Жанр: Классика
Обручённые
...няв на него
глаза. Тонио, протягивая руку за бумагой, отступил в сторону, Жервазо, по его
знаку, — в другую, и между ними, словно при раздвинувшемся занавесе,
появились Ренцо и Лючия. Дон Абондио сначала неясно, а потом отчётливо увидел
всё, испугался, онемел, пришёл в бешенство, сообразил, что к чему, принял
решение, — и всё это за время, которое потребовалось Ренцо для произнесения
слов: "Синьор курато, в присутствии этих свидетелей заявляю: она моя жена".
Ещё не успели сомкнуться его уста, как дон Абондио, бросив бумагу, схватил
левой рукой светильник, а правой стащил со столика ковровую скатерть и,
прижав её к себе, уронив впопыхах наземь книгу, бумагу, чернильницу и
песочницу, пробрался между креслом и столиком, приблизившись к Лючии.
Бедняжка своим милым и в ту пору дрожащим голоском едва успела вымолвить: "А
это...", как дон Абондио грубо набросил ей скатерть на голову, закрыв лицо,
чтобы помешать произнести до конца всю формулу. И тут же, бросив светильник,
который он держал в другой руке, обеими руками так закутал Лючию в ковёр, что
она чуть не задохнулась. При этом он принялся кричать во все горло:
"Перпетуя! Перпетуя! Измена! Помогите!" Светильник, угасавший на полу, слабым
мигающим светом освещал Лючию, которая, совершенно растерявшись, не пыталась
даже выпутаться из ковра, и могла сойти за изваяние, вылепленное из глины, на
которое мастер набросил сырую ткань. Когда свет совсем погас, дон Абондио
бросил бедняжку и принялся ощупью искать дверь в другую, внутреннюю комнату:
обнаружив её, он вошёл туда и заперся, не переставая кричать: "Перпетуя!
Измена! Помогите! Вон из моего дома, вон!"
В соседней комнате царило полнейшее смятение. Ренцо пытался поймать
синьора курато и разводил руками, словно играя в жмурки. Добравшись до двери,
он начал стучать в неё, громко выкрикивая: "Отоприте, отоприте же, не
поднимайте шума!" Прерывающимся голосом Лючия старалась остановить Ренцо и
умоляюще повторяла: "Уйдём, ради бога, уйдём!" Тонио на четвереньках шарил
руками по полу, чтобы всё-таки заполучить свою расписку. Жервазо, словно
одержимый, орал и скакал, стараясь выбраться и удрать подобру-поздорову.
Среди этой суматохи нам приходится сделать минутную остановку для
некоторых размышлений. Ренцо, скандаливший ночью в чужом доме, пробравшийся в
этот дом украдкой и осадивший самого хозяина в одной из комнат, являлся как
бы завзятым насильником, а между тем он, по сути дела, был обиженным. Дон
Абондио, захваченный врасплох, обращённый в бегство и доведённый до ужаса в
тот самый момент, когда он мирно предавался своим занятиям, как будто являл
из себя жертву — между тем в сущности именно он-то и был обидчиком. Так
часто бывает на этом свете, — я хочу сказать, так бывало в семнадцатом веке.
Не видя признаков отступления врага, осаждённый отворил окно, выходившее
на церковную площадь, и принялся кричать: "Помогите! Помогите!" Луна светила
вовсю. Тень от церкви, а за ней длинная, остроконечная тень колокольни лежали
резким чёрным пятном на заросшей травою ярко озарённой площади: любой предмет
был чётко видим почти как днем. Но куда ни кинешь взгляд, нигде ни малейшего
признака живого существа. Однако к боковой стене церкви, как раз со стороны,
обращённой к приходскому дому, примыкало небольшое жильё, каморка, где спал
пономарь. Разбуженный неистовым криком, он очнулся от сна, поспешно слез с
кровати, открыл створку своего оконца, высунул наружу голову и, не успев ещё
продрать глаза, произнёс:
— Что случилось?
— Скорей, Амброджо, на помощь! Люди забрались в дом! — закричал ему дон
Абондио.
— Сейчас, — ответил пономарь, пряча голову. Он затворил окно и,
полусонный, здорово перепуганный, тут же нашёл способ помочь беде — в
большей даже степени, чем его о том просили, не принимая, однако, участия в
свалке, какая она там ни будь. Схватив штаны, лежавшие у него на постели, и
сунув их подмышку, словно парадную шляпу, он вприпрыжку спустился по
деревянной лестнице, подбежал к колокольне, схватился за верёвку большего из
двух колоколов и ударил в набат.
Дон-дон-дон-дон! Крестьяне с перепугу крестятся, спросонья не спускают
ног с кровати; парни, развалившиеся на сеновале, прислушиваются, поднимаются.
"Что такое? Набат? Пожар? Воры? Разбойники?" Иные жёны увещевают своих мужей,
умоляя их не трогаться с места, — пусть идут себе другие. И всё же некоторые
встают, подходят к окну: трусы делают вид, что сдаются на уговоры жён, и
возвращаются; кто полюбопытнее и похрабрее, идёт вниз за вилами и мотыгами и
устремляется на шум; третьи только глазеют.
Но, прежде чем одни оказались на месте происшествия, прежде даже, чем
другие успели вскочить на ноги, шум долетел до слуха тех, кто был неподалёку,
на ногах и одет. То были — брави с одной стороны, Аньезе и Перпетуя — с
другой. Сначала вкратце расскажем про первых, о том, что они делали с той
минуты, как мы их покинули в остерии. Эти трое, заметив, что все двери
заперты и улица опустела, поспешно вышли из остерии, словно вдруг сообразив,
что засиделись слишком поздно и заявив, что торопятся домой; они обошли всю
деревню, дабы окончательно убедиться, что все угомонились; и действительно,
они не встретили ни живой души, не услышали ни малейшего шороха. Прошли они
со всяческими предосторожностями и мимо нашего бедного домика, где царила
полнейшая тишина, — ведь в нём уже никого не было. Тогда они, не мешкая,
отправились в хижину и доложили обо всём синьору Гризо. Он тут же надел на
голову большую старую шляпу, набросил на плечи вощёный полотняный плащ
пилигрима, обвешанный ракушками, взял в руки страннический посох и, сказав:
"Пошли, смелей! смирно, смотрите вы, слушать мои приказания!" — первым
тронулся в путь, остальные за ним.
Мигом добрались они до домика улицей, противоположной той, по которой
ушла наша небольшая компания, тоже отправившаяся в свою экспедицию. На
расстоянии нескольких шагов Гризо остановил свою шайку и пошёл на разведку
один. Видя, что снаружи безлюдно и спокойно, он подозвал двоих из своей
своры, приказал им потихоньку перелезть через стену, окружавшую дворик, и,
спустившись внутрь, спрятаться в углу за густым фиговым деревом, которое он
заприметил ещё утром. После этого он тихонько постучался, намереваясь
притвориться заблудившимся странником и попросить приюта до наступления дня.
Никто не отвечал. Он постучал немного сильнее, — полная тишина. Тогда он
кликнул третьего разбойника и велел ему, по примеру двух других, спуститься
во дворик и потихоньку снять засов, чтобы обеспечить себе свободный вход и
выход. Всё это было выполнено с большой осторожностью и прошло благополучно.
Затем, позвав остальных, он вошёл вместе с ними во двор, велел им спрятаться
рядом с первыми, бесшумно приблизился к выходу на улицу и поставил там двух
караульных с внутренней стороны, после чего, крадучись, подошёл ко входу в
нижний этаж. Здесь он снова постучался, — жди не жди, толку мало! Тогда он
потихоньку открыл дверь. Изнутри никто не спросил: "Кто там?" Никого не было
слышно, — словом, всё шло как нельзя лучше. Стало быть — вперёд. "Пст!" --
подозвал он стоявших у фигового дерева и вошёл с ними в комнату нижнего
этажа, где поутру он коварно выпросил кусок хлеба. Вынув трут, кремень,
огниво и серные спички, он зажёг свой маленький фонарик и вошёл в следующую,
самую дальнюю комнату, чтобы увериться, что там никого нет, — в самом деле,
никого! Гризо вернулся назад, подошёл к лестнице и, вглядываясь в темноту,
стал прислушиваться: безлюдье и молчание. Он поставил ещё двух караульных в
нижнем этаже и взял с собой Гриньяпоко. Это был браво из Бергамского края, --
ему одному было поручено угрожать, унимать, приказывать, вообще вести все
разговоры, для того чтобы Аньезе могла по его говору подумать, что весь
заговор затеян именно в Бергамо. Они двигались бок о бок, остальные шли
сзади. Гризо тихо-тихо поднимается наверх, проклиная в душе каждую
заскрипевшую ступеньку, каждый шаг этих проходимцев, производивших шум. Вот
уже он наверху. Здесь залёг заяц! Он легонько толкает дверь, ведущую в первую
комнату; дверь подаётся, образуя щель, он заглядывает в неё: темно; он
прислушивается, не храпит ли кто, не вздыхает ли, не копошится ли внутри: всё
тихо. Стало быть, можно вперёд! Подняв фонарь к лицу, направляя свет вперёд,
чтобы видеть, оставаясь в тени, он распахнул дверь; пред ним кровать, он к
ней; постель накрыта и взбита, покрывало наброшено на изголовье. Гризо пожал
плечами, повернулся к товарищам, давая им понять, что идёт в другую комнату и
они должны следовать за ним; войдя в следующую комнату, он видит там то же
самое. "Что за чертовщина! — вскрикнул он. — Уж не выдал ли нас
какой-нибудь пёс-изменник?" Остальные, уже с меньшей осторожностью, принялись
шарить по всем углам, переворачивая всё вверх дном. Пока разбойники были
заняты, те двое, что караулили у выхода на улицу, услышали частые, быстро
приближающиеся шаги; кто бы то ни был, решили они, он непременно пройдёт
мимо, и, притихнув, брави на всякий случай насторожились. Действительно, шаги
затихли как раз у входа. То был Менико, стремглав спешивший по поручению
падре Кристофоро предупредить обеих женщин, чтобы они ради самого неба
немедленно ушли из своего дома и укрылись в монастыре, потому что... ну,
почему, это уж вам известно, читатель! Менико взялся за скобу засова,
собираясь постучать, и почувствовал, что он болтается у него в руке, что он
выдернут и снят. "Что за оказия?" — подумал он и в страхе толкнул дверь --
она сразу открылась. Менико с величайшей осторожностью переступает порог и
вдруг чувствует, как его хватают за руки, и слышит, как два тихих, полных
угрозы голоса произносят с обеих сторон: "Молчи, не то убьём!" Он испустил
страшный крик, но один из разбойников закрыл ему рот рукой, а другой вытащил
огромный нож, чтобы припугнуть его. Мальчишка затрясся как осиновый лист и уж
не пытался кричать, ибо в то же мгновенье тишину прорезал громкий удар
набатного колокола, а потом, один за другим, полился целый поток ударов. "На
воре шапка горит", — говорит пословица; каждому из двух пройдох в этом звоне
почудилось его собственное имя и прозвище; они отпустили Менико и, разинув
рты, развели руками, глядя друг на друга, а затем бросились в дом, где
находилась большая часть шайки. Менико — прочь без оглядки, прямо к
колокольне, где уж наверняка кто-нибудь да был. На других пройдох,
обшаривавших дом, страшный набат произвёл такое же впечатление.
Насторожившись и придя в замешательство, они бросились к выходу, ища
кратчайший путь, натыкаясь друг на друга. Между тем всё это был народ
испытанный и ко всему привычный, но и они не смогли устоять перед неведомой
опасностью, к тому же совершенно непредвиденной и свалившейся на них как снег
на голову. Потребовалось всё самообладание Гризо, чтобы удержать всех вместе
и не дать отступлению превратиться в паническое бегство. Подобно тому, как
пёс, сопровождающий свиней, подбегает то с той, то с другой стороны к
отбивающимся от стада, одну ухватит зубами за ухо и втянет обратно, другую
толкнёт мордой, полает на третью, которая как раз в этот момент выбегает из
рядов, — так и тут наш странник схватил за волосы одного из тех, кто уже был
на пороге, и втащил его обратно; посохом загнал назад сунувшихся туда же;
обругал других, метавшихся взад и вперёд, не зная, куда броситься. В конце
концов он согнал всех на середину дворика.
— Живо! Пистолеты в руки! Ножи наготове, держаться вместе и марш за
мной! Дурьи вы головы, кто же посмеет нас тронуть, если мы будем держаться
вместе? А если дадим перехватить себя поодиночке, тогда всякий мужик с нами
справится. Стыдитесь! За мной, эй вы, дружно!
Вслед за этим кратким обращением он стал во главе шайки и вышел первым.
Дом, как мы уже говорили, стоял на краю деревни. Гризо пошёл по улице, ведшей
в поле, и все последовали за ним в полном порядке.
Оставим их идти и вернёмся немного назад — займёмся Аньезе и Перпетуей,
которых мы оставили на тропинке. Аньезе старалась насколько возможно подальше
увести свою приятельницу от дома дона Абондио, и до известного момента дело
шло отлично. Но вдруг служанка вспомнила, что дверь не заперта, и захотела
вернуться обратно. Возражать было нечего; чтобы не вызывать лишних
подозрений, Аньезе пришлось повернуть вслед за Перпетуей и пойти за ней,
стараясь, однако, задерживать её всякий раз, когда замечала, что та приходила
в экстаз, повествуя о вылетевших в трубу брачных проектах. Аньезе приняла вид
усердной слушательницы и время от времени, желая показать, что следит за
рассказом или чтобы оживить болтовню, произносила: "Так, так... теперь я всё
понимаю... превосходно... ясное дело. А потом? А он что? А вы?" Тем временем
про себя Аньезе думала совсем другое: "Ушли они или всё ещё там? Какого
дурака сваляли мы все трое, не условившись, чтобы они подали какой-нибудь
сигнал, когда дело благополучно закончится. Большая глупость, но теперь уж
ничего не поделаешь. Как бы только изловчиться и, насколько возможно,
задержать её ещё, ну, в крайнем случае придётся с ней ещё поваландаться".
Так, шаг за шагом, то продвигаясь вперёд, то останавливаясь, приблизились
они к жилью дона Абондио, но дома ещё не было видно за поворотом. Подойдя как
раз к важному моменту своего рассказа, Перпетуя дала себя остановить, не
оказывая сопротивления и даже не заметив этого, как вдруг неподвижный воздух
среди безмолвия ночи прорезал отчаянный крик дона Абондио, доносившийся
откуда-то сверху: "Помогите, помогите!"
— Господи помилуй! Что случилось? — вскрикнула Перпетуя и бросилась
было бежать.
— Что, что такое? — закричала Аньезе, хватая её за юбку.
— Господи помилуй! Вы разве не слышали? — отвечала та, стараясь
вырваться.
— Что такое? Что случилось? — повторила Аньезе, удерживая её за руку.
— Подите вы ко всем чертям! — крикнула Перпетуя, отталкивая Аньезе и
вырываясь, а затем пустилась бежать. В это время донёсся отдалённый, ещё
более пронзительный и неожиданный, страшный крик Менико.
— Господи помилуй! — закричала теперь и Аньезе и помчалась за
Перпетуей. Но не успели, так сказать, сверкнуть их пятки, как вдруг раздался
набатный колокол — раз, два, три и дальше, удар за ударом. Эти удары могли
бы пришпорить их, будь в том надобность! Перпетуя прибыла на место минутой
раньше и бросилась отворять дверь, но дверь сама распахнулась, и на пороге
показались Тонио, Жервазо, Ренцо и Лючия, которые, отыскав лестницу,
вприпрыжку спускались по ней, а услыхав страшный набатный звон, бросились
искать спасения в поспешном бегстве.
— Что такое? Что такое? — задыхаясь, спросила Перпетуя братьев, но те
ответили ей лишь грубым толчком и удрали. — И вы! Как? Вы что тут
делаете? — спросила она затем нашу парочку, узнавая её. Однако и они
удалились, не дав ответа. Перпетуя, спешившая на помощь туда, где в ней
нуждались всего больше, не стала терять времени, быстро вошла в переднюю и,
как могла, на ощупь, бросилась к лестнице.
Жених с невестой, так и оставшиеся лишь обрученными, столкнулись лицом к
лицу с Аньезе, прибежавшей впопыхах.
— А, вы здесь! — сказала она, с трудом произнося слова. — Как же
прошло дело? Что это за звон? Я никак слышала...
— Домой, скорей домой, — проговорил Ренцо, — домой, пока не собрался
народ.
И они пустились было наутёк. Но тут прибежал Менико и, узнав их, весь
дрожа, проговорил охрипшим голосом:
— Куда вы? Назад, назад! Идите туда, в монастырь!
— Так это ты?.. — начала была Аньезе.
— Это что ещё такое? — спросил Ренцо.
Лючия, совершенно растерявшись, молча вздрагивала.
— Сам дьявол в доме, — задыхаясь, продолжал Менико. — Я видел их, они
хотели убить меня. Падре Кристофоро сказал, — да, и вы, Ренцо, — он сказал,
чтобы вы тоже приходили сейчас же, и потом — я же их видел воочию, по
счастью, я нашёл всех вас здесь. Я расскажу вам всё потом, когда выберемся
отсюда.
Ренцо, растерявшийся меньше других, подумал, что, так или иначе, надо
уходить как можно скорее, прежде чем соберётся народ, и что всего надёжнее
было бы поступить по совету или, лучше сказать, по настоянию насмерть
перепуганного Менико. А по дороге, избежав опасности, можно будет потребовать
у мальчика более толкового объяснения.
— Ступай вперёд, — сказал он Менико. — Мы пойдём с ним, — обратился
он к женщинам.
Они быстро повернули по направлению к церкви, пересекли площадь, где по
милости неба ещё не было ни одной живой души, вошли в уличку, пролегавшую
между церковью и домом дона Абондио, пролезли в первую попавшуюся им в
изгороди дыру и бросились в поле.
Не успели они пройти, пожалуй, и полсотни шагов, как на площадь стала
стекаться толпа, с каждой минутой возраставшая. Люди глядели друг на друга, у
каждого на языке вертелся вопрос, ни у кого не было ответа. Прибежавшие
первыми бросились к церковной двери, — она была на запоре. Тогда они
побежали к колокольне, и один из них, приставив рот к небольшому окошку,
вроде бойницы, крикнул внутрь: "Кой чёрт там звонит?" Услыхав знакомый голос,
Амброджо бросил верёвку и, поняв по гомону, что народу сбежалось много,
ответил: "Я сейчас отопру". Наспех надев принесённую с собой подмышкой
амуницию, он прошёл изнутри к церковной двери и отпер её.
— Что значит весь этот шум? Что случилось? Где? Кто?
— Как это где? — сказал Амброджо, придерживая одной рукой дверь, а
другой ту самую амуницию, которую он наспех напялил. — Как! Вы не знаете? У
синьора курато в доме разбойники. Смелей, ребята, на помощь!
Все устремились к дому курато и, подойдя к нему толпой, стали,
прислушиваясь, смотреть наверх; в доме стояла полная тишина. Некоторые
забежали со стороны двери: она была заперта, и не было заметно, чтобы
кто-нибудь к ней прикасался. Тогда, в свою очередь, поглядели наверх — ни
одного открытого окна, ни малейшего шороха.
— Есть там кто внутри? Эй, синьор курато! Синьор курато!
Дон Абондио, который, едва лишь заметил бегство незваных гостей, отошёл
от окна, запер его и в данную минуту шепотом пререкался с Перпетуей,
бросившей его одного в таком затруднительном положении, должен был, по
требованию собравшегося народа, снова появиться у окна. Увидав столь огромное
подкрепление, он раскаялся в том, что вызвал его.
— Что тут было? Что с вами сделали? Кто они такие? Где они? — кричали
ему разом пятьдесят голосов.
— Никого уже больше нет. Спасибо вам, расходитесь по домам.
— Но кто же это был? Куда они ушли? Что случилось?
— Дурные люди, что шляются по ночам, — но они уже разбежались. Ступайте
домой; никого больше нет; ещё раз, дети мои, спасибо вам за доброе ваше
отношение. — С этими словами он скрылся, затворив окно. Тут одни принялись
ворчать, другие — напевать, третьи — ругаться. Некоторые пожимали плечами и
уходили. Вдруг появился новый человек; совсем запыхавшись, он с трудом
выговаривал слова. Человек этот жил почти напротив дома Аньезе. Когда начался
шум, он выглянул из окна и увидел происходивший во дворике переполох среди
брави, которых Гризо старался успокоить. Переведя дух, он крикнул в толпу:
— Что вы тут делаете, ребята? Дьявол не тут, а в конце улицы. Внизу, в
доме Аньезе Монделла, какие-то вооружённые люди, они там, в доме; никак,
собираются убить какого-то странника. Кто знает, что там за дьявольщина!
— Что? Что такое? — началось беспорядочное совещание. — Надо идти.
Надо посмотреть. Сколько их? А нас сколько? Кто они? Консула сюда,
консула![LV]
— Я здесь, — отозвался консул из середины толпы, — я здесь, но вы
должны мне помочь и слушаться беспрекословно. Живо! Где пономарь? Звони
вовсю! Быстро! Бегите кто-нибудь за помощью в Лекко! Идите все сюда...
Кто приблизился, а кто за спиной у других, а кто и удрал. Шум стоял
страшный, как вдруг появился новый свидетель, видевший собственными глазами,
как незнакомцы поспешно удирали, и завопил:
— Спешите, ребята, — воры, либо разбойники, убегают с каким-то
странником; они теперь уже за деревней. Держи их!
В ответ на это сообщение вся толпа, не дожидаясь приказаний начальства,
пришла в движение и врассыпную бросилась вниз по улице. По мере того как
воинство подвигалось вперёд, кое-кто из шедших первыми замедлял шаг, давая
обогнать себя другим, и застревал в самой гуще боевой массы, задние
проталкивались вперёд, и, наконец, вся вереница в беспорядке достигла места
назначения.
Свежие следы нашествия были налицо: дверь настежь, засов снят, но самих
разбойников и след простыл. Вошли во дворик, подошли к двери нижнего этажа --
она тоже оказалась отпертой и сорванной. Стали звать: "Аньезе! Лючия!
Странник! Где странник? Знать, Стефано видел его во сне, странника-то! — Да
нет же, нет. Карландреа тоже видела его. Эй, странник! Аньезе! Лючия!" Ответа
нет. "Они утащили их с собой, утащили с собой". Нашлись такие, что
громогласно стали требовать преследования похитителей: ведь это неслыханная
гнусность, и было бы позором для всей деревни, если бы любой негодяй мог
безнаказанно заявляться и таскать женщин, словно коршун цыплят с покинутого
гумна. Новое и более шумное совещание, вдруг кто-то (потом так и не удалось
узнать, кто же это был) пустил слух, что Аньезе и Лючия укрылись в одном
доме. Слух быстро распространился, ему поверили; о преследовании беглецов
сразу перестали говорить, толпа рассыпалась, и все разошлись по домам.
Поднялось шушуканье, шум, стучали в двери, отворяли, появлялись и исчезали
огоньки, женщины, высунувшись из окон, задавали вопросы, им отвечали снаружи.
Когда же улица опустела и всё затихло, разговоры продолжались по домам,
перемежаясь с зевотой, с тем чтобы поутру возобновиться.
Новых событий, впрочем, не произошло, если не считать того, что в это
самое утро консул стоял у себя в поле, подперев подбородок рукой и опираясь
локтем на рукоятку заступа, наполовину погружённого в землю, а ногою на самый
заступ. Он стоял, обдумывая про себя тайны минувшей ночи и сложный вопрос о
том, что ему надлежало сделать и как было выгоднее всего поступить. Вдруг он
увидел, что навстречу ему идут два человека довольно вызывающего вида,
длинноволосые, наподобие первых франкских королей[LVI], а в остальном
чрезвычайно похожие на тех двух субъектов, что за пять дней до того пристали
к дону Абондио, если только это не были те же самые. Они нагло потребовали от
консула, чтобы он никоим образом не докладывал синьору подеста о происшедшем,
а в случае, если его спросят, не говорил бы правды, да чтобы не болтал зря
сам и не поощрял болтовни крестьян, если только ему дорога надежда мирно
скончаться в собственной постели.
Наши беглецы довольно долго шли молча, быстрым шагом, поочерёдно
оборачиваясь назад, чтобы поглядеть, нет ли погони: все были удручены
утомительным бегством, обеспокоены неизвестностью, в которой очутились,
огорчены неудачей предприятия и полны смутным страхом перед новой,
неопределённой опасностью. Это тревожное чувство усиливал непрерывно
преследовавший их набатный звон, который, по мере удаления, долетал до них
всё слабее и приглушённее, но зато, казалось, становился всё печальнее и
зловещее. Наконец, он прекратился. Только тогда беглецы, находясь уже в
безлюдном поле и не слыша вокруг ни малейшего шороха, замедлили шаг. Немного
отдышавшись, Аньезе первая прервала молчание и принялась расспрашивать Ренцо,
как было дело, а Менико — как случилось, что какой-то дьявол проник к ним в
дом. Ренцо вкратце рассказал печальную историю, а затем все трое обратились к
мальчику, который уже более обстоятельно передал предостережение падре
Кристофоро и рассказал обо всём, что сам видел, и об опасности, какой он
подвёргся. Всё это, увы, лишний раз подкрепляло предостережение падре.
Слушатели поняли больше того, что сумел рассказать Менико: это открытие
заставило их содрогнуться. Все трое сразу остановились, с ужасом глядя в
глаза друг другу. И тут же, в единодушном порыве, все трое положили руку --
кто на голову, кто на плечи мальчику, словно желая приласкать его и молча
поблагодарить за то, что он явился их ангелом-спасителем. Выражая своё
сочувствие по поводу пережитого им волнения и опасности, которой он
подвергался ради их спасения, они почти готовы были просить у него за это
прощения. "А теперь возвращайся домой, чтобы твои больше не тревожились за
тебя", — сказала ему Аньезе и, вспомнив про обещанные две монетки, вынула из
кармана целых четыре и отдала ему со словами: "Ну, ладно, моли бога, чтобы
нам скорее увидеться снова, и тогда..." Ренцо дал Менико новенькую берлингу и
долго внушал ему ничего никому не говорить о поручении падре Кристофоро;
Лючия ещё раз приласкала мальчика и простилась с ним взволнованным голосом.
Растроганный Менико простился со всеми и повернул назад. А те пошли своей
дорогой в глубоком раздумье, — женщины впереди, Ренцо за ними, охраняя их
путь. Лючи
...Поділитися у соцмережах
