Жанр: Классика
Обручённые
...урато...
— А какая у него золотая штука на голове... — выпалила одна из девочек.
— Помолчи немного! Подумать только, говорю я, такой важный синьор, такой
учёный человек; он, сказывают, прочитал все книги, какие есть на свете --
чего не случалось ни с кем другим даже и в Милане. И вот, надо же, он умеет
приноровиться и так рассказать обо всём, что все понимают...
— Я тоже поняла, — вставила другая маленькая болтунья.
— Замолчи ты! Туда же! Что ты там поняла?
— Я поняла, что он объяснял евангелие вместо синьора курато.
— Ну и помолчи! Я не говорю уже про тех, кто кое-что разумеет, те,
конечно, поймут. Но даже самые крепкоголовые, самые тёмные люди и те следили
за нитью его речи. Подите теперь и спросите их, сумеют ли они повторить то,
что он сказал... Куда уж тут! вы ни одного слова у них не выудите, зато смысл
их запал им в душу. Он даже имени синьора ни разу не произнёс, а все поняли,
что именно его он имел в виду. Да, наконец, достаточно было посмотреть, как у
него слёзы навертывались на глаза. И тут весь народ — тоже в слёзы...
— Это верно, — не удержался мальчик, — чего это они все распустили
нюни, совсем как дети?
— Помолчи ты немного... На что уж у нас здесь твёрдые сердца! А он
вразумительно сказал нам, что хоть и голод сейчас, а надо благодарить
создателя и не роптать: делать, что можешь, как-нибудь изворачиваться,
помогать друг другу, а главное — не роптать. Ибо несчастье не в страдании,
не в бедности, несчастье в том, что мы творим зло. И это у него — не только
прекрасные слова: все мы знаем, что сам он живёт как бедняк и отнимает у себя
кусок хлеба, чтобы отдать его голодным, хотя он мог бы больше всякого другого
жить в роскоши. И какое же получаешь удовольствие, слушая проповедь такого
человека; он не то, что другие: делайте то, что я говорю, не делайте того,
что я делаю. А потом он так понятно сказал, что даже простой человек, не
синьор, если у него есть больше необходимого, обязан помочь тому, кто в
нужде.
Тут он прервал свою речь, словно внезапно охваченный какой-то мыслью.
Подумав немного, он наложил на блюдо всякой еды, стоявшей на столе, положил в
придачу хлебец, поставил блюдо на салфетку и, взяв её за четыре уголка,
сказал старшей девочке: "На, держи". В другую руку он сунул ей бутылку вина и
прибавил:
— Ступай к Марии, вдове, отдай всё это и скажи, что это маленькое
угощенье ей с ребятишками. Да смотри, будь поласковей, чтобы она не подумала,
что ты подаёшь ей милостыню. А если кого встретишь дорогой, зря не болтай, да
поаккуратней — не разбей.
На глазах у Лючии показались слёзы, и она почувствовала, как сердце её
наполняется бодрящей нежностью: эти слова, так же как и все предыдущие,
принесли ей какое-то душевное облегчение, чего не могла бы сделать ни одна
намеренно произнесённая речь. Душа её, увлечённая этими описаниями, этими
картинами пышного великолепия, подъёмом религиозных чувств и чудом,
захваченная пылом самого рассказчика, отрывалась от горестных размышлений о
самой себе и, вновь возвращаясь к ним, уже находила в себе больше силы для
борьбы. Даже самая мысль о великой её жертве не то чтобы утратила свою
горечь, но таила в себе теперь какую-то суровую и возвышенную радость.
Немного спустя вошёл местный курато и сказал, что кардинал поручил ему
справиться о состоянии Лючии и известить её, что монсиньор-де желает видеть
её сегодня же и просит передать благодарность от его имени портному и его
жене. Тронутые и смущённые, супруги не знали, что им сказать в ответ на такое
внимание со стороны столь высокого лица.
— А разве ваша мать ещё не приехала? — обратился курато к Лючии.
— Моя мать! — воскликнула та.
И когда курато сообщил, что послал за ней по приказанию архиепископа,
Лючия, закрыв глаза краем передника, громко зарыдала и ещё долго после ухода
курато не могла успокоиться. Когда, наконец, бурное волнение, пережитое при
этом известии, сменилось более спокойными мыслями, бедняжка вспомнила, что
близкое в эту минуту утешение увидеть снова мать, утешение, которого она не
ожидала всего несколько часов тому назад, ведь о нём она особенно молила в те
страшные часы, его-то она как бы ставила в число условий даваемого обета.
"Дайте мне спастись и вернуться к моей матери", — сказала она тогда, и слова
эти теперь отчетливо вставали в её памяти. Она решила твёрдо, как никогда,
сдержать своё обещание, и снова, с ещё большей горечью, стала упрекать себя
за восклицание "Бедная я!", невольно вырвавшееся у неё, хоть и про себя, в
первое мгновенье.
Аньезе, на самом деле, пока о ней шла речь, была уже совсем недалеко.
Нетрудно себе представить, что сделалось с бедной женщиной, когда она узнала
о неожиданном приглашении и услышала известие — по необходимости коротенькое
и неточное — об опасности, можно сказать, уже миновавшей, но такой страшной;
об ужасном случае, которого посланный не умел ни как следует рассказать, ни
объяснить, а она и подавно не знала, с какого конца подойти, чтобы
разобраться во всём. Она рвала на себе волосы и без конца восклицала: "О
господи! О мадонна!", потом, забросав посланного разными вопросами, на
которые тот не находил ответа, впопыхах уселась в повозку и продолжала всю
дорогу охать и расспрашивать, без всякого, впрочем, толку. По дороге им вдруг
повстречался дон Абондио, который шествовал потихоньку, на каждом шагу
выбрасывая вперёд свой посох. Оба так и ахнули от неожиданности. Он
остановился, она тоже велела остановить повозку и слезла; затем они отошли к
сторонке в каштановую рощу, которая тянулась вдоль дороги. Дон Абондио
рассказал ей обо всём, что знал и что видел. Не всё тут было ясно, но по
крайней мере Аньезе убедилась, что Лючия в полной безопасности, и она
вздохнула с облегчением.
Дон Абондио после этого хотел было затеять другой разговор и прочесть
Аньезе длинное наставление о том, как ей держаться с архиепископом, если тот
пожелает — что весьма вероятно — побеседовать с ней и с дочерью; главное,
он хотел внушить ей, чтобы она ни слова не говорила о венчании... Но тут
Аньезе, заметив, что наш храбрый пастырь говорит только о своих интересах,
попросту взяла да и оставила его, не дав никаких обещаний, не приняв никакого
решения на этот счёт, — у неё и без того было много хлопот, — и тронулась в
дальнейший путь.
Наконец, повозка прибыла на место и остановилась у дома портного. Лючия
поспешно встала, Аньезе слезла с повозки и опрометью бросилась в дом;
минута — и они в объятиях друг друга. Жена портного, единственная
свидетельница этой встречи, старается ободрить обеих, успокоить, радуется
вместе с ними, а потом, не желая быть лишней, оставляет их вдвоём, говоря,
что идёт приготовить им постель, пусть они, мол, не беспокоятся, это её
нисколько не стеснит, и что, во всяком случае, она сама, так же как и муж,
готовы лучше спать на полу, чем отпустить их искать ночлега где-либо в другом
месте.
Когда прошёл первый порыв и кончились объятия и слёзы, Аньезе захотела
узнать о приключениях Лючии, и та с волнением принялась рассказывать ей обо
всём. Но, как известно уже читателю, никто не знал эту историю во всех
подробностях, да и для самой Лючии некоторые моменты оставались тёмными и
совершенно необъяснимыми, особенно то роковое совпадение, в силу которого
страшная карета оказалась на дороге как раз в тот момент, когда Лючия
проходила мимо по якобы неотложному делу. И мать и дочь строили на этот счёт
сотни догадок, однако не только никак не попадали в точку, но даже отдалённо
не приближались к ней.
Что же касается главного зачинщика козней, то тут они обе сошлись на том,
что это был дон Родриго.
— Ах, чёрная душа! Отродье адово! — восклицала Аньезе. — Но погоди,
пробьёт и его час! Господь бог воздаст ему по заслугам; тогда и он узнает...
— Не надо, не надо, мама! Нет! — прервала её Лючия. — Не накликайте на
него страданий, — ни на кого не накликайте! Если бы вы только знали, что
значит страдать! Если бы вы только испытали! Нет, нет, — будем лучше
молиться за него богу и мадонне, пусть бог тронет его сердце, как тронул он
сердце этого бедного синьора, который ведь был хуже его, а теперь — святой.
Ужас, который охватывал Лючию при воспоминании о своих недавних и столь
тяжких переживаниях, не раз заставлял её прерывать свой рассказ; не раз
говорила она, что у неё не хватает духа продолжать, и, роняя горькие слёзы,
девушка с трудом принималась рассказывать дальше. Но когда она дошла до
определённого места своего рассказа, до своего обета, её остановило уже иное
чувство. Она запнулась. Боязнь, что мать назовёт её неосторожной и
опрометчивой и что она, подобно тому, как это было в деле с венчанием, будет
по-своему, слишком свободно толковать этот вопрос совести и заставит Лючию
против воли считать её мнение справедливым, или, чего доброго, по секрету
разболтает всё кому-нибудь, просто из желания кое-что выведать и
посоветоваться, и таким образом всё предаст огласке — при одной этой мысли
краска заливала лицо Лючии; наконец, и некоторый стыд перед матерью, какое-то
необъяснимое нежелание затрагивать этот вопрос — все эти причины вместе
взятые заставили её скрыть это важное обстоятельство. Она решила в этом деле
прежде всего довериться падре Кристофоро. Но что сталось с ней, когда она,
спросив, где он, услышала, что его уже нет, что его услали далеко-далеко, в
такие края, которые неизвестно как и называются!
— А Ренцо? — сказала Аньезе.
— Он ведь в безопасности, не правда ли? — с тревогой спросила Лючия.
— Должно быть, раз повсюду так говорят. Все уверены, что он укрылся у
бергамазцев. Однако где, никто не знает. Сам же он до сих пор никакой
весточки о себе не подаёт. Видно, не нашёл ещё оказии.
— Ах, если он в безопасности, хвала всевышнему! — сказала Лючия и
постаралась переменить разговор; но он был тут же прерван, и самым
неожиданным образом, появлением самого кардинал-архиепископа.
Вернувшись из церкви, где мы его оставили, и узнав от Безыменного о
прибытии Лючии, целой и невредимой, Федериго повёл его к столу, усадил рядом,
по правую руку, посреди целого сонма священников, которые с жадным
любопытством разглядывали этого человека, теперь такого кроткого, но совсем
не бессильного, такого смиренного, но не униженного, и сравнивали его с тем
представлением, какое давно уже сложилось у всех об этой личности.
По окончании трапезы кардинал и его гость удалились. После беседы,
гораздо более продолжительной, чем первая, Безыменный отправился к себе в
замок всё на том же муле, что и утром. А кардинал приказал позвать курато и
объявил ему, что хочет, чтобы его отвели в дом, где нашла приют Лючия.
— О, не извольте беспокоиться, монсиньор, — отвечал курато, — я сейчас
же пошлю сказать, чтобы они пришли сюда, и девушка и мать, если она уже
приехала, и хозяин, если угодно монсиньору, словом, все, кого только пожелает
ваша милость.
— Я сам хочу навестить их, — возразил Федериго.
— Вашей милости не следует беспокоиться, я сейчас же пошлю за ними, это
дело одной минуты, — настаивал недогадливый курато (впрочем, человек
добрый), никак не понимая, что кардинал этим посещением хотел одновременно
оказать честь несчастной невинной девушке, гостеприимным хозяевам, а в то же
время и своему приходскому священнику. Но так как архиепископ повторил своё
пожелание, подчинённому оставалось только поклониться и выйти.
Когда эти оба лица показались на улице, все прохожие бросились к ним, и
через несколько минут со всех сторон посыпались люди: кто мог, шёл рядом с
ними, другие беспорядочно следовали позади. Курато пытался было уговаривать:
"Да отойдите же назад, пропустите, да ну, ну же!" Федериго говорил: "Оставьте
их", и шёл вперёд, то поднимая руку и благословляя народ, то опуская её,
чтобы приласкать ребятишек, вертевшихся под ногами.
Так добрались они до дома и вошли туда, — толпа, сгрудившись, осталась
снаружи. В толпе оказался и портной, который шёл позади вместе с другими,
вытаращив глаза и разинув рот, не понимая, куда же, собственно, идут. Увидев
неожиданно для себя — куда, он стал пробиваться вперёд. Можете себе
представить, с каким шумом он это делал, то и дело покрикивая: "Дайте же
пройти, кому полагается", — и наконец вошёл в дом.
Аньезе и Лючия слышали на улице всё возраставший гул. Пока они
раздумывали, что бы это означало, дверь распахнулась, и показался одетый в
пурпур кардинал в сопровождении приходского курато.
— Это она? — спросил он своего спутника и на его утвердительный кивок
направился к Лючии, которая стояла вместе с матерью. Обе женщины замерли на
месте и молчали от растерянности и смущения. Но звук этого голоса, вид,
обращение, а больше всего слова Федериго сразу придали им смелости.
— Бедняжка моя, — начал кардинал, — богу угодно было подвергнуть вас
тяжкому испытанию; но он показал, что не отвёл от вас очей своих, не забыл
вас. Он даровал вам спасение и через вас содеял великое дело: явил своё
великое милосердие одному, а заодно принёс облегчение и многим другим.
Тут появилась в комнате и хозяйка, которая на шум тоже выглянула в окошко
и, увидав, кто входит к ней в дом, бегом спустилась по лестнице, наскоро
принарядившись. Почти одновременно из другой двери появился портной. Увидя,
что разговор уже завязался, они отошли в уголок, где и остались в
почтительном ожидании.
Кардинал им вежливо поклонился, продолжая разговаривать с женщинами,
чередуя слова утешения с вопросами, стараясь из ответов уловить, как лучше
помочь тем, кто так много выстрадал.
— Хорошо бы, все священники были вот такими, как ваша милость, чтобы они
немного держали сторону бедняков, а не помогали бы их обманывать, лишь бы от
них отделаться, — сказала Аньезе, ободрённая простым и приветливым
обращением Федериго и рассерженная мыслью, что синьор дон Абондио, всегда
жертвовавший другими, вдобавок ещё стремился отнять у них единственное
маленькое утешение — возможность пожаловаться лицу, стоявшему выше его,
когда по редкой случайности вышла такая оказия.
— Да вы не стесняйтесь, говорите всё, что думаете, — сказал
кардинал, — говорите же!
— Я хочу сказать, что если бы наш синьор курато исполнил свой долг, всё
дело повернулось бы по-другому.
Но когда кардинал стал настаивать, чтобы она объяснилась пояснее, Аньезе
очутилась в затруднительном положении: ведь ей приходилось рассказывать
историю, в которой она сыграла такую роль, что признаваться в ней, да ещё
такому лицу, не очень-то хотелось. Однако она нашла способ выйти из
затруднения с помощью маленькой хитрости, а именно: она рассказала об
условленном венчании, об отказе дона Абондио, не забыла упомянуть о его
ссылке на "начальство", которую он пустил в ход (ну, и Аньезе!), перескочила
на покушение дона Родриго, и как, получив предупреждение, им удалось бежать.
— Да, — прибавила она в заключение, — вырваться, чтобы снова попасть в
ловушку. Если бы вместо этого синьор курато откровенно рассказал нам, как
обстоит дело, и сразу обвенчал бедных моих молодых, мы бы тут же уехали
тайком и спрятались в таком месте, что даже ветер ничего б не знал. А теперь
столько времени потеряно, и вышло то, что вышло.
— Синьор курато мне за это ответит, — сказал кардинал.
— Нет, нет, синьор, — вдруг заговорила Аньезе. — Я ведь это не к тому
говорила. Уж вы его не браните, всё равно сделанного не вернёшь. Да и толку
никакого не будет, такой уж он человек: случись в другой раз, всё равно
сделает по-своему.
Но Лючия осталась недовольна тем, как была рассказана вся история и
прибавила:
— Мы тоже плохо поступили; видно, не было воли божьей на то, чтобы дело
наше кончилось благополучно.
— Но что же вы могли сделать плохого, милая моя девушка? — спросил
Федериго.
Несмотря на то, что мать украдкой бросала на неё красноречивые взгляды,
Лючия рассказала всю историю с покушением, произведённым в доме дона Абондио,
и закончила словами:
— Мы поступили плохо, и бог наказал нас за это.
— Примите из рук его страдания, вами перенесённые, и не падайте
духом, — сказал Федериго. — Ибо кому же радоваться и надеяться, как не
тому, кто претерпел и всё же готов обвинять себя самого?
Затем он спросил, где находится жених, и, услыхав от Аньезе (Лючия стояла
молча, склонив голову и потупив глаза), что он бежал из родной страны,
почувствовал и дал заметить своё удивление и неудовольствие; он выразил
желание узнать причину его бегства.
Аньезе, как умела, рассказала то немногое, что знала про Ренцо.
— Я слышал об этом юноше, — сказал кардинал. — Но как же человек,
замешанный в таких делах, мог считаться женихом такой девушки?
— Он был честным юношей, — сказала Лючия, густо покраснев, но твёрдым
голосом.
— Тихий парень, даже чересчур, — прибавила Аньезе, — об этом вы можете
спросить кого угодно, даже у синьора курато. Кто знает, какую путаницу, какие
козни они там затеяли? Много ли надо, чтобы оклеветать бедного человека?
— К сожалению, это правда, — сказал кардинал, — во всяком случае я
справлюсь о нём. — И, узнав имя и фамилию юноши, он записал всё в памятную
книжку. Затем прибавил, что рассчитывает через несколько дней побывать в их
деревне, что тогда Лючия безбоязненно может приехать туда, а он тем временем
постарается приискать такое место, где бы она могла быть в полной
безопасности до тех пор, пока всё не наладится к лучшему.
После этого он обратился к хозяевам дома, которые тут же выступили
вперёд. Он ещё раз выразил им свою благодарность, которую уже раньше передал
через курато, и спросил их, согласны ли они на несколько дней приютить
гостей, которых бог послал им.
— О, разумеется, синьор, — ответила жена, причём её голос и лицо были
гораздо выразительнее этого сухого ответа, вызванного её смущением.
Зато муж, упоённый присутствием столь высокого посетителя, горел желанием
отличиться, раз уж выдался такой исключительный случай, и в волнении готовил
подходящий цветистый ответ. Он наморщил лоб, отчаянно вращал глазами, сжал
губы, напрягал все силы своего ума, искал, рылся в памяти и почувствовал, как
у него в голове закружился целый рой разрозненных мыслей и недоговорённых
слов — однако время не ждало: кардинал знаками уже дал понять, что это
молчание истолковано им в определённом смысле. Тут уж бедняге пришлось
открыть рот и произнести: "Представьте себе!" И больше у него так ничего и не
вышло. Обстоятельство это не только в данный момент заставило его презирать
себя, но и впоследствии тягостное воспоминание об этом немало портило ему
удовольствие от выпавшей ему на долю великой чести. И всякий раз, когда он,
возвращаясь к этому происшествию, мысленно переносился в ту обстановку, ему,
как назло, лезли в голову всевозможные слова, которые были бы во всяком
случае лучше этого нелепого: "Представьте себе!" Но, как гласит старинная
пословица, "задним умом все ямы полны".
Кардинал отбыл со словами: "Благословение божие да будет над домом сим!"
Затем, уже вечером, он спросил курато, нельзя ли как-нибудь в приличной
форме вознаградить этого, человека, судя по всему, небогатого, за оказанное
им гостеприимство, которое дорого стоит, особенно в теперешнее время. Курато
ответил, что, действительно, ни заработка от ремесла, ни доходов от небольших
клочков земли, принадлежащих ему, в этом году, пожалуй, не хватит, чтобы
позволить ему быть щедрым к другим, но что ему, мол, удалось сделать
сбережения за прошлые годы и он оказался одним из самых зажиточных в округе и
может без ущерба позволить себе кое-какие лишние траты, что он охотно и
делает, во всяком случае нет никакого способа заставить его принять какое бы
то ни было вознаграждение.
— Может быть, — сказал кардинал, — ему должны люди, которые не в
состоянии уплатить долга.
— Разумеется, монсиньор. Ведь бедные люди у нас платят обычно из
остатков урожая; ну, а в минувшем году остатков никаких не было, — у всех не
хватает даже самого необходимого.
— Хорошо, — сказал Федериго, — я беру на себя все эти долги. А вы,
будьте так любезны, возьмите у него список этих долгов и оплатите их.
— Это составит изрядную сумму.
— Тем лучше. И, к сожалению, всё же найдутся ещё более нуждающиеся, у
которых нет долгов, потому что никто им в долг не верит.
— О, ещё бы! Делаешь, что можешь, но как поспеть всюду в такие времена?
— Пусть он их обошьёт за мой счёт, а вы заплатите ему подороже. По
совести говоря, в нынешнем году мне всякий расход кажется воровством, раз это
не идёт на хлеб, но данный случай — исключительный.
Мы не хотим, однако, завершить историю этого дня, не рассказав вкратце,
как закончил его Безыменный.
На этот раз весть о его обращении предшествовала его появлению в долине;
она разнеслась быстро и вызвала повсюду недоумение, тревогу, раздражение,
ропот. Первым повстречавшимся ему брави, или слугам (что то же самое), он
подал знак следовать за собой, и так подряд всем остальным. Все двинулись за
ним с какой-то необычной для них нерешительностью, но с привычным
послушанием, пока он, в сопровождении все растущей свиты, не прибыл, наконец,
в свой замок. Стоявшим у ворот он подал знак присоединиться к остальным.
Въехав в первый дворик, он выбрался на самую середину его, там, всё ещё сидя
верхом, испустил свой громовый клич: то был обычный сигнал, заслышав который
сбегались все его сообщники. В одну минуту люди, рассеянные по всему замку,
явились на зов и присоединились к уже собравшимся, поглядывая на своего
хозяина.
— Ступайте и ждите меня в большом зале, — сказал он, глядя им вслед с
высоты своего мула. Потом спешился, отвёл мула в конюшню и пошёл туда, где
его ожидали. При появлении Безыменного всеобщее шушуканье сразу прекратилось,
все столпились в одну сторону, оставив для него свободной значительную часть
зала. Вероятно, всех было человек тридцать.
Безыменный поднял руку, как бы для того, чтобы сохранить это внезапно
наступившее молчание; поднял голову, которая и без того возвышалась над
головами собравшихся, и сказал:
— Слушайте все, и пусть говорит только тот, кого я спрошу. Сыны мои!
Путь, которым мы шли до сих пор, ведёт прямо в преисподню. Не мне упрекать
вас, когда я шёл во главе вас всех, был самым худшим из вас; но выслушайте
то, что я хочу сказать вам. Господь милосердный призвал меня изменить жизнь,
и я её изменю, я уже изменил её, и да будет то же со всеми вами. Знайте же и
твёрдо запомните, что я скорее приму смерть, чем преступлю его святой закон.
Я освобождаю каждого из вас от исполнения моих преступных приказаний, --
надеюсь, вы меня понимаете. Более того, я требую от вас не исполнять ни
одного из моих прежних приказаний. И запомните раз навсегда, что впредь никто
не смеет совершать злодеяния под прикрытием моего имени, на службе у меня.
Кто захочет принять эти условия, тот будет мне за родного сына, и я буду
счастлив до конца дней своих, когда я откажу себе в последнем куске хлеба,
оставшемся в моём доме, чтобы накормить последнего из вас. Кто не согласен,
тот получит всё своё жалование и в придачу подарок и — пусть идёт с богом;
но сюда чтобы больше ни ногой, разве лишь, если кто захочет изменить свою
жизнь: тогда я приму его с распростёртыми объятиями. Сегодня ночью
поразмыслите обо всём; завтра я позову вас, поодиночке, чтобы узнать ответ, и
тогда вы получите новые приказания. А теперь расходитесь по своим местам. И
бог, явивший мне своё милосердие, да внушит вам доброе решение.
На этом он кончил. Глубокая тишина царила вокруг. Как ни разнообразны и
беспорядочны были мысли, кипевшие в этих буйных головах, внешне они ни в чём
не выражались. Брави привыкли воспринимать голос своего синьора как выражение
его твёрдой воли, возражать против которой бесполезно — и голос этот,
объявлявший теперь об изменении воли, звучал для них всё так же властно. Ни
одному из них даже и в голову не пришло, что после обращения Безыменного
можно возражать ему, как всякому другому человеку. Они видели в нём святого,
одного из тех святых, которых рисуют с высоко поднятой головой и с мечом в
руке. Помимо страха, они питали к нему (главным образом те, кто родился у
него в замке, а таких было большинство) привязанность как вассалы; все они
преклонялись перед ним и в его присутствии испытывали, скажу прямо, какую-то
неловкость, которую чувствуют даже самые грубые и дерзкие души перед
человеком, чьё превосходство они признают. И хотя слова, что они услышали из
его уст, были чужды их слуху, они звучали правдиво и находили отклик в их
душах: если они тысячу раз глумились над тем, что он говорил, то не потому,
что не верили в это, но потому, что этим глумлением они хотели рассеять
страх, который охватил бы их, вдумайся они в это серьёзно. И теперь, когда
они увидели действие этого страха на душу такого человека, как их господин,
все они, кто больше, кто меньше, оказались на некоторое время во власти этого
чувства. Помимо всего этого, те, кого утром не было в долине, первыми узнали
про великую новость
...Поділитися у соцмережах
