Жанр: Классика
Обручённые
...Все уловки и
хитрости населения, стремившегося спасти своё имущество, почти всегда
оказывались тщётными, а порой даже приводили к ещё большему ущербу.
Солдаты, — народ, гораздо более сведущий в стратегии войны подобного
рода, — обшаривали все потайные уголки домов, разбирали, разрушали стены; в
огородах они легко распознавали свеженасыпанную землю; забирались даже в
горы, чтобы похищать скот; залезали в сопровождении какого-нибудь негодяя в
погреба в поисках спрятавшегося там богача, волокли его в дом и, прибегая к
угрозам и побоям, принуждали показать, где у него скрыты его сокровища.
Наконец, солдаты уходили. Вот они ушли совсем. Вдали слышался замирающий
звук барабанов и труб. Наступало несколько часов тревожной тишины. А затем
снова проклятый барабанный бой и звуки труб извещали о новом эшелоне. Не
находя уже больше добычи, солдаты с ещё большим остервенением разбрасывали
всё оставшееся, сжигали бочонки, опустошённые их предшественниками, двери
комнат, в которых уже нечего было брать, поджигали и самые дома и,
разумеется, с ещё большей яростью издевались над жителями, и так с каждым
разом всё хуже и хуже в течение двадцати дней, — ибо на такое число отрядов
делилось войско.
Первой областью герцогства, на которую обрушились эти дьяволы, было
Колико. Затем они бросились на Беллано. Потом вступили в Вальсассину,
рассеялись по ней и уже оттуда вышли на территорию Лекко.
ГЛАВА 29
Тут среди бедных напуганных людей и находим мы наших старых знакомых. Кто
не видел дона Абондио в тот день, когда сразу со всех сторон поползли слухи о
вторжении войска, о его приближении и его повадках, тот по-настоящему не
знает, что такое смятение и страх. Уже подходят... их тридцать, сорок,
пятьдесят тысяч... это дьяволы, ариане[CXXVII], антихристы... они разграбили
Кортенуову... подожгли Прималуну... опустошают Интроббио, Пастуро, Барсио...
они уже в Балаббио... завтра будут здесь, — передавалось из уста в уста. И
тут началась паника. Люди останавливали друг друга, пошли шумные совещания,
бесконечные колебания — не то бежать, не то оставаться, женщины собирались
кучками, все в отчаянии хватались за голову. Дон Абондио, собравшийся бежать,
решив это твёрдо и раньше всех, выискивал, однако, непреодолимые препятствия
и ужасные опасности на каждом шагу, куда только не побежишь, во всяком месте,
куда не спрячешься. "Как быть? — восклицал он. — Куда идти?" В горах, даже
не говоря о трудностях пути, было небезопасно: уже докатились слухи, что
ландскнехты лазили по ним словно кошки, лишь только узнавали, что там есть
чем поживиться. Озеро бушевало, дул сильный ветер, а кроме того, большинство
лодочников, боясь, как бы их не заставили перевозить солдат и поклажу,
укрылись со своими лодками на другом берегу. Лодок оставалось немного, да и
они потом отплыли переполненные людьми и, как поговаривали, им ежеминутно
грозила гибель из-за чрезмерной тяжести и шторма. Чтобы отправиться
куда-нибудь подальше, за пределы той дороги, по которой должно было пройти
войско, нельзя было достать ни двуколки, ни лошади, ни какого-либо иного
способа передвижения. Пешком дон Абондио долго идти не мог и боялся, что его
настигнут в пути. Территория Бергамо была не так уж далеко, чтобы он не мог
добраться туда, двигаясь без передышки. Но было известно, что из Бергамо
спешно выслали отряд _каппелетти[CXXVIII],_ чтобы охранять пограничную полосу
и держать ландскнехтов в повиновении. Эти каппелетти — сущие дьяволы,
нисколько не лучше ландскнехтов и, со своей стороны, натворили столько бед,
сколько могли. Бедняга в страхе бегал по дому, выпучив глаза; ходил за
Перпетуей, чтобы прийти с ней к какому-то решению, но та, занятая
выискиванием в доме всякого добра, чтобы запрятать его на чердаке и по всем
укромным уголкам, запыхавшись, носилась по дому, озабоченная, нагруженная
всякими вещами, и отвечала: "Вот погодите, сейчас кончу, уберу всё в надёжное
место, тогда поступим по примеру других". Дон Абондио пытался остановить её и
обсудить с ней возможности бегства, но она, в хлопотах и в спешке, и сама-то
боялась до смерти, да и на хозяина своего злилась за его трусость, — словом,
оказалась в подобных обстоятельствах куда менее сговорчивой, чем обычно.
"Умудряются же другие, умудримся и мы. Вы уж меня извините, — но вы умеете
только мешать. Что же вы думаете, другим-то не хочется разве спасти свою
шкуру? Что же солдаты-то, с вами, что ли, пришли воевать? Кажется, в такую
минуту вы бы могли помочь, а вы только под ногами путаетесь — хнычете да
мешаете". Такими отповедями она всякий раз спроваживала его, решив про себя,
когда закончится вся эта хлопотливая суматоха, взять его, как ребёнка, за
руку и потащить с собой куда-нибудь в горы. Предоставленный, таким образом,
самому себе, дон Абондио подходил к окошку, присматривался, прислушивался и,
увидя какого-нибудь прохожего, кричал ему вслед полуслезливым,
полуукоризненным голосом:
— Сжальтесь над бедным своим курато, найдите ему какую-нибудь лошадь,
мула или осла. Ужели никто не хочет помочь мне? Ну и народ! Подождите меня по
крайней мере, чтобы я тоже мог уйти с вами. Погодите же, соберитесь так
человек пятнадцать — двадцать, вот все вместе меня и проводите. Только не
бросайте меня. Разве вы хотите оставить меня в руках этих псов? Не знаете,
что ли, ведь большинство их лютеране, для них убить священника самое святое
дело! Вы хотите бросить меня здесь, чтобы меня замучили. Ну и народ, ну и
народ!
Но к кому обращался он с этими словами? К людям, которые проходили мимо,
согбенные под тяжестью своего нищенского скарба, занятые мыслями о том, что
они оставляли дома, подгоняя своих коровёнок, ведя за собой ребятишек, тоже
нагруженных сверх всякой меры, и женщин, нёсших на руках тех, которые ещё не
умели ходить сами. Иные прибавляли шагу, не отвечая и не поднимая головы.
Кое-кто говорил:
— Эх, сударь! Устраивайтесь, как можете. Ваше счастье, что вам не
приходится думать о семье. Помогайте себе сами, уж изловчитесь как-нибудь.
— Бедный я! — восклицал дон Абондио. — Что за народ, что за сердца!
Куда делась любовь к ближнему! Каждый печётся только о себе, а обо мне никто
не хочет и думать. — И он опять принимался разыскивать Перпетую.
— А кстати, — говорила она ему, — где же денежки?
— Зачем они нам?
— Давайте-ка их мне, а я пойду да закопаю их в огороде вместе со
столовым серебром.
— Но...
— Это ещё что за новости? Давайте-ка их лучше сюда; оставьте несколько
сольди на всякий случай, а уж остальное предоставьте мне.
Дон Абондио повиновался, подошёл к сундучку, достал свои богатства и
отдал Перпетуе, которая сказала: "Пойду закопаю их в огороде под корнем
фигового дерева" — и тут же отправилась. Немного спустя она вернулась с
корзиной, наполненной съестными припасами, и с небольшой порожней плетёнкой и
принялась торопливо укладывать на дно её кое-что из белья, своего и
хозяйского, ворча при этом:
— Хоть молитвенник-то несите сами.
— Но куда же мы направляемся?
— А куда все другие? Прежде всего выйдем на дорогу, а там послушаем да
поглядим, что надо делать.
В эту минуту вошла Аньезе с небольшой плетёнкой за плечами и с таким
видом, словно у неё было важное предложение.
Аньезе тоже решила не ожидать прихода незваных гостей, так как была дома
одна, да ещё с малой толикой золота, полученного ею от Безыменного. Некоторое
время она сомневалась относительно места, куда ей спрятаться. И как раз
остаток тех самых скуди, которые в голодные месяцы оказались так кстати, был
главной причиной её тревоги и нерешительности, ибо она слышала, что в
захваченных деревнях именно те, кто имел деньги, оказывались в наиболее
опасном положении: с одной стороны, им угрожала жестокость иноземцев, а с
другой — происки односельчан. Правда, она никому даже по секрету не
рассказала о даре милосердия, свалившемся на неё, что называется, с неба,
кроме дона Абондио, к которому она иной раз заходила, чтобы разменять скуди,
всегда оставляя ему немного мелочи для раздачи тем, кто был беднее её самой.
Но спрятанные деньги, особенно у тех, кто не привык распоряжаться большими
суммами, постоянно заставляют их обладателя подозревать, что другие тоже
знают об этом. И вот, в то время как она старалась понадёжнее рассовать по
разным местам то, чего не могла взять с собой, и думала о тех скуди, которые
были спрятаны у неё за пазухой, она вспомнила, что, прислав деньги,
Безыменный великодушно предлагал ей свои услуги; вспомнила всевозможные
рассказы о его замке, расположенном в таком недоступном месте, куда против
воли хозяина могли попасть разве только птицы, — и решила искать там
убежища. Она всё раздумывала о том, как бы устроить так, чтобы этот синьор
признал её. Тут ей сразу пришёл в голову дон Абондио, который после своей
беседы с архиепископом всегда оказывал ей внимание тем более сердечное, что
мог делать это, не компрометируя себя ни в чьих глазах. А так как и Лючия и
Ренцо были далеко, то далека была и возможность того, чтобы к нему обратились
с такой просьбой, которая могла бы подвергнуть его расположение серьёзному
испытанию. Она полагала, что в такой суматохе бедняга должен был чувствовать
себя ещё в большем затруднении и растерянности, чем она сама, и что такое
решение, пожалуй, могло оказаться очень подходящим и для него. Вот она и
пришла к нему со своим намерением. Найдя его с Перпетуей, она высказала им
своё предложение.
— Что вы скажете на это, Перпетуя? — спросил дон Абондио.
— Скажу, что это прямо-таки внушение свыше, что нечего терять время, а
надо удирать во все лопатки.
— А потом...
— А потом, потом, когда попадём туда, мы будем очень рады. Теперь у
этого синьора — и это всем известно — только и на уме, что помогать
ближнему. Да он и сам будет очень рад приютить нас. Туда, к самой границе, да
ещё на этакую высь, не заберутся, конечно, никакие солдаты. Опять же, и из
еды там кое-что найдётся, а то ведь в горах, как кончатся эти вот дары
божии, — и с этими словами она стала укладывать съестное в плетёнку, поверх
белья, — положение наше будет не из лёгких.
— Обратился... точно ли он обратился-то, а?
— Да как же ещё сомневаться после того, что всем известно, что вы видели
своими глазами?
— А не лезем ли мы добровольно в клетку к тигру?
— Какая уж там клетка? Со всеми этими вашими страхами, вы уж меня
извините, ни к чему никогда не придёшь. Молодчина вы, Аньезе! Вам
действительно пришла в голову славная мысль. — И, поставив плетёнку на
столик, она, просунув руки в ремни, надела её себе на плечи.
— Нельзя ли, — сказал дон Абондио, — найти кого-нибудь, кто пошёл бы с
нами, чтобы охранять своего курато. Вдруг нам повстречается какой-нибудь
разбойник, — а их тут, к сожалению, кругом немало, — какой толк от вас
обеих?
— Вот ещё что придумали, только время терять! — воскликнула
Перпетуя. — Идти теперь искать человека, когда каждый только и думает, что о
себе. Будьте же смелей! Ступайте возьмите свой молитвенник да шляпу, и пошли.
Дон Абондио вышел и скоро вернулся с молитвенником подмышкой, со шляпой
на голове и посохом в руках. Все трое двинулись через небольшую дверку,
выходившую на пьяцетту[CXXIX]. Перпетуя заперла дом больше для очистки
совести, чем полагаясь на крепость замка и дверей, и сунула ключ в карман.
Дон Абондио, проходя мимо церкви, мельком взглянул на неё и процедил сквозь
зубы:
— Пусть народ её и охраняет, она ведь ему служит. Если люди хоть немного
любят свою церковь, они о ней и позаботятся. Ну, а если нет, тогда уж их
дело.
Они пошли полями, в полном молчании, каждый погружённый в свои думы,
озираясь по сторонам, в особенности дон Абондио — не покажется ли
какая-нибудь подозрительная личность или вообще что-нибудь
сверхъестественное. Никто не попадался навстречу: люди либо сидели по домам,
охраняя их, укладывая свои пожитки, пряча их, либо шли по дорогам, которые
прямиком вели в горы.
После вздохов и всяких нечленораздельных восклицаний дон Абондио принялся
брюзжать пуще прежнего. Он сердился на герцога Неверского, которому сидеть бы
себе во Франции да наслаждаться жизнью, разыгрывать бы государя, а он вот
захотел, назло всему миру, быть герцогом Мантуанским; сердился на императора,
которому следовало бы тоже подумать о других, предоставить воде течь в
низину — не настаивать на всяких мелочах, ведь он же всё равно останется
императором, кто бы ни был герцогом Мантуанским, будь то Тицио или Семпронио.
Но больше всего сердился он на губернатора: от него зависело предпринять всё,
чтобы бич этот миновал страну, а он вот, видите ли, сам его сюда и
накликал, — и всё из-за удовольствия вести войну. "Надо бы всем этим
синьорам, — говорил он, — побывать здесь да посмотреть, да испытать, что
это за удовольствие. Нечего сказать, — им есть за что отчитываться! А пока
что попадает тем, кто ни в чём не виноват".
— Да полноте, что вам дались эти люди; ведь не они же придут нам на
помощь, — говорила Перпетуя. — Всё это, извините, обычная ваша болтовня, от
которой нет никакого проку. Вот меня гораздо больше беспокоит...
— Что такое?
Перпетуя за этот кусочек пути уже успела хорошенько подумать о наспех
припрятанном добре и принялась пенять на себя, что такую-то вещь забыла, а
такую-то плохо убрала; тут оставила след, который наведёт разбойников, а
там...
— Хороша, — сказал дон Абондио, который теперь был настолько спокоен за
свою жизнь, что мог уже тревожиться за своё добро, — куда как хороша! Как же
это вас угораздило? Где же у вас была голова?
— Что? — воскликнула Перпетуя, на мгновение остановившись и упираясь
кулаками в бока, насколько это ей позволяла плетёнка. — Что? Вы меня теперь
попрекаете, когда сами же вскружили мне голову, вместо того чтобы помочь и
ободрить меня! Я, может быть, о вашем добре больше думала, чем о своём, и
хоть бы одна душа мне помогла, мне пришлось быть сразу и за Марфу и за
Магдалину. Если что случится, я уж тут ни при чём. Я сделала больше, чем мне
положено.
Аньезе прерывала эти пререкания, принимаясь рассказывать о своих бедах.
Она огорчалась не столько лишениями и всякими потерями, сколько тем, что
пропала всякая надежда в ближайшее время вновь обнять Лючию. Ведь если вы
помните, встреча их как раз была назначена на эту осень: трудно было даже
допустить, чтобы в такие времена донна Прасседе пожелала приехать сюда пожить
в своём поместье; она скорее скрылась бы отсюда, если бы находилась здесь,
как это делали все другие землевладельцы.
Вид мест, по которым они проходили, ещё больше обострял эти мысли Аньезе
и углублял её тоску. Простившись с тропками, они вышли на большую дорогу, ту
самую, по которой пришлось ехать бедной женщине, когда она, на такое короткое
время, везла к себе свою дочь после пребывания с нею в доме портного. Вдали
уже виднелась деревня.
— Зайдём откланяться этим добрым людям, — сказала Аньезе.
— А кстати и отдохнём немножко, а то мне эта плетёнка уже изрядно
надоела, да и перекусить не мешает, — сказала Перпетуя.
— С уговором — не терять времени, мы ведь в пути не для развлечения, --
закончил дон Абондио.
Им были очень рады и приняли их с распростёртыми объятиями. Ещё бы --
ведь они напоминали о добром деле. "Делайте добро возможно большему числу
людей, — говорит по этому поводу наш автор, — и вам придётся чаще встречать
лица, которые будут вас радовать".
Обнимая добрую женщину, Аньезе разразилась рыданиями, что принесло ей
некоторое облегчение. Всхлипывая, отвечала она на расспросы хозяйки и её мужа
насчёт Лючии:
— Да ей получше, чем нам, — сказал дон Абондио, — она в Милане, в
безопасности, вдали от этой чертовщины.
— Изволите удирать, а? Синьор курато и вся честная компания? — сказал
портной.
— Разумеется, — в один голос ответили хозяин и его служанка.
— Весьма вам сочувствую.
— Мы направляемся в замок ***, — сказал дон Абондио.
— Это вы хорошо придумали: безопасно, как в церкви.
— А здесь не страшно? — спросил дон Абондио.
— Я так скажу, синьор курато: собственно погостить, — вы сами знаете,
что это значит, выражаясь по-вежливому, — они сюда не должны бы прийти.
Слава богу, мы им слишком не по пути. Разве что какая-нибудь случайная
вылазка, да избавит нас господь от неё. Но во всяком случае время у нас есть.
Вот сначала надо разузнать, что делается в тех несчастных деревнях, куда они
пришли на постой.
Решено было тут остановиться, чтобы немного передохнуть, и так как было
время обеда, портной сказал:
— Синьоры, прошу вас почтить мою скромную трапезу. Кушайте на здоровье,
я предлагаю вам это от чистого сердца.
Перпетуя заявила, что у неё с собой есть чем заморить червячка. После
небольших обоюдных церемоний порешили, что называется, устроить общий котёл и
пообедать вместе.
Ребятишки с большой радостью расселись около Аньезе, своей старой
приятельницы.
— Живо, живо, — скомандовал портной одной из девочек (той самой,
которая когда-то относила еду вдове Марии, — не знаю уж, помните ли вы этот
случай), — пойди очисти пяток скороспелых каштанов, что лежат в углу, и
испеки их.
— А ты, — обратился он к одному из мальчуганов, — ступай-ка в огород,
тряхни разок персиковое дерево, чтобы свалилась парочка-другая, да принеси их
сюда, но смотри — ни-ни! А ты, — сказал он другому, — влезь-ка на фиговое
дерево да нарви каких поспелей. Небось вы все в этом деле наловчились!
Сам он отправился пробуравить бочонок с вином, а жена — достать столовое
бельё. Перпетуя вынула свои припасы. Накрыли на стол. Салфетка и фаянсовая
тарелка на самом почётном месте для дона Абондио вместе с прибором,
прихваченным в плетёнке Перпетуей. Сели за стол и пообедали, если и не очень
весело, то всё же веселей, чем кто-либо из гостей рассчитывал в этот день.
— Что скажете о таком светопреставлении, синьор курато? — спросил
портной. — Словно читаешь про нашествие сарацин на Францию[CXXX].
— Что же я могу сказать? Знать, и этому надо было свалиться на нашу
голову!
— А всё же вы нашли себе надёжное убежище, — продолжал тот, — кого
туда понесёт не по своей воле? И компанию там найдёте. Я слыхал, что там
укрылось уже много народа и с каждым часом прибывают всё новые.
— Смею надеяться, — сказал дон Абондио, — что нас примут там радушно.
Я знаю этого превосходного синьора. Как-то раз мне довелось иметь честь быть
с ним вместе, он был тогда чрезвычайно любезен.
— А мне, — сказала Аньезе, — он велел через самого светлейшего
монсиньора передать, чтобы в случае какой-либо нужды прямо к нему и
обращаться.
— Какое великое, чудесное обращение! — подхватил дон Абондио. — И
стойко он держится, ведь правда? Весьма стойко.
Портной принялся разглагольствовать о святой жизни Безыменного, о том,
как он — бич для всей округи — вдруг сделался для всех примером и
благодетелем.
— А где весь этот люд, что он держал при себе... вся его челядь? --
спросил дон Абондио, который не раз уже кое-что слышал об этом, но всё ещё
никак не мог вполне успокоиться.
— Большинство отпущено, — отвечал портной, — а те, которые остались,
совершенно преобразились, да ещё как! Ну, словом, замок этот стал просто
Фиваидой[CXXXI], — вы ведь об этих вещах знаете.
Потом он завёл с Аньезе разговор о посещении кардинала.
— Великий человек! — говорил он. — Великий человек! Жаль, что он был у
нас второпях, мне даже не довелось почтить его как следует. Как бы мне
хотелось побеседовать с ним ещё раз, в более спокойной обстановке!
Когда встали из-за стола, портной показал всем картинку с изображением
кардинала, которую он прибил к дверной створке в знак своего уважения к
высокому лицу, а также, чтобы иметь возможность похвастать перед всяким, кто
случится, что кардинал на картинке совсем не похож на себя, ему-де довелось
видеть кардинала собственной персоной, совсем близко, запросто, вот в этой
самой комнате.
— Что же, это они его вот таким и хотели изобразить? — сказала
Аньезе. — По одежде он похож, ну, а...
— Правда ведь, не похож? — подхватил портной. — Я вот то же самое
всегда говорю: нас ведь не обманешь, а? Ну, ничего, тут вот хоть имя его
проставлено, — всё-таки память.
Дон Абондио торопился. Портной взялся найти повозку, чтобы подвезти их к
самому началу подъёма к замку. Он тут же отправился разыскивать её и немного
спустя вернулся сказать, что повозка едет. Затем он обратился к дону Абондио:
— Синьор курато, если вам угодно взять с собой туда наверх какую-нибудь
книжицу для времяпрепровождения, то я при всей своей бедности могу услужить
вам, — ведь я тоже слегка балуюсь, почитываю. Вещи, конечно, не по вашему
вкусу, — книжки у меня на народном языке, но всё же...
— Спасибо, спасибо, — отвечал дон Абондио, — сейчас такие времена, что
едва хватает головы справляться с необходимым.
Пока происходил обмен любезностями, прощальными приветствиями и
пожеланиями счастливого пути, приглашениями и обещаниями заехать на обратном
пути, повозка подъехала к воротам. В неё уложили плетёнки, затем забрались
седоки, с несколько большими удобствами и душевным спокойствием пустившиеся
во вторую половину своего путешествия.
Портной сказал дону Абондио сущую правду относительно Безыменного.
Поистине, он с того самого дня, как мы с ним расстались, непрестанно
продолжал делать то, что поставил себе тогда целью, а именно — исправлять
причинённый им вред, искать мира со всеми, помогать бедным, словом, постоянно
творить добро, где только возможно.
Смелость, которую в былое время он проявлял, нападая сам или защищаясь от
других, теперь выражалась в том, что он не делал ни того, ни другого. Он
ходил всегда один, безоружный, готовый принять любой удар за то множество
злодеяний, которые он свершил, уверенный в том, что применять силу, защищая
того, кто был в долгу перед столькими людьми, было бы равносильно новому
злодеянию; он был убеждён, что всякое зло, ему причинённое, было бы
оскорблением по отношению к богу, но справедливым возмездием ему самому.
Карать же за оскорбление он имеет меньше права, чем кто-либо другой.
При всём том он был неуязвим нисколько не менее, чем в ту пору, когда для
своей безопасности держал при себе такое множество вооружённых людей, не
считая себя самого. Память о былой его жестокости и теперешняя очевидная для
всех кротость, казалось бы, должны были вызывать: первая — постоянное
желание мести, вторая — делать эту месть столь легко осуществимой, а между
тем они, наоборот, отгоняли всякую мысль о мести и внушали восхищение,
которое и служило для него главным орудием защиты. Ведь это был тот самый
человек, которого никто не мог смирить и который смирил себя сам. Затаённые
обиды, в былое время разжигаемые его презрением к людям и страхом перед ним,
растаяли перед этим его новым кротким видом. Обиженные им получили, вопреки
всяким ожиданиям и без всякого риска, такое удовлетворение, которого не могли
получить даже от самого успешного отмщения, а именно удовлетворение видеть
такого человека раскаявшимся в своих прегрешениях и, так сказать, разделяющим
их собственное негодование. Многие, которые в течение долгих лет таили в себе
горькое и мучительное чувство от сознания полной невозможности ни при каких
обстоятельствах оказаться сильнее его, чтобы отплатить ему за какую-нибудь
большую обиду, — теперь, встретив его с глазу на глаз, безоружного, в
состоянии человека, который не хочет сопротивляться, чувствовали единственное
побуждение — выразить ему своё уважение. В этом добровольном унижении весь
его вид и манера держаться приобрели помимо его воли что-то в высшей степени
возвышенное и благородное, ибо больше, чем прежде, сказывалось в его
поведении полное презрение к опасности.
Ненависть, даже самая грубая и бешеная, была словно связана и
сдерживалась всеобщим преклонением перед этим раскаявшимся и милосердным
человеком, и преклонение это было так велико, что нередко этот человек
попадал в затруднительное положение, ибо ему приходилось отбиваться от
проявлений этого чувства и стараться быть сдержанным, чтобы не показать на
лице и в поступках своего душевного раскаяния, не слишком унижаться, чтобы не
быть слишком превознесённым. В церкви он облюбовал себе самое заднее место. И
никто бы не осмелился посягнуть на него, ведь это было бы равносильно захвату
почётного поста. Обидеть этого человека или даже отнестись к нему без
должного уважения могло бы показаться не столько наглостью и низостью,
сколько кощунством, и те самые люди, для которых подобное чувство у других
могло служить тормозом, сами в той или иной степени разделяли его. Эти ж, а
равно и другие причины отводили от него и карающий меч правосудия,
обеспечивая ему и с этой стороны безопасность, о которой он даже и не думал.
Общественное его положение и родство, которые всегда служили ему некоторой
защитой, значили для него именно теперь гораздо больше, ибо за этим именем
...Поділитися у соцмережах
