Жанр: Классика
Обручённые
...я крепко держала мать под руку, мягко и осторожно отклоняя помощь,
которую Ренцо предлагал ей в трудных местах этого путешествия, когда шли по
просёлкам: ей было стыдно, что она, пусть даже при исключительных
обстоятельствах, так долго оставалась наедине с ним и допустила подобную
близость, — правда, она надеялась вот-вот стать его женой. Теперь, когда её
мечты так горестно развеялись, Лючия раскаивалась в том, что зашла слишком
далеко, и к многочисленным её волнениям прибавилось теперь ещё и чувство
стыда, порождённого не печальным познанием зла, а стыда беспричинного, больше
похожего на страх ребёнка, который дрожит в потёмках, сам не зная почему.
— А дом? — вдруг сказала Аньезе.
Но как ни важен был этот вопрос, никто ей не ответил, потому что никто не
мог дать удовлетворительного ответа. Молчаливо продолжали они свой путь и
немного спустя вышли, наконец, на небольшую площадь перед монастырской
церковью.
Ренцо подошёл к двери и тихонько толкнул её. Дверь тут же подалась, и
луна, прокравшись в отверстие, осветила бледное лицо и серебряную бороду
падре Кристофоро, который стоял на пороге и ждал. Увидя всех троих, он
произнёс: "Слава богу!" — и жестом пригласил пришедших войти. Рядом с ним
стоял другой капуцин, — то был послушник-пономарь, которого падре Кристофоро
просьбами и убеждениями уговорил бодрствовать вместе с собой и, оставив
входную дверь незапертой, быть на страже с тем, чтобы принять несчастных,
которым угрожала страшная опасность. Только немалый авторитет падре
Кристофоро и его репутация святого человека помогли добиться от послушника
такой опасной и противной уставу уступчивости.
Когда они вошли, падре Кристофоро тихо притворил за ними дверь. Тут уж
пономарь не мог сдержаться и, отозвав падре Кристофоро в сторону, зашептал
ему на ухо: "Как же это так, падре! Ночью... в церкви... с женщинами
запираться... как быть с уставом-то... падре?" И он покачал головой. В то
время как он выдавливал из себя эти слова, падре Кристофоро думал: "Вот
подите же: будь то преследуемый разбойник, фра Фацио не стал бы чинить ему ни
малейших препятствий, а бедная невинная девушка, которой удалось вырваться из
волчьих когтей..."
— Omnia munda mundis[5], — произнёс он, повернувшись вдруг к фра Фацио
и забывая, что тот не понимает по-латыни. Но эта забывчивость как раз и
возымела нужное действие. Начни падре Кристофоро спорить, опираясь на доводы,
фра Фацио, конечно, нашёл бы другие, противоположные, и бог весть, когда и
как закончился бы этот спор. Услыхав же латинские слова, полные таинственного
смысла и произнесённые с такою решительностью, он подумал, что в них-то и
должно заключаться разрешение всех его сомнений. Он сразу успокоился и
сказал:
— Ладно, вам это лучше знать!
— Можете быть уверены, — ответил падре и, подойдя при слабом свете
горевшей пред алтарём лампады к беглецам, которые стояли в нерешительном
ожидании, сказал им: — Дети мои, возблагодарите всевышнего, который избавил
вас от великой опасности. Быть может, как раз в эту минуту... — Тут он
принялся разъяснять то, о чём намёками дал им знать через мальчугана,
посланца; он и не подозревал, что они знали обо всём гораздо больше его
самого, и считал, что Менико застал их дома, прежде чем разбойники успели
туда проникнуть. Никто не стал разуверять его, промолчала даже Лючия,
которая, однако, почувствовала тайное угрызение совести: "Такая скрытность
пред таким человеком!" Но ведь то была ночь путаницы, уловок и всяких
обманов.
— Теперь вы видите, дети мои, — продолжал он, — что оставаться в
родной деревне вам небезопасно. Вы в ней родились и никому не причинили зла;
но — такова воля господня. Это испытание, дети мои. Переносите его
терпеливо, уповая на всевышнего, не питая злобы, и будьте уверены: придёт
время, когда вы будете довольны тем, что происходит сейчас. Я позаботился
найти для вас приют на первые дни... Вскоре, надеюсь, вы сможете спокойно
вернуться к себе домой: господь поможет вам во всех ваших делах и сделает всё
вам на благо. Я же, разумеется, постараюсь оправдать милость, которую он
оказывает мне, избрав меня орудием служения вам, его бедным и дорогим
истерзанным созданиям. Вы, — продолжал он, обратившись к двум женщинам, --
можете остановиться в ***. Там вы будете в достаточной мере защищены от
всякой опасности и в то же время не слишком далеко от своего дома. Разыщите
наш монастырь, велите вызвать отца настоятеля и передайте ему вот это
письмо — он будет для вас вторым падре Кристофоро. Ты, Ренцо, тоже должен
избавиться и от чужой ярости и от своей собственной. Снеси это письмо в наш
монастырь в Милане, в тот, что у восточных ворот, к падре Бонавентура из
Лоди. Он заменит тебе отца, будет направлять тебя и подыщет тебе работу, пока
ты не сможешь вернуться и спокойно жить здесь. Ступайте на берег озера к
устью Бионе, что протекает в нескольких шагах от Пескаренико. Там вы найдёте
у причала лодку; кликните: "Барка!" Вас спросят: "Для кого?" Отвечайте:
"Сан-Франческо". Лодка примет вас и переправит на другой берег, где вы
найдёте повозку, которая доставит вас прямо в ***.
Кто вздумал бы поинтересоваться, каким же образом падре Кристофоро так
быстро получил в своё распоряжение эти средства перевозки по воде и по суше,
тот обнаружил бы неосведомлённость насчёт того, как велик авторитет капуцина,
который слывёт в народе святым.
Оставалось позаботиться о присмотре за домами. Падре Кристофоро принял
ключи и взялся передать их тем, кого укажут Ренцо и Аньезе. Последняя,
вынимая из кармана свой ключ, тяжко вздохнула, вспомнив, что дом её сейчас
отперт, что в нём побывал сам дьявол, и кто знает, есть ли там что беречь.
— Перед отбытием вашим, — сказал монах, — помолимся все вместе
господу, чтобы в этом странствии он всегда пребывал с вами и прежде всего дал
бы вам силы и рвение желать того, что угодно ему самому. — С этими словами
он опустился на колени среди церкви, остальные последовали его примеру. После
того как все некоторое время молча молились, падре Кристофоро тихо, но ясным
голосом внятно произнёс: — Ещё молимся за несчастного, который заставил нас
пойти на этот шаг. Мы были бы недостойны милосердия твоего, о господи, если
бы всем сердцем не просили этой милости и для него, — ведь он так в ней
нуждается! В страданиях наших у нас есть великое утешение, ибо мы находимся
на пути, который указан нам тобой, и когда мы придём к тебе с нашими
горестями, они зачтутся нам. Он же — враг твой. О несчастный! Он тягается с
тобой! Помилуй его, господи, умягчи сердце его, да станет он слугою твоим.
Воздай ему все блага, каких мы можем желать для самих себя.
Затем, поднявшись, он торопливо сказал:
— Теперь в путь, дети мои, нельзя терять ни минуты времени. Да хранит
вас бог, да будет спутником вашим ангел его, — ступайте.
Когда же они уходили, в волнении, которое трудно передать словами, падре
Кристофоро изменившимся голосом прибавил:
— Сердце подсказывает мне, что мы скоро увидимся.
Конечно, сердце всегда говорит человеку, который к нему прислушивается, о
том, что его ожидает. Да много ли знает сердце? Так, разве самую малость из
того, что уже случилось.
Не дожидаясь ответа, фра Кристофоро пошёл к ризнице. Путники вышли из
церкви, и фра Фацио запер дверь, простившись с ними взволнованным голосом. В
полном молчании направились они к указанному месту на берегу озера. Там они
увидели лодку и, обменявшись паролем, уселись в неё. Лодочник, упершись
веслом в берег, отчалил. Потом он взялся за второе весло и, гребя обеими
руками, выплыл на простор, правя к противоположному берегу. Не было ни
малейшего ветерка; озеро расстилалось гладкое и ровное, оно могло бы
показаться неподвижным, если бы на нём не дрожал лёгкий и трепетный луч луны,
глядевшейся в воду с высоты небес. Слышался лишь ленивый и мерный шум прибоя,
ударявшего о береговой гравий, отдалённое журчанье воды, разбивавшейся об
устои моста, да размеренный всплеск вёсел, которые, рассекая лазоревую
поверхность озера, дружно поднимались из воды, разбрызгивая капли, и снова
погружались в неё. Рассечённая лодкой волна, сливаясь снова за кормой,
оставляла сзади полосу ряби, всё больше и больше удалявшуюся от берега.
Молчаливые странники, обернувшись, смотрели на горы и местность,
освещённую луной и кое-где покрытую густою тенью. Отчётливо выделялись
деревни, дома, хижины. Палаццо дона Родриго со своей плоской башней,
высившейся над домишками, теснившимися у подошвы горного выступа, казалось
лютым злодеем, который, притаившись в темноте среди кучки спящих,
бодрствовал, замышляя преступление. Лючия увидела его и вздрогнула. Взор её
скользнул вниз по склону, к месту, где лежала их деревенька; она вгляделась в
её окраину, отыскала свой домик, густую вершину фигового дерева,
свешивающегося через стену дворика, окно своей комнаты и, как сидела в
глубине лодки, облокотившись о борт и положив голову на руку, словно
собираясь заснуть, так и всплакнула потихоньку.
Прощайте, горы, встающие из вод и подъятые к небесам; изрезанные вершины,
знакомые тому, кто вырос среди вас, и запечатлённые в его памяти не меньше,
чем облик самых близких людей; ручьи, чьё журчание ты различаешь как звук
привычных родных голосов; деревни, разбросанные и белеющие по склонам, словно
стада пасущихся овец, — прощайте! Как скорбен путь того, кто, выросши среди
вас, покидает вас. Даже в воображении того, кто расстаётся с вами
добровольно, влекомый жаждой разбогатеть на стороне, в минуту расставанья
самые мечты о богатстве теряют свою привлекательность, путник дивится своей
решимости и готов повернуть назад, не будь у него надежды когда-нибудь
вернуться богачом. Чем дальше продвигается он по равнине, тем чаще взор его,
разочарованный и утомлённый, отворачивается от этого однообразного простора,
воздух кажется ему тяжёлым и мёртвым; грустный и рассеянный, вступает он в
шумные города, где дома тянутся непрерывной цепью, улицы, вливающиеся одна в
другую, словно затрудняют ему дыхание, и перед зданиями, которыми восхищается
чужеземец, он с беспокойной тоской вспоминает о небольшом поле в родной
деревушке, о скромном домике, который он давно уже заприметил и собирается
купить, когда вернётся, разбогатев, обратно в горы.
Так каково же той, что никогда не устремлялась за пределы родных гор ни
одним, хотя бы мимолётным, желанием, которая связала с ними все надежды на
будущее и которую враждебная сила внезапно отбросила далеко от родимых мест!
Той, которую разом оторвали от самых дорогих ей привычек, чьи надежды
разбили. Покидая родные горы, ей приходится уходить к чужим людям, которых
она знать не знает и от которых вернётся неизвестно когда! Прощай, родной
дом, где, бывало, сидя в одиноком раздумье, она с тайным трепетом училась в
шуме людских шагов различать звук шагов желанных. Прощай, дом, пока ещё
чужой, на который так часто мимоходом поглядывала она украдкой, слегка
краснея: дом, в котором рисовалась ей спокойная, мирная жизнь жены и хозяйки.
Прощай, церковь, куда столько раз приходила она с ясной душой, вознося хвалу
творцу, где готовилось свершение священного обряда, где затаённый сердечный
вздох должен был получить торжественное благословение, а узаконенная
любовь — своё освящение. Прощай! Тот, кто дал вам столько радости, вездесущ,
и если он нарушает счастье детей своих, то лишь для того, чтобы дать им
счастье ещё более надёжное и великое.
Такие или почти такие мысли теснились в голове Лючии, и мало чем
разнились от них мысли двух других путников, в то время как лодка подвозила
их к правому берегу Адды.
ГЛАВА 9
Толчок лодки о берег встряхнул Лючию, которая, утерев украдкой слёзы,
подняла голову, делая вид, что проснулась. Ренцо высадился первым и подал
руку Аньезе; та, выйдя, в свою очередь протянула руку дочери, и все трое с
грустью поблагодарили перевозчика. "За что? — ответил он. — Мы для того и
существуем на этом свете, чтобы помогать друг другу", и, содрогнувшись,
словно ему предложили совершить кражу, отдёрнул руку, когда Ренцо попытался
сунуть ему часть мелких денег, из тех, что он захватил в этот вечер с собой,
намереваясь щедро вознаградить дона Абондио, если тот, хотя и против своей
воли, сослужит ему службу. Повозка стояла тут же наготове, возница
приветствовал тех, кого он поджидал, усадил их, прикрикнул на лошадь, ударил
кнутом, — и повозка тронулась.
Наш автор не описывает этого ночного путешествия, не упоминает он и
названия того места, куда фра Кристофоро направил двух женщин; более того, он
даже заявляет, что не желает говорить об этом. Из дальнейшего повествования
выяснится причина этого умолчания. Судьба Лючии окажется вплетённой в тёмную
интригу, затеянную одним лицом, принадлежавшим, по-видимому, к семье
чрезвычайно могущественной в ту пору, когда писал автор. Чтобы объяснить
странное поведение этого лица в нашем случае, автор должен будет даже вкратце
рассказать его прошлую жизнь; и семья эта выступит в таких красках, которые
разглядит всякий, кто прочтёт дальнейшее. Но то, что бедняга из осторожности
хотел утаить, нам удалось найти в другом месте. Один миланский историк[6],
которому пришлось упомянуть о том же самом лице, правда, не называет ни его,
ни места действия, — но о последнем говорит, что это было старинное и
славное местечко, которому не хватало лишь названия города; в другом месте он
говорит, что там протекает Ламбро, наконец, что там есть архипастырь. Из
сопоставления этих данных мы заключаем, что это не что иное как Монца. В
обширной сокровищнице учёных индукций[LVII] найдутся, может быть, более
тонкие, но вряд ли более достоверные. Мы могли бы также, опираясь на весьма
обоснованные догадки, назвать и самую семью; но, хотя она окончательно
вымерла, всё же лучше оставить это имя ненаписанным, дабы не рисковать задеть
даже мёртвых и оставить учёным хоть какой-нибудь повод для изысканий.
Итак, наши странники прибыли в Монцу вскоре после восхода солнца. Возница
вошёл в остерию и, как знакомый с хозяином, распорядился отвести им комнату,
куда и проводил их. Среди излияний благодарности Ренцо хотел было заставить и
его принять какое-нибудь вознаграждение, но возница, как и лодочник, имея в
виду иную награду, более отдалённую, но и более щедрую, тоже отдёрнул руку и,
словно спасаясь бегством, поспешил к своей упряжке.
После вечера, который мы описали, и ночи, которую каждый может себе легко
вообразить, проведённой в невесёлых размышлениях, в непрестанном ожидании
какого-нибудь неприятного происшествия, при дуновении осеннего холодного
ветра и непрерывных толчках неудобной повозки, от которых просыпался каждый,
кто чуть-чуть начинал смыкать глаза, — после всего этого им просто не
верилось, что они сидят на устойчивой скамье, в какой ни на есть комнате.
Путники позавтракали, как то позволяли тяжёлые времена и скудные средства,
которые необходимо было экономить ввиду неизвестного будущего, — да и
есть-то никому не хотелось. Все трое невольно вспомнили про пир, который они
собирались задать два дня назад, — и каждый тяжело вздохнул. Ренцо хотел
было остаться с женщинами по крайней мере до конца дня: посмотреть, как они
устроятся, оказать им необходимые услуги. Но падре посоветовал немедленно
отправить юношу своей дорогой; поэтому женщины стали ссылаться на этот совет
и высказывать при этом всякие другие соображения: что народ, мол, начинает
болтать, что отсрочка сделает разлуку ещё горестнее и что он ведь вскоре
сможет вернуться и обменяться с ними новостями, так что в конце концов Ренцо
решился удалиться. Они сговорились постараться увидеться как можно скорее.
Лючия не скрывала слёз; Ренцо сдерживался с трудом; крепко-крепко пожимая
руку Аньезе, он сказал сдавленным голосом: "До свиданья", — и ушёл.
Женщины оказались бы в большом затруднении, если бы не добрый возница,
которому дано было распоряжение проводить их в монастырь капуцинов и
оказывать им всяческую помощь. Итак, наши путники отправились в монастырь,
который, как всем известно, находится в нескольких шагах от Монцы. Когда они
подошли к воротам, возница дёрнул колокольчик и велел позвать отца
настоятеля. Тот явился немедленно и с порога принял письмо.
— А, фра Кристофоро! — сказал он, узнав почерк. Голос и выражение его
лица говорили о том, что он произнёс имя своего большого друга. Следует
сказать, что наш добрый падре Кристофоро в своём письме весьма горячо
отзывался о женщинах и прочувствованно сообщал их историю, ибо настоятель,
читая письмо, временами выражал изумление и негодование и, оторвавшись от
бумаги, смотрел на женщин с состраданием и участием. Окончив чтение, он
призадумался, а потом сказал: "Тут не обойтись без синьоры: если синьора
возьмётся за это дело..."
Затем, отозвав Аньезе в сторону, на площадку перед монастырём, он задал
ей несколько вопросов, на которые та ответила утвердительно. Вернувшись к
Лючии, он сказал им обеим:
— Я попытаюсь, милые сёстры, найти вам убежище не только надёжное, но и
почётное, пока бог не позаботится о вас наилучшим способом. Угодно вам идти
со мной?
Женщины почтительно изъявили своё согласие. Монах продолжал.
— Хорошо, я немедленно отведу вас в монастырь к синьоре. Однако вы
следуйте за мной на некотором расстоянии — ведь народ любит позлословить, и
бог знает какие поднимутся сплетни, если отца настоятеля увидят на улице с
молодой красавицей... Я хочу сказать, вообще с женщинами.
С этими словами он пошёл вперёд. Лючия вспыхнула; возница улыбнулся,
взглянув на Аньезе, которая не могла удержаться и тоже улыбнулась. Когда
монах успел уйти немного вперёд, все трое двинулись вслед за ним, держась на
расстоянии десяти шагов. Тогда женщины спросили у возницы (расспрашивать отца
настоятеля они не решились), кто такая эта синьора.
— Синьора, — отвечал он, — монахиня, но не такая, как все. Не то чтобы
она была аббатиссой или настоятельницей, наоборот, судя по тому, что говорят,
она одна из самых молодых монахинь, но она — от Адамова ребра, и предки её
были люди большие, прибывшие из Испании, откуда родом все власти, --
потому-то её и зовут "синьорой". Этим хотят показать, что она — большая
госпожа, и вся округа называет её так, потому что, говорят, в этом монастыре
никогда не видывали подобной особы; да и вся её теперешняя родня, там, в
Милане, много значит — это люди, которые всегда во всём правы, а в Монцо и
подавно: её отец, хоть и не живёт здесь, считается первым в округе, поэтому и
она может делать в монастыре всё, что ей угодно, да и за монастырскими
стенами народ её очень уважает, и уж если она за что берётся, то добьётся
своего, а потому, если этому доброму монаху удастся препоручить вас ей и она
вас примет, то, уж прямо могу вам сказать, вы будете, как у Христа за
пазухой.
Поравнявшись с воротами местечка, в те времена защищёнными сбоку
старинной башней, наполовину обвалившейся, и остатками какой-то крепостцы,
тоже обрушившейся (может быть, некоторые из моих читателей припомнят, что
видели всё это ещё в целости), настоятель остановился и обернулся, чтобы
посмотреть, идут ли за ним остальные, затем он вошёл в ворота и направился к
монастырю, где снова остановился на пороге, поджидая небольшую компанию. Он
попросил возницу часа через два-три вернуться за ответом; возница обещал и
распростился с женщинами, которые засыпали его словами благодарности и
поручениями к падре Кристофоро.
Настоятель пригласил мать с дочерью войти в первый дворик монастыря, ввёл
их в келью привратницы, а сам отправился хлопотать по делу. Спустя некоторое
время он вернулся радостный и велел им следовать за собой. Появился он весьма
кстати, ибо дочь и мать уж и не знали, как отделаться от назойливых
расспросов привратницы. Пока они проходили вторым двориком, монах
напутствовал женщин, давая им указания, как надо вести себя с синьорой.
— Она весьма расположена к вам, — сказал он, — и если захочет, может
сделать вам много добра. Будьте смиренны и почтительны, отвечайте откровенно
на все вопросы, какие ей будет угодно задать вам. Ну, а если вас спрашивать
не будут, положитесь во всём на меня.
Они очутились в комнате нижнего этажа, откуда был вход в приёмную. Прежде
чем войти туда, настоятель, указав на дверь, сказал вполголоса женщинам: "Она
здесь", как бы ещё раз напоминая о своих наставлениях.
Лючия, никогда не бывавшая в монастыре, попав в приёмную, стала
оглядываться, ища глазами синьору, чтобы поклониться ей, и, не найдя никого,
стояла как завороженная. Но, заметив, что монах и Аньезе направились в угол,
она посмотрела туда же и увидела необычной формы окно с двумя толстыми и
частыми железными решётками на расстоянии пяди друг от друга, а за
решётками — монахиню.
По лицу ей можно было дать лет двадцать пять и на первый взгляд оно
казалось красивым, однако это была поблекшая, отцветшая красота, и я бы
сказал — носившая следы разрушения. Из-под чёрного покрывала, наброшенного
на голову и ниспадавшего по обе стороны лица, виднелась белоснежная
полотняная повязка, до половины прикрывавшая лоб такой же белизны; другая
повязка, падавшая складками, обрамляя лицо, переходила под подбородком в
белый плат, спускавшийся на грудь и прикрывавший весь ворот чёрного
монашеского одеяния. На чело монахини часто набегали морщины, как бы от
мучительной боли, и тогда чёрные брови сурово сдвигались. Глаза, тоже чёрные,
то впивались в лицо людей с какой-то высокомерной пытливостью, то поспешно
вперялись в землю, словно желая укрыться. В иные минуты внимательный
наблюдатель нашёл бы, что глаза эти искали любви, сочувствия, сострадания; в
другой же раз он, пожалуй, подметил бы в них мгновенное выражение давней, но
подавляемой ненависти, что-то угрожающее и жестокое. Когда глаза синьоры были
неподвижно устремлены вдаль, одни могли увидеть в этом гордое отсутствие
всяких желаний, другие — биение затаённой мысли или какую-то внутреннюю
тревогу, снедавшую эту душу и владевшую ею сильнее всего на свете.
Необыкновенно бледное лицо её имело тонкие и изящные очертания, заметно
пострадавшие, однако, от медленного изнурения. Губы, едва розовеющие, всё же
резко выделялись на этом бледном фоне, — движения их, как и движения глаз,
были внезапны, живы, полны выражения и таинственности. Крупная, хорошо
сложенная фигура проигрывала от известной небрежности в осанке либо казалась
иногда нескладной от порывистых, угловатых движений, слишком решительных для
женщины, не говоря уже о монахине. В самом одеянии кое-где сказывалась
какая-то изысканность и прихотливость, говорившие о своеобразии этой
монахини: лиф был отделан с каким-то светским изяществом, а из-под повязки на
висок спускалась прядь чёрных волос — обстоятельство, свидетельствовавшее о
забвении устава или пренебрежении к нему, ибо правила предписывали всегда
носить волосы короткими, как они были обрезаны при торжественном обряде
пострига.
Однако всё это не произвело впечатления на женщин, не искушённых в
монастырских порядках, а настоятель, видевший синьору не в первый раз,
подобно многим другим, уже успел привыкнуть к странностям, которые замечались
во всей особе и манерах синьоры.
Как мы сказали, в эту минуту она стояла у решётки, небрежно облокотившись
на неё и сжав своими бескровными пальцами её перекладины, и в упор глядела на
Лючию, нерешительно подходившую к ней.
— Достопочтенная мать и сиятельнейшая синьора, — сказал настоятель,
низко склонив голову и сложив руки на груди, — вот бедная девушка, которой
вы, по моей просьбе, обещали своё высокое покровительство, а это её мать.
Обе представленные отвешивали низкие поклоны. Движением руки синьора дала
им понять, что довольно, и, обращаясь к монаху, сказала:
— Я счастлива, что могу сделать приятное нашим добрым друзьям, отцам
капуцинам. Однако, — продолжала она, — расскажите мне несколько поподробнее
историю этой девушки, чтобы стало ясно, что можно для неё сделать.
Лючия покраснела и опустила голову.
— Вы должны знать, достопочтенная мать... — начала было Аньезе, но
настоятель взглядом прервал её и отвечал:
— Сиятельнейшая синьора, девушку эту, как я уже вам. сказал, поручил мне
один из моих собратьев. Чтобы избежать серьёзных опасностей, она вынуждена
была тайно покинуть родную деревню, и вот теперь она на время нуждается в
убежище, где могла бы жить в неизвестности и где никто не дерзнёт беспокоить
её, даже если...
— Что же это за опасности? — прервала его синьора. — Пожалуйста, отец
настоятель, не говорите загадками. Вы ведь знаете, что мы, монахини, большие
охотницы до всяких историй да ещё и со всеми подробностями.
— Опасности эти таковы, — отвечал настоятель, — что до слуха
достопочтенной матери они должны дойти лишь в виде самых лёгких намёков...
— Да, конечно, — торопливо сказала синьора, слегка покраснев.
Сты
...Поділитися у соцмережах
