Жанр: Классика
На горах 2
...риехал перепелиный охотник,
удельный голова Михайло Васильич в жалованном своем кафтане, прикатил из Нижнего
дружок Патапа Максимыча Колышкин, со всех сторон пожаловали гости званые, почетные; не
приехала, не пожаловала одна матушка Манефа.
Ни слова не сказала она посланному, приезжавшему в Комаров звать ее на крестины
новорожденного внучка, а когда вышел тот из игуменьиной кельи, остановила его в сенях мать
уставщица Аркадия и гневно ему выговаривала, что, дескать, видно с ума он спятил,
затесавшись с таким зовом к игуменье.
- Нешто твой Патап Максимыч не знает, что инокиням на свадьбах да на кстинах быть
не подобает?.. не в меру распалившись, кричала она на всю обитель. С ума, что ли, вы сошли со
своим хозяином!.. На смех, что ли, он послал тебя? Вон, сейчас же вон из обители!.. Чтобы
духом твоим не пахло здесь!..
И выгнала. Добродушная мать Виринея позвала было посланного к себе в келарню
угостить как следует, но мать Аркадия и того не допустила. Досталось от нее и Виринее и всем
подначальным матери-келарю послушницам. Так расходилась дебелая старица, что еще долго
по уходе из обители несолоно хлебавшего посланца не вдруг успокоилась. И отчитала ж
Аркадия Патапа Максимыча. Думать надо, что долго и много икалось ему.
Привезли в Осиповку попа городецкого, окрестил он в чапуринской моленной младенца
Захария. В кумовьях Иван Григорьич был с женой удельного головы, а знаменитая повариха
Никитишна за бабушку повитуху была.
Тотчас после крестин подан был крестильный обед. Сошлись в большой горнице все,
кроме потаенного попа, родильницы, да больше года хворавшей и редко когда выходившей из
боковуши Аксиньи Захаровны. Повариха Никитишна тоже не вышла к обеду, много было ей
хлопот и в стряпущей и у больных. Проезжающего попа тотчас после крестин, прикрыв
рогожкой (Так обыкновенно старообрядцы возили беглых от церкви попов, чтоб не попались
они в руки полиции.), спровадили обратно в Городец. На всякий случай Патап Максимыч
отложил, сколько надо, денег ради умягчения консисторских сердец, на случай ежели б
свибловский поп Сушило подал заявление, что, дескать, повенчанный им в церкви купец
Василий Борисов купно со своим тестем, торгующим по свидетельству первого рода,
крестьянином Патапом Максимовым Чапуриным, главнейшим коноводом зловредного раскола,
окрестили новорожденного младенца в доме означенного Чапурина в недозволенной
правительством моленной при действии тайно проживающего при городецкой часовне беглого
священника Иоанна Бенажавского. Денежки предусмотрительного Патапа Максимыча пошли
куда следует и отвели бурю, воздвигнутую было враждебным попом Сушилой.
За столом хозяйничала богоданная дочка Патапа Максимыча Аграфена Петровна. И
кругом стола за каждой переменой кушанья она обхаживала и гостей упрашивала, не
обессудили бы хлеб-соль хозяйскую, кушали бы, что на стол поставлено, не бесчестили б
усердного угощенья, чем бог послал. И все-то старозаветными приговорками она
приговаривала, без коих наши прадеды куска хлеба, бывало, не съедят в гостях, пока не
услышат их из ласковых уст хлебосольной хозяйки.
- Садитесь, гости дорогие, за скатерти браные, за напитки пьяные, за хлеб, за соль, за
крестильную кашу да за курничок, - приговаривала Аграфена Петровна, усаживая гостей за
обеденный стол.
- Уговор дороже денег, - подхватил Патап Максимыч, когда уселись все. - Слушайте
хозяина, гости дорогие, - на собак покидайте одни кости, остальное сами доедайте, чтоб на
столе у меня все было чистехонько.
Теперича воля не ваша, а моя да хозяюшкина. Сами знаете, что по-старому святому завету
гость хозяину не указчик - что поставят перед ним, то и кушай да хозяев во всем слушай.
Ваше дело есть да пить, а наше дорогих гостей потчевать. Кланяйся, зятек, да за гостями
приглядывай, пили бы хоть помаленьку да выпили все.
Курник поставили на стол. Отличилась Дарья Никитишна - такой спекла, что чем
больше ешь, тем больше хочется. Ходит вкруг стола Аграфена Петровна, ласковые слова
гостям приговаривает:
- Кушайте, гости, покушайте! Запросто, без чинов, чем господь послал. Приневольтесь
еще маленечко, по другому кусочку курничка-то скушайте. Что перестали? Аль хозяйского
хлеба-соли вам жаль?
- Распредовольны, сударыня, Аграфена Петровна,
- молвил ей на ответ удельный голова, отирая бороду.
- А ты, дружище Михайло Васильич, хозяйке-то не супротивничай, ешь, доедай, крохи
не покидай, - сказал Патап Максимыч.
- Нельзя, любезный друг, видит бог, невмоготу. Всего у тебя не переешь, не
перепьешь, - тяжело отдуваясь, промолвил голова.
- А тебе бы, Михайло Васильич, да и всем вам, дорогим гостям, распоясаться, кушаки-то
по колочкам бы развесить, - сказал Патап Максимыч. - Зятек! Василий Борисыч! Сымай
кушаки с гостей, вешай по колочкам. Ну, архиерейский посол, живей поворачивайся.
Сняли гости кушаки, и всем облегчало. Сызнова пошло угощенье. И гости веселы, и
хозяин радошен. А уху какую сварила Дарья Никитишна, буженину какую состряпала, гусей да
индюшек, как зажарила - за какой хочешь стол подавай. Каждый кусок сам в рот просится.
На славу вышел крестильный пир: и подносят частенько, и беседа ведется умненько.
Манефа к слову пришлась, и повелась беседа про обители.
- Как слышно?.. Что скитские дела? - спросил Сергей Андреич Колышкин у Патапа
Максимыча.
- Ничего пока неизвестно, - отвечал Патап Максимыч. - Думать надо, по-старому все
останется. Видно, только попугали матерей, чтобы жили посмирней. А то уж паче меры
возлюбили они пространное житие. Вот хоть бы сестрица моя родимая - знать никого не
хотела, в ус никому не дула, вот за это их маленько и шугнули. Еще не так бы надо. Что живут?
Только небо коптят.
- А ведь я до сих пор хорошенько не знаю, что сделал генерал, что из Питера в скиты
наезжал, - сказал Сергей Андреич.
- Только страху задал, а больше ничего, - ответил Патап Максимыч. - Пачпорты
спрашивал, часовни описывал, иконы, что там поставлены, строенья обительские - а больше
ничего.
- Матери-то ублаготворили, видно?.. - спросил Сергей Андреич.
- Ни-ни! - ответил Патап Максимыч. - Подъезжали было, первая сестрица моя
любезная, да он такого им пару задал, что у них чуть не отнялись языки. Нет, пришло, видно,
время, что скитам больше не откупаться. Это ведь не исправник, не правитель губернаторской
канцелярии. Дело шло начистоту.
- А после его отъезда так-таки ничего и не вышло? - опять спросил Колышкин.
- Ровнехонько ничего, опричь того, что воспретили шатуньям со сборными книжками
шляться, - сказал Патап Максимыч. - Да этих чернохвостниц одной бумагой не уймешь: в
острог бы котору-нибудь, так не в пример бы лучше было.
- Ну, уж и в острог! - вступился удельный голова.
- А для чего ж не в острог? - возразил Патап Максимыч. - Ведь они дармоедницы,
мирские обиралы, ханжи, да к тому ж сплетницы и смотницы. За такие художества ихнюю
сестру не грех и в остроге поморить.
- Они богу молятся за мир христианский, - заметила жена удельного головы. - Нам-то
самим как молиться?.. Дело непривычное, неумелое. У нас и дела, и заботы, и всё, а пуще всего
не суметь нам бога за грехи умолить, а матушки, Христос их спаси, на том уж стоят - молятся
как следует и тем творят дело нашего спасения.
- Молятся! Как же!.. Держи карман!.. Знаю я их вдосталь! - сказал на то Патап
Максимыч, - Одна только слава, что молятся. У них бог - чрево... Вот что...
Давно бы пора в порядок их привести. Что молчишь, зятек?.. - с лукавой улыбкой
обратился Патап Максимыч к Василью Борисычу. - Изрони словечко - ихнее дело тебе за
обычай. Молви гостям, правду аль нет говорю.
- Трудно на это что-нибудь сказать, - робко, уклончиво, сквозь зубы проговорил
бывший архиерейский посол. - С какой стороны посмотреть.
- Гляди и толкуй прямо, - немного возвыся голос и слегка нахмурясь, сказал Патап
Максимыч. - Чего вертеться-то? Прямо сказывай, без отлыниванья, без обиняков...
- Оно, конечно, ихней сестры много шатается, переминаясь, заговорил было Василий
Борисыч. - Однако ж, ежели взять...
- Чего тут еще "однако да однако"? - вспылил Патап Максимыч. - Тебя до сих пор
хорошенько еще не проветрило. Все еще Рогожским да скитами тебе отрыгается. Никуда, брат,
не годен ты - разве что в игуменьи тебя поставить... Хочешь на теткино место, на Манефино?
- Ох, искушение! - вполголоса, опуская глаза в тарелку, молвил Василий Борисыч.
- А право, знатная бы вышла из тебя игуменья, смеясь, продолжал Патап Максимыч. -
Стал бы ты в обители-то как сыр в масле кататься! Там бы тебе раз по десяти на году-то
пришлось крестины справлять. Право...
И раскатился Патап Максимыч громким хохотом на всю горницу.
И все мужчины хохотали, а женщины, потупивши глаза, молчали. Василий Борисыч с
сокрушенным сердцем и полными кручины глазами одно твердил:
- Ох, искушение!
- Ей-богу, - продолжал свои глумленья развеселившийся Патап Максимыч. - А вот
мы, отобедавши, в игуменьи тебя поставим. У канонницы иночество напрокат возьмем и как
следует обрядим тебя... Бородишку-то платком завяжи, невеличка выросла, упрятать можно...
Пожалел Колышкин Василья Борисыча, перервал речи Патапа Максимыча, спросил у
него, как скитницы, что перевезли строенья из скитов в город, распорядятся теперь, ежели
нечего им бояться выгонки.
- Каждая по-своему распорядилась, - отвечал Патап Максимыч. - Сестрица моя
любезная три дома в городу-то построила, ни одного не трогает, ни ломать, ни продавать не
хочет. Ловкая старица. Много такого знает, чего никто не знает. Из Питера да из Москвы в
месяц раза по два к ней письма приходят. Есть у нее что-нибудь на уме, коли не продает
строенья. А покупатели есть, выгодные цены дают, а она и слышать не хочет. Что-нибудь
смекает. Она ведь лишнего шага не ступит, лишнего слова не скажет. Хитрая!
- А другие как? - спросил Сергей Андреич.
- Одни продали, другие назад в скиты перевезли, иные внаймы отдали, - отвечал Патап
Максимыч. Оленевская мать Минодора под кабак кельи-то отдала, выгодным нашла. И теперь
игуменьи с первой до последней ругательски ругают Манефу, что смутила их, запугала
петербургским генералом и уговорила загодя перевозить из скитов строенья. "Разорила,
расстроила нас Манефа комаровская", - в один голос кричат они. Ну, вот тебе и весь сказ. А
теперь расскажи-ка ты мне, Сергей Андреич, не слыхал ли чего про Алешку Лохматого? Давно
ничего про него я не слыхивал.
- В Самару на житье переехал, - ответил Сергей Андреич. - Дела ведет на широкую
руку - теперь у него четыре либо пять пароходов, да, опричь того, салотопенный завод.
Баранов в степи закупает, режет их в Самаре и сало вытапливает. По первой гильдии торгует,
того и жди, что в городские головы попадет.
- Вот как! - промолвил Чапурин. - А про Марью Гавриловну что слышно?..
- Что Марья Гавриловна? Житьишко ее самое последнее, - сказал Колышкин. - За
душой медной полушки не осталось. Все муженек забрал... Ситцевое платьишко сшить
понадобится, так месяца полтора у него клянчит о каких-нибудь трех рублишках... Мало того,
в горничные попала к мужниной полюбовнице.
- Мамошкой, значит, обзавелся, - заметил удельный голова.
- Много у него их. И сам, пожалуй, не перечтет, сколько их у него перебывало, - с
легкой усмешкой сказал Колышкин. - А набольшая одна... И красавица же!.. Мало таких на
свете видано.
- Откуда ж он добыл такую кралю? - спросил Иван Григорьич.
- В приданство Марья Гавриловна принесла, - отвечал Сергей Андреич. -
Молоденькая девчонка, Татьяной Михайловной звать.
- Не та ли уж, что у Марьи Гавриловны в Комарове жила? - спросила Аграфена
Петровна.
- Она самая, - молвил Колышкин.
- Как же это? - вскликнула Аграфена Петровна. Да ведь она души не чаяла в Марье
Гавриловне. В огонь и в воду была готова идти за нее. Еще махонькой взяла ее Марья
Гавриловна на свое попеченье, вырастила, воспитала, любила, как дочь родную! Говорила, что
по смерти половину именья откажет ей. И вдруг такое дело!.. Господи! Господи!.. Что ж это
такое?.. Да как решилась она?
- Зачались дела еще, кажется, с той поры, как только замуж вышла Марья Гавриловна, -
сказал Сергей Андреич. - Сначала Татьяна от Алексеевых приставаний из дому хотела уйти,
утопиться либо удавиться, а Марье Гавриловне не сказывала, что тому за причина.
А тот не отстает и денег не жалеет. Крепилась, крепилась Татьяна Михайловна, наконец
покорилась. Как у них это сделалось, знают одни они. А между тем Лохматов до последней
нитки все перевел на свое имя и, как только перевел, так во всей красе и развернулся. Марье
Гавриловне ни копейки, а Татьяне шелковые платья да бархатные салопы на собольем меху. А
Марья Гавриловна хоть бы словечко на то промолвила, хоть бы слезинкой на мужа
пожаловалась...
- Как же это? Как же это так? Как могла Таня решиться на такое дело? - дрожащим от
волненья голосом заговорила Аграфена Петровна. - Ну, не смогла устоять, не угасила постом
да молитвой демонских стреляний, так как же можно было ей так обидеть благодетельницу
свою, столько горя принести ей?..
- А вино-то на что? - перервал ее речи Колышкин. - Сперва шампанское да
венгерское, потом сладенькие ликерцы, а потом дело дошло и до коньяка... Теперь не дошло ли
уж и до хлебной слезы, что под тын человека кладет... Совсем скружилась девка, и стыд и
совесть утопила в вине, а перед Марьей Гавриловной, в угоду любовнику, стала дерзка,
заносчива, обидлива. Терпит Марья Гавриловна, пьет чашу горькую!
- Так-таки и прислуживает Таньке? Так-таки и живет Марья Гавриловна в своем дому,
как работница? - волнуясь, спрашивала Аграфена Петровна у Сергея Андреича.
- Совсем как есть, - ответил Колышкин. - И одевает ее, и самовар приносит, и кофей
варит, и постель стелет мужу с Татьяной. Совсем как есть работница. Еще удивительно, как
бедная Марья Гавриловна из ума не выступила. Богу, слышь, только молится, а говорить - ни
с кем ни слова не молвит.
- Бедная, бедная! - промолвила Аграфена Петровна.
- А я так полагаю, что глупая она бабенка и больше ничего, - вставил слово свое
удельный голова. Подвернулся вдове казистый молодец, крепкий, здоровенный, а она сдуру-то
и растаяла и капитал и все, что было у нее, отдала ему... Сечь бы ее за это - не дури... Вот
теперь и казнись - поделом вору и мука, сама себя раба бьет, коль нечисто жнет.
- Грех ее осуждать, Михайло Васильич, - вступилась Аграфена Петровна. - Нешто
знала она, что будет впереди? Ежели б знала, не так бы делом повела... Из любви все делала, и
потому не взыщутся ее грехи. В писании-то что сказано?.. Сказано, что любовь много грехов
покрывает. Даст богу ответ один Алексей.
- Так-то оно так, - отвечал голова, - а по-человечески судя, этак поступать бы ей не
следовало. Что она теперь?.. Была богачка - стала нищая, была женщина почтенная, всеми
уважена, а теперь хуже последней судомойки!.. Плоть-то уж больно распалила она тогда - вот
что... Оттого и попала в кабалу негодному человеку. И хоть бы что-нибудь хорошего в нем
было! Так ведь нет ничего. Вон теперь он сворованными у жены сотнями тысяч ворочает, а
отцу с матерью поесть нечего. Не раз Христом богом старик Трифон просил сына о помощи.
Ответа даже не выслал. А семья в разор разорилась, девки загуляли, сколько раз ворота
дегтем у них мазали (Повсеместный почти деревенский обычай - мазать дегтем ворота того
дома, где живет зазорного поведения девушка. Это у крестьян считается величайшим
оскорблением для всей семьи, а для девушки особенно. Ту, у которой мазаны ворота, замуж
никто не возьмет. ).
Саввушка у Трифона меньшой сын - добрый паренек, смышленый, по всему хороший, и
тот, по недостаткам родителей, мертвую запил, а теперь, слышь, в солдаты нанимается. А
непутный Алексей швыряет тысячами, и горя ему нет, что родная семья вконец разорилась и из
честного родительского дома вышел Содом и Гоморр... Не потерпит ему бог. Нельзя тому
быть, чтоб не покарал он его в сем веке и в будущем.
Ни слова не сказал Патап Максимыч, слушая речи Михайла Васильича. Безмолвно сидел
он, облокотясь на стол и склонив на руку седую голову. То Настю покойницу вспоминал, то
глумленье Алешки над ним самим, когда был он у него по делу о векселях. Хватил бы горячим
словом негодяя, да язык не ворочается: спесь претит при всех вымолвить, как принял его
Алешка после своей женитьбы, а про Настю даже намекнуть оборони господи и помилуй!
Вдруг перед честной беседой явилась знаменитая повариха, а теперь и бабушка повитуха
Дарья Никитишна. В полушелковом темно-красном сарафане, в гарнитуровом холоднике, в
коричневом платке с затканными серебряными цветочками на голове, павой выплыла она в
горницу с уемистым горшком пшенной каши. С низким поклоном поставила она его перед
Васильем Борисычем и такие речи примолвила ему по-старинному, по- уставному:
- Что туман на поле, так сынку твоему помоленному, покрещенному счастье-талан на
весь век его! Дай тебе бог сынка воспоить, воскормить, на коня посадить! Кушай за здоровье
сынка, свет родитель-батюшка, опростай горшочек до последней крошечки - жить бы сынку
твоему на белом свете подольше, смолоду отца с матерью радовать, на покон жизни
поить-кормить, а помрете когда - поминки творить!
Взял ложку Василий Борисыч. А каша-то крутым- накруто насолена, перцу да горчицы в
нее понакладено. Съел ложку родитель, закашлялся, а бабушка Никитишна не отстает от него:
- Изволь, государь-батюшка, скушать все до капельки, не моги, свет-родитель, оставлять
в горшке ни малого зернышка. Кушай, докушивай, а ежель не докушаешь, так бабка повитуха с
руками да с ногтями. Не доешь, - глаза выдеру. Не захочешь докушать, моего приказа
послушать - рукам волю дам. Старый отецкий устав не смей нарушать - исстари так
дедами-прадедами уложено и навеки ими установлено. Кушай же, свет- родитель, докушивай,
чтобы дно было наголо, а в горшке не осталось крошек и мышонку поскресть.
Хоть бежать, так в ту же пору Василь Борисычу. Да бежать-то некуда - горница людей
полна, и все над ним весело смеются. С одной стороны держит его Никитишна, а с другей -
сам Патап Максимыч стоит, ухвативши за плечо зятя любезного.
- Умел выкрасть жену, умел и сынка родить, доедай же теперь бабину кашу, всю доедай
без остатка, - с хохотом говорил Патап Максимыч.
Кашляет Василий Борисыч, что ни ложка, то поперхнется. Давится, охает и шепчет
любимое свое: "Ох, искушение!"
А гости хохочут, сами приговаривают:
- Ешь кашу, свет-родитель, кушай, докушивай! Жуй да глотай бабину кашу на рост, на
вырост, на долгую жизнь сынка! Все доедай до капельки, не то сынок рябой вырастет.
Три пота слило с Василья Борисыча, покамест не справился он с крестильной кашей. Ни
жив ни мертв сидит за столом, охает громче и громче, хоть в слезы да в рыданья, так в ту же бы
пору. Но бог его не оставил, помог ему совладать с горшком.
- Теперь, свет-родитель, ложку изволь выкупать, - сказала Никитишна, ставя перед
Васильем Борисычем подносик.
Выкупил ложку Василий Борисыч, положивши бабушке пятишницу.
Пошла Никитишна вкруг стола, обносила гостей кашею, только не пшенною, а пшена
сорочинского, не с перцем, не с солью, а с сахаром, с вареньем, со сливками. И гости
бабку-повитуху обдаривали, на поднос ей клали сколько кто произволил. А Патап Максимыч на
поднос положил пакетец; что в нем было, никто не знал, а когда после обеда Никитишна
вскрыла его, нашла пятьсот рублей. А на пакетце рукой Патапа Максимыча написано было:
"Бабке на масло".
Съели кашу и, не выходя из-за стола, за попойку принялись. Женщины пошли в задние
горницы, а мужчины расселись вокруг самовара пунши распивать. Пили за все и про все, чтобы
умником рос Захарушка, чтобы дал ему здоровья господь, продлил бы ему веку на сто годов,
чтоб во всю жизнь было у него столько добра в дому, сколько в Москве на торгу, был бы на
ногу легок да ходок, чтобы всякая работа спорилась у него в руках.
- А тебе, Василий Борисыч, - обратился к свету-родителю удельный голова, - пошли
господь столько сынков, сколько в поле пеньков, да столько дочек, сколько на болоте кочек, и
всем вам дай господи, чтоб добро у вас вот этак лилось.
И выплеснул стакан пунша на пол.
- Зачем же столько? - в смущенье и замешательстве тихо и робко промолвил Василий
Борисыч. - Этак-то уж не очень ли много будет?
- А за каждого ребенка тебе по сту палок, - прибавил к пожеланьям головы маленько
подгулявший Патап Максимыч.
- За что ж это? - стал было говорить в защиту Василья Борисыча Михайло Васильич.
- Дураков не плоди. И без того от них на свете проходу нет, - сказал Патап
Максимыч. - Ведь сын по отцу - значит, дураков сын и сам дурак будет... А наш певун разве
не дурак?.. К какому делу он пригоден? Петь, да в моленной читать, да еще за девками
гоняться, только и есть у него; на другое ни на что не годится. Прасковья - то у меня плоха,
дрыхнуть бы ей только, да и она, хоть и сонная дура, а раза четыре драла мужу глаза за
девок-то. По-моему, выстегать бы его хорошенько, чтоб ума прибыло. Да уж когда-нибудь
дождется он у меня.
Все захохотали, а Василий Борисыч только вздыхает да под нос шепчет себе:
- Ох, искушение!
- Нет, посудите в самом деле, гости дорогие, - продолжал Патап Максимыч, поставив
локти на стол и положив бороду на ладони. - Думал я спервоначалу, что парень он толковый.
Помните, как он при вашей бытности, на сорочинах покойницы Насти, расписывал про
народные нужды и промыслы по разным местам?.. Любо-дорого было послушать. Помнишь,
Михайло Васильич, при тебе тогда я его уговаривал заняться делом - на Горах промысла
заводить. Денег давал и во всем полную доверенность, бросил бы только чернохвостниц да
наплевал бы на своих посконных архиереев. И согласился было он, шесть недель только сроку
просил. Так нет, келейницы-то, видно, уж больно тянули его к себе. А как женился и пришлось
ему пошабашить и со скитами, и с Рогожским, и с шатущими архиереями, подумал я тогда:
"Слава тебе, господи, выплывает человек на вольную воду, дурости покидает, за разум
берется". Не тут-то было. Языком мы с ним города берем, а подойдет дело, сейчас и
отлынивать. На поверку вышло, что мой Василий Борисыч ни на что не годен - только и знает
что с девками петь да по лесочкам меж кусточков с ними валандаться. Кажись бы, маленький,
да приземистый, и слабенек, и жиденек, что ивовый прут, поглядеть, кажись, не на что, а по
женской части ух какой ходок. Ни одной проходу не даст. На что работница Матрена и ряба и
неуклюжа, вот что кушанья-то носила сюда, больше на черта, чем на девку похожа, и ту в покое
не оставил. Теперь запал ему в скиты ход, а то бы у него по честным обителям и в самом деле
было сынков, что пеньков, а дочек, что кочек. Правду аль нет говорю я тебе, зять ты мой
любезный Василий Борисыч?
И, лукаво прищурив глаза, насмешливо поглядел Патап Максимыч на Василья Борисыча,
а под тем стул, ровно железный да каленый. Так бы и вскочил, так бы и побежал из горницы
вон, да как убежишь? И стал он безответен.
Тесть из зятя только веревок не вил, был у него Василий Борисыч во всей власти и на всей
его воле. И никоим образом нельзя было Василью Борисычу себя высвободить. Уйти из тестева
дома все одно что руки на себя наложить. После венчанья у попа Сушилы из прежних
друзей-приятелей никто к дому близко его не подпустит, и всяк будет радехонек какую-нибудь
пакость ему сделать. Нечего делать, покоряйся судьбе, терпи попреки от тестя, безответно
принимай издевки и насмешки, а сам не смей и рта разинуть. Давно клянет себя Василий
Борисыч за сладкую ночку в лесочке улангерском, и ругательски ругает Петра Степаныча с
Фленушкой, что ради потехи окрутили его чуть не насильно с Прасковьей Патаповной.
Колокольчик послышался.
- Кого леший несет? - с гневом, с досадой неистово вскрикнул Чапурин. - Не
исправник ли почуял, что мы пуншиком забавляемся, аль не к тебе ль из удельной конторы,
Михайло Васильич?
- Некому меня разыскивать, - ответил голова. К тебе, должно быть, какой-нибудь
запоздалый гость.
- Некому ко мне быть, да еще с колокольцами, молвил Патап Максимыч. - Гости мои
все налицо. Должно быть, кто-нибудь незваный-непрошеный. Испортит нашу беседу,
окаянный.
Тележка, запряженная почтовыми лошадьми, остановилась у ворот Патапа Максимыча.
Бросились к окнам - нет, не исправник приехал, не из удельной конторы, а какой-то
незнакомый человек в синей сибирке сборами назад и в суконном картузе. Не то городской
мещанин, не то купец небойкого полета.
- А что, старичок почтенный, - спросил приехавший у сидевшего возле ворот
Пантелея, - не здесь ли Аграфена Петровна из Вихорева?
- Здесь, - отвечал Пантелей, - а тебе на что ее?
- Письмецо есть, - сказал приезжий. - Из смолокуровского дома от Дарьи Сергевны.
Наспех послан. Несчастье у нас случилось.
- Какое? - вскрикнул из окна Патап Максимыч. С кем?
- С самим. С хозяином, значит, с нашим, с Марком Данилычем, - отвечал посланный.
- Помер? - спросил Патап Максимыч.
- Помереть не помер, а близко того, - сказал посланный. - Рука, нога отнялись, рот
перекосило, слова не может сказать.
- Ступай в горницу, - сказал.Патап Максимыч, и посланный пошел на зов.
Аграфена Петровна пришла из задней и стала читать письмо.
- Ах, господи, господи! Вот беда-то!.. Бедная ты моя Дунюшка! - говорила она, читая.
- Ты, любезный, ступай покамест в подклеть, - сказал посланному Патап Максимыч. -
С дороги-то и выпить и закусить не лишнее. Ступай - там напоят и накормят тебя.
Когда тот вышел, Аграфена Петровна передала письмо мужу, и тот прочел его вслух.
Извещая о болезни Марка Данилыча, Дарья Сергевна писала о своей беспомощности и о
том, что Дуня все еще не бывала из Рязанской губернии от Луповицких и когда воротится, не
знает. Молила, просила Дарья Сергевна Аграфену Петровну съездить за ней в Луповицы, слегка
намекнув об опасности для Дуни, у тех-де господ завелась какая-то тайная вера, та, что в
народе слывет фармазонскою, и боязно ей, чтобы Дуню они туда не своротили. Ивана
Григорьича просила Дарья Сергевна приехать к безгласному, недвижимому Марку Данилычу
вступиться в его дела и
...Закладка в соц.сетях
