,
бессмысленное мычанье. Взял его Патап Максимыч за руку, и показалось ему, что она
маленько вздрогнула и больной чуть заметно пожал его руку. Устремленный на приятеля
здоровый глаз сверкал радостью, и слезы сочились из него. Здоровой рукой и взглядом указал
Смолокуров Патапу Максимычу на стоявший возле железный сундук и после того себе под
подушку. Догадался Чапурин, что там ключи у него спрятаны.
- Один я не вскрою, - громко сказал Патап Максимыч. - Другое дело, когда будет
налицо Авдотья Марковна... И тогда надо будет вскрыть при сторонних, а еще бы лучше при
ком из начальства, наветов бы после не было.
Больной выказал недовольство решеньем Патапа Максимыча, но тот продолжал:
- Сам не хуже меня знаешь. Марко Данилыч, каковы ноне люди. Конечно, Авдотья
Марковна не скажет ни слова, а не сыщется разве людей, что зачнут сорочить, будто мы вот
хоть бы с Дарьей Сергевной миллионы у тебя выкрали?. . Нет, без сторонних вскрывать нельзя.
Подождем Авдотью Марковну. Груня сегодня же поедет за ней.
- Нельзя мне ждать, Патап Максимыч, - тихо промолвила Дарья Сергевна. - Рабочие
расчетов требуют, а у меня всего-навсего тридцать рублей. Как можно дожидаться Дунюшки?..
И то работники бунт подняли, спасибо еще городничему - присмирил их.
- Не говорите, - шепнул ей Патап Максимыч. - Он все слышит и понимает.
- Да как же без денег-то, Патап Максимыч? Ведь у меня послезавтра в дому копейки не
останется, - на каждом слове всхлипывая, чуть слышно промолвила Дарья Сергевна.
- Не беспокойтесь, - сказал Чапурин. - Деньги будут. Не к тому я сундук поминал,
чтоб деньги вынимать, а надо бы знать, кому сколько платить, с кого получить и в какие сроки.
Да мало ль каких делов там найдется а нужно, чтобы все было на описи.
Марко Данилыч, видимо, был тронут нежданным приездом Патапа Максимыча. Много и
сильно чувствовал он, но ни мыслей, ни чувств передать не мог. Один лишь слезящийся глаз
говорил, что больной все понимает.
Выйдя из спальни, Патап Максимыч с Груней и с Дарьей Сергевной сел в той горнице, где
в обычное время хозяева чай пили и обедали. Оттуда Марку Данилычу не слышно было их
разговоров.
Стол был уставлен кушаньями, большей частью рыбными, стояли на нем и бутылки с
винами и с той самой вишневкой, что посылал Марко Данилыч хивинскому царю для выручки
брата из плена.
- Как это вы вздумали посетить нас при таких наших горестях? - говорила Дарья
Сергевна, с любовью и благодарностью глядя на гостя. А он в первый раз еще был в доме у
Марка Данилыча, да и Марко Данилыч ни в Осиповке, ни в Красной Рамени у Чапурина не
бывал никогда. Были в знакомстве, но таких знакомств у Патапа Максимыча было многое
множество. Хлеб-соль меж собой водили, но всегда где-нибудь на стороне.
- В гости приехал, - с улыбкой промолвил Чапурин. - Груня у меня была, когда
получила ваше письмо. Крестины мы справляли, внучка господь мне даровал. Вы Ивана
Григорьича звали, а ему никак невозможно. Заместо его я и поехал. Выхожу - гость незваный,
авось не буду хуже татарина.
- Благодетель вы наш, - отвечала плачущая и взволнованная Дарья Сергевна. -
Нежданный-эт гость лучше жданных двух, а вы к нам не гостить, а с божьей милостью
приехали. Мы до вас было думали, что Марк- от Данилыч ничего не понимает, а только вы
подошли, и за руку-то вас взял, и радостно таково посмотрел на вас, и слезыньки покатились у
него. Понимает, значит, сердечный, разум-от, значит, при нем остался. Челом до земли за ваше
неоставленье!
И, встав со стула, низко поклонилась Патапу Максимычу.
- Перестаньте, - сказал тот, поднимая Дарью Сергевну. - Что это вы? Я
по-человеческому - со всяким то же может случиться. Со мной бы случилось, разве Марко
Данилыч не приехал бы ко мне?.. Сказано: "Друг друга тяготы носите и тем исполните закон
Христов".
Замолчала Дарья Сергевна, а сама про себя подумала: "Заболей-ка Патап ли Максимыч,
другой ли кто, Марк-от Данилыч пальцем не двинул бы".
- Покушайте, угощайтесь, чем бог послал, - потчевала гостей Дарья Сергевна. -
Осетринки-то скушайте - хорошая, на выбор для дому на Низу на ватагах выбирали. Вот и
хренок, вот и уксус, и огурчики грядные - редки теперь уж становятся: у нас солили к
Успенью, все обрали почти. А водочки-то, гость дорогой?.. Искушайте, сделайте такую вашу
милость. Аль винца не желаете ли? А которым прежде, которым после надо потчевать, уж я и
не знаю. Был бы в добром здоровье Марко Данилыч, сумел бы гостя угостить, а на мне, Патап
Максимыч, не взыщите - не мастерица я вина-то различать. А вот это наши русские,
незаморские наливки, значит. Откушайте-ка... Сама делаю; вот сливяночка, вот рябиновая, а
вот и малиновая. Вишневочки не угодно ли? Все похваляют
...Закладка в соц.сетях
