Загадочный человек

страница №5

...в Киеве, а главное, познакомить его с
Иваном Сергеевичем Тургеневым, к чему Ничипоренко, всегда имевший неодолимую
слабость к знакомствам с известными людьми, стремился неудержимо.
Он даже забывал говорить и о "предприятии" при мысли, что будет скоро
"гостить у Тургенева лето в деревне". Он уверял, что это ему "очень нужно",
и действительно впоследствии доказал, что не лгал: Иван Сергеевич Тургенев
понадобился г-ну Ничипоренко для того, чтобы впутать его в дело, в которое,
окромя Тургенева, попали многие люди, никогда ничего не знавшие о настоящих
планах и предприятиях Ничипоренки.
Но об этом будет речь впереди, а теперь возвращаемся к нашей истории.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Бенни не знал, как ему отвязаться от Ничипоренки.
Сказать Ничипоренке прямо, что он не годится ни для какого предприятия,
Бенни находил неудобным: Ничипоренко вернулся бы тотчас же в Петербург и
рассказал бы, что Бенни "дружит с постепеновцами", что он просто темная
личность, что он забраковал его, Ничипоренко, человека столь известного во
всем Петербурге, и забраковал единственно потому, что он не позволил ему
хитрить.
Товарищи Ничипоренко по коммерческому училищу говорят, что он еще с
детства был "неуловим и неуязвим". Будь на месте Бенни человек
порассудительнее и посерьезнее, он, конечно, не побоялся бы этого: он понял
бы, что никакой социальной революции в России в те дни еще не было, что
революционерам здесь делать нечего, и затем благоразумно бросил бы этого
Ничипоренко, как бросали его многие люди, не возбраняя ему распускать о них
что он хочет и кому хочет. Бенни уехал бы себе назад в свой вульвичокий
арсенал получать пять тысяч рублей жалованья, и тогда что ему в Англии было
бы до Ничипоренки? Но честный маньяк Бенни, к сожалению, ни к какой
серьезной вдумчивости не был способен. Он никогда не мог видеть перед собою
всего дела в целом его объеме, а рассматривал его по деталям: это, мол, если
неловко, то, может быть, вот это вывезет. А притом как было, вернувшись в
Англию, представиться Герцену и сказать ему, что никакой организованной
революции в России нет, а есть только одни говоруны, которым никто из путных
людей не дает веры. Ведь Герцен уже объявил, что он "создал поколение
бесповоротно социалистическое", и люди повторяли эти слова... Выходит
большая неловкость! Опять-таки другой человек, более серьезный, чем Бенни,
не подорожил бы, может быть, и г-ном Герценом, который, как на смех, в ту
пору доверялся людям без разбора и часто уверял других в том, о чем и сам не
был удостоверен; но Бенни не мог сказать всю правду г-ну Герцену. Герцен был
его кумир, который не мог лгать и ошибаться, и Бенни во что бы то ни стало
хотел разыскать ему скрывающуюся в России революцию. Такое упорство со
стороны Бенни было тем понятнее, что он был действительно фанатик и
социалист до готовности к мученичеству и притом верил, что Александр
Иванович так грубо ошибаться не может и что революция в России действительно
где-то есть, но только она все от него прячется. А между тем, пока Бенни
предавался этим рассуждениям, злосчастный Ничипоренко окончил еще новые
корреспонденции в "Экономический указатель" и в "Искру" и собирался скорее
вон из неприветливой Москвы. Отъезд предпринимателей должен был состояться
завтра. Бенни ехал против воли своей, а отказаться и сказать Ничипоренке:
"оставьте меня, я не хочу с вами ездить", - он не мог. Тогда началась
преуморительнейшая игра, похожая на водевиль.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Чтобы как-нибудь спасти этого несчастного Бенни, столь комически
начавшего свое путешествие и теперь изнемогавшего под бременем своей
нерешительности и деликатности, дама, о которой здесь часто идет речь,
вызвалась послать ему "а почтовую станцию в Орел телеграмму о том, что
важные дела требуют его немедленного возвращения в Москву. Полагали, что
слов "важные дела" будет достаточно для Ничипоренки и что предприниматель
этот с миром отпустит от себя Бенни, а сам благополучно поедет себе один к
своим домашним ларам и пенатам и так же благополучно будет себе что-нибудь
писать в своих Прилуках "для блага народа и читателей "Искры" и
"Экономического указателя", а Бенни таким образом освободится от своего
тирана на волю.
Артур Бенни тоже находил, что такой депеши с него будет за глаза
довольно, чтобы отбиться в Орле от Ничипоренки.
План этот был приведен в исполнение: как только предприниматели с
своими саками и зонтиками уселись в почтовую карету, так, два часа спустя, в
Орел, на имя Артура Бенни, была послана условленная депеша. Бенни исправно
получил ее в Орле и разыграл перед Ничиш" ренком, что депеша эта получена им
совершенно неожиданно, но что, к сожалению, она имеет значение очень важное
и потому он, Бенни, должен отложить свое намерение путешествовать по России
до будущего года, а теперь, немедленно же, теми же следами, должен спешить
назад в Москву, а оттуда бог знает куда, - куда потребуют обстоятельства. Но
ни Бенни, ни спасавшая его от Ничипоренки московская "белая" дама, никто не
отгадали, как примет эту депешу Ничипоренко.
Услыхав, что у Бенни есть важные дела, которых Ничипоренко так вотще до
сих пор добивался, петербургский предприниматель так и вцепился в
предпринимателе лондонского: покажите, мол, мне, что это такое бывают; за
важные дела? В Москве уповали, что Ничипоренко поспешит в Прилуки и рад
будет там отдохнуть от своих; революционных работ и треволнений, но он, чуть
только услышал про "важные дела", сейчас же думать забыл и про отдых в
ничтожном малороссийском городишке и про всех тех, с которыми он там хотел
повидаться и кого хотел просветить. Ничипоренко коротко и ясно объявил
Бенни, что и он с ним тоже вернется в Москву. Бенни стал упирать на то, что
его вызывают одного, но Ничипоренко отвечал, что это, очевидно, или
недосказанность, или пустая деликатность к нему, потому что знают, что он,
между прочим, желает повидаться с родными; но что он этой деликатности не
принимает и непременно едет назад. Одним словом, стал - как Елисей перед
Ильею - и стоит в одном, что "жив господь и жива душа твоя, аще оставлю
тебя. Ты в Вефиль, так и я в Вефиль, а ты в Иерихон, так и я в Иерихон, и
берега Иордана увидят меня с тобою".

- Да и притом, - говорит, - вы рассудите: двое ведь все-таки более
значит, чем один. Зовут одного, а мы приедем двое, - это им не убыток, а
прибыль.
Бенни поднялся на хитрость и пустился доказывать Ничипоренке, что при
революциях прежде всего должна соблюдаться точность в исполнении
распоряжений, что если Бенни одного требуют назад, так он один и должен
ехать; а если его, Ничипоренко, назад не требуют, то значит высшая
революционная власть находит нужным, чтобы он, Ничипоренко, ехал вперед, и
он так уж и должен ехать вперед.
Такая речь крайне удивила Ничипоренко, вовсе не допускавшего мысли,
чтобы в революциях нужна была какая-нибудь субординация. Ничипоренко,
растерявшись несколько от этой неслыханной новости, сказал Бенни, что он не
понимает, зачем нужна в революциях субординация. Что это значит опять
зависимость и что, "по его мнению, требовать от предпринимателя слепого
послушания, это значит вводить в предприятие бюрократию".
Бенни поговорил с ним о разнице между субординациею и бюрократиею и
увидал, что политический друг его и этой разницы не понимает и что с ним
гораздо удобнее шутить, чем сердиться на него или убеждать его. Он ему
рассказывал, что в революциях даже и расстреливают и вешают. Ничипоренко
удивился. Революционер, бросивший берега Албиона для того, чтобы быть
исполнителем Русской революции, теперь сам уже смеялся над тем человеком,
которого в Петербурге считали способнейшим Деятелем и мечтали послать в
Лондон для самоважнейших (как впоследствии оказалось, самых пустых)
негоциаций с Герценом. Теперь Бенни просто подтрунивал над этим важным
человеком и подстрекал его тем, что "важные дела", для которых его, Бенни,
вызывают назад, он не может назвать, потому что это запрещено ему его
"Старшим".
- Ну вот, и "Старшим"! Да это, может быть, черт, знает кто, этот
"Старший"?
- Это все равно: старшего надо слушаться.
- Как же вам, стало быть, если и палку поставят старшим, вы и палку
будете слушаться?
- И палку буду слушаться. Без этого ничего не идет.
- Фу, чертовщина какая!
Ничипоренко задумался: а может быть, и точно в революциях нужна
субординация? Может быть, и в самом; деле у всамдельных революционеров это
так? Желание быть всамдельным революционером диктовало Ничипоренке суровую
мысль, что он должен послушаться Бенни и ехать далее, но, с другой стороны,
вспомнив, что ведь собственно ни он и никто из русских революционеров еще
никакого своего революционного начальства не имеет, он находил, что ему
некому и повиноваться: Герцен далеко, а здесь, в России, все равны и
старшего никого нет.
- Нет, как вы хотите, а я не останусь, - отвечал Ничипоренко с самым
решительным видом.
Удовольствие возить "герценовского эмиссара" и ездить с предприятием
было так сильно в эти минуты в Ничипоренке, что он не слушал никаких доводов
и стоял на том, что, несмотря ни на субординацию и ни на какие революционные
законы, он все-таки едет назад; Бенни решительно потерял надежду отвязаться
от своего спутника: он указывал ему и на близость его родины от Орла и
советовал проехаться туда и навестить сестер, но ничего не помогало.
Ничипоренко твердил: "Что сестры! теперь: не до родства, а вы без меня бог
знает чего напутаете", и он ни на пядь не отставал от Бенни.
Тогда Артур Бенни просто бежал от Ничипоренко из гостиницы. Он вышел из
комнаты "по надобности царя Саула" и на Волховской улице, в Орле, заложил у
часовщика Керна свои карманные часы и с вырученными за них восемнадцатью
рублями бросился в отделение почтовых карет. Здесь он думал осведомиться,
сколько порожних мест есть в экипаже, который поедет вечером в Москву.
Харьковский экипаж, идущий в Москву, случайно был в это время у подъезда, но
в нем не было ни одного места... Зато можно было купить кондукторское место
у кондуктора. Бенни тотчас же воспользовался этим случаем: он купил себе это
место и, тщательно задернувшись в нем занавесками, уехал, послав, впрочем,
Ничипоренко со сторожем почтовой станции записку, что он воспользовался
единственным местом в почтовом экипаже и уехал в Москву. Теперь Ничипоренко
волею-неволею должен был остаться в Орле, а Бенни прикатил в Москву. Но
Ничипоренко еще перехитрил Бенни и доказал, что не одни пауки взлетают под
облака на птичьих хвостах.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Бенни приехал в Москву очень рано и в семь часов утра был уже у одного
из своих московских знакомых, знавшего все комические побегушки
предпринимателей друг за другом. Хозяин и гость, не будя никого семейных,
сели вдвоем за ранний чай, и Бенни с веселым смехом начал рассказывать
историю своего бегства от Ничипоренки; но не успел хозяин с гостем
поговорить и четверти часа, как один из них, взглянув на улицу в окно,
увидал у самого стекла перекошенное и дергающееся лицо Ничипоренки. Он стоял
как привидение, появление которого в самом деле решительно невозможно было
объяснить ничем, если бы он не объяснил его через минуту сам. Ничипоренко
рассказал, что он нашел на станции в Орле очень доброго офицера, едущего в
Москву "по казенной надобности", упросил того взять его с собою и догнал
Бенни на перекладной. Спасения от него не было нигде, а ехать опять с ним же
вместе назад, в Петербург, значило опять попасть в кружок тех же самых
людей, о которых Бенни в это время уже не мог без раздражения вспомнить и с
которыми потом никогда не сходился во всю свою жизнь в России.

Настигнутый Бенни сообщил Ничипоренке, что он должен ожидать кого-то в
Москве в течение неопределенного времени. Ничипоренко и здесь не отстал: "И
я буду ждать с вами", - сказал он, и опять жил с Бенни с неделю в гостинице
Шевалдышева. Бенни бывал у той писательницы, I которая не переносила
присутствия Ничипоренки, и у некоторых других московских литературных людей,
и у: двух тамошних редакторов Каткова и Аксакова. Катков c ним беседовал
долго, выспрашивал много и попросил оставить какой-то проект; Бенни оставил,
Катков через час прислал проект в запечатанном конверте без адреса и без
малейшего слова приписки. Бенни обиделся страшно. Аксаков принял Бенни очень
холодно и проекта читать не стал, сказав: "это дело катковское", но
посоветовал Бенни "прежде узнать русский народ" и затем откровенно уклонился
от продолжения с ним знакомства. Ничипоренко во все это время или сидел в
своем номере, или гостевал у брата известного Василия Кельсиева, студента;
Ивана Кельсиева, необыкновенно доброго и чистого сердцем юноши, более
известного в московских студенческих кружках под именем доброго Вани, Он
тоже потом, быв арестован по обвинению в каком-то политическом преступлении,
бежал из-под стражи и, пробравшись за границу, вскоре умер там от чахотки.
Жизнь Ничипоренки в Москве была невыносимая, вялая и скучная, но он,
кажется, решился терпеть все до конца и уезжать из Москвы не собирался.
"Искра" и "Экономический указатель" корреспонденций его опять не печатали и
денег ему не высылали, и он жил займами, перебиваясь с гроша на грош.
Неизвестно, когда бы и чем бы кончилась эта игра, если бы, к счастию Бенни,
у них не подорвались и последние их средства. Предпринимателям решительно и
буквально стало нечего есть. Бенни, которого принимали кое-где, мог еще
найти себе радушно предложенный обед и даже приют, но Ничипоренке ровно
некуда было ни приютиться, ни попасть на хлебы; комната "Вани Кельсиева"
была вся с птичью клетку, а обеда у него часто недоставало и у самого. Он,
по его шутливому замечанию, "закуривал голод" вонючим кнастером из своей
коротенькой трубочки, с которою никогда не расставался ни дома, ни в гостях.
Тогда только, в этих непреоборимых обстоятельствах, Ничипоренко, спасая себя
от холода и голода, решился ехать в Петербург. Уезжая из Москвы, он,
впрочем, успокоивал Бенни, что едет ненадолго, что он там только
пораздобудется деньжонками и на днях же вернется снова к Бенни для
продолжения предприятия. Наивный Ничипоренко вовсе и не замечал, что его
выпроваживали и уезжал с полным упованием, что он во все это время делал
какое-то предприятие, которое остановилось только за случившимся недостатком
в деньгах, но разыщет он в Петербурге деньжонок, и ему надо будет вернуться
и предприятие опять пойдет далее. Напуганный Бенни опасался, что Ничипоренко
действительно, того и гляди снова явятся в Москве, но его успокоивали, что
этого не может случиться, потому что на это нужны деньга а на деньги в
Петербурге не тароваты.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Выпроводив Ничипоренко в Петербург, Бенни остался в Москве тоже без
гроша. В это время он воспользовался моим гостеприимством и, живучи у меня,
в доме Волоц-кой, с моею помощию привел свою небольшую компиляцию о мормонах
в такое состояние, что она могла быть напечатана в "Русской речи". Это и
была первая и единственная статья, напечатанная Бенни в газете Евгении Тур,
постоянным сотрудником которой Бенни никогда не был и назван таковым в
некрологе "Иллюстрированной газеты" г-на Зотова совершенно неосновательно.
Бенни в это время просто жил у меня в Москве, по совершенному недостатку
средств к выезду, и от нечего делать приглядывался к московской жизни и
нравам и был принят в дома некоторых московских литераторов и ученых.
Русская литература в то время Бенни нимало не интересовала, а его
революционные идеи в Москве не встречали никакой поддержки. Одни из
москвичей, которым он высказывал свои планы, только отрезвляли его от
революционного опьянения, в котором он явился в Россию, а другие, слушая,
как он хлопочет о России, просто пожимали в недоумении плечами, дескать:
"что он Гекубе, и что ему Гекуба?" и отходили от него в сторону. Как
Петербург представил ему совсем не то, что ожидал он встретить в нем по
своим лондонским соображениям, так и в Москве он опять нашел совсем не то,
что ему рассказывали: он видел все лениво, рыхло, ничего не ворохнешь, -
ничего не сдвинешь. Где этот раскол, про который он наслышался в Лондоне
всяких чудес от Бакунина и Василия Кельсиева? Раскол не хочет и взглянуть на
того, кто ищет его ради других целей, а не ради раскола. Где эта партия
vieux bojards moskowites (Старых московских бояр (франц.).)? Сидит она на
семи дубах, восьмой упирается, и дела ей нет до того, что затевает
лондонский "немчик". Бенни еще раз убедился, что в России в то время
решительно не было никакой организованной революции; что в Петербурге тогда
только выдумывали революцию и занимались ею, так сказать, для шику, да и то
занимались люди, вовсе не имеющие ни малейшего понятия о том, как делаются
революции. В отрезвляющем, консервативном покое равнодушной к питерским
затеям Москвы Бенни теперь задавал себе вопрос: зачем он сюда приехал? что
такое значит здесь он, фактически русский подданный и документально
"натурализованный английский субъект", человек нерусский ни по крови, ни по
привычкам и космополит по убеждениям? Не мудрено, что в это время Бенни и
сам себя вопросил: что он Гекубе, и что ему Гекуба? Молодой, даже совсем
юный Бенни стал понимать, что он сделал большой промах, что положение его
просто глупо и что его и лондонские его друзья и петербургские нарядили в
какие-то политические шуты и выпихнули его паясничать с убогеньким
простачком, который вертится перед ним и ляскает, как холщовая коза перед
пляшущим на ярмарке медведем. Увидать себя такою игрушкою не радостно и не
легко; а тут еще с тою известностию, которую он так быстро приобрел как
"герценовский эмиссар", нет возможности скрыться бесследно, нет и средств
жить. А между тем все бежит, все корпит, все точит, все гоношит деньгу, все
кричит: "некогда, некогда", словно напоминают сибиряка, забывшего на ярмарке
обо всех революциях и повторявшего одно некогда. Всем некогда, и все едят
зато свой хлеб, а у него, у самого предприимчивого из предпринимателей,
времени бездна и ни гроша заработка, который был бы так легок при его
относительно очень хорошем образовании. Куда деть свое праздное время? на
что употребить его, чтобы без стыда смотреть, как все вокруг трудится и
работает? Как избавить себя от неприятности садиться за чужой стол?..

"Изучать народ", живучи под чужим кровом и на чужом хлебе, для совестливого
Бенни было несносно. Прежде всего теперь нужно было позаботиться о своем
собственном существовании, о своем насущном хлебе. В Москве Бенни решительно
не мог ничего добыть и собрался в Петербург, где надеялся найти переводную
работу и жить, пока осмотрится и успеет списаться с Англиею. В это время он
имел положительное намерение уехать в Англию, но, по недостатку характера,
не устоял на этом и передумал.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Между тем Ничипоренко в это время был уже в Петербурге и в Москву не
собирался. К возвращению Бенни в Петербург здесь уже все было против него
восстановлено и сам Бенни объявлен ни более ни менее как русским
политическим шпионом, хитро подосланным в Петербург русским правительствам
через Лондон. Сплетне этой предшествовала целая история. Тотчас по выезде
Бенни Н. С. Курочкин и его друзья в Петербурге распечатали письма, которые
Бенни им оставил для отсылки в Англию. Прочитавши эти письма, любопытные
люди не нашли в них ничего выдающего Бенни с дурной стороны. Бенни, который
предвидел, что его письма не избегнут люстрации, как выше сказано, нарочно
оставил в руках своих петербургских друзей не политическую свою
корреспонденцию, а простые письма к своим лондонским родственникам. Курочкин
и другие люстраторы, подпечатавшие эти письма, поняли, что Бенни их нарядил
в дураки, и рассердились. Они чувствовали, что теперь непременно должны
отметить за себя, и отметить, не пренебрегая никакими средствами. В
тогдашнее время всем людям, которые почему-нибудь не разделяли красных
убеждений, в Петербурге тотчас же приснащали звание правительственных
шпионов. Гнусное средство это разделываться таким образом с людьми из-за
несходства в убеждениях и вкусах тоже было в ходу в Петербурге, а в те
времена, к которым относится этот рассказ, стоило какому-нибудь прощелыге
произнести это слово о человеке, и оно тотчас же без всякой критики
повторялось людьми, иногда даже довольно умными и честными. Это было
прекрасным средством для отвода глаз от настоящих мушаров, которых было
множество, особенно из людей, "преданных русскому искусству". Проходили
годы; оклеветанный лже-шпион оставался нищ, убог; не было ни одного факта,
чтобы он кого-нибудь выдал и на кого-нибудь сошпионил, а кличка, данная ему
первым, неразборчивым на средства, бесчестным человеком, все-таки
повторялась людьми не бесчестными. Так начиналось царство клеветнического
террора в либеральном вкусе после террора в смысле ином. Сказано было "кто
не с нами - тот подлец", а "подлец", разумеется, и шпион. Теперь, когда
шпионов таким образом произведено так много, что за "ими уже не видно
настоящих мастеров этого ремесла, и когда нравы партии, дающей такие
названия, изучены и разоблачены, подобная кличка уже никого не запугивает и
не огорчает; но тогда, в то комическое время, были люди, которые лезли на
стены, чтобы избавиться от подозрения в шпионстве. Действительные шпионы,
распечатавшие письма Бенни, решили назвать его своим именем. Шпионы эти, или
люстраторы, или как их назвать не знаю, решили, что Бенни шпион; но так как
для многих он был еще "герценовский посол", то они не торопились объявлять о
его шпионстве тотчас же вслед за тем, как была сочинена эта гнусная клевета,
а выжидали случая, чтобы неосторожный Бенни чем-нибудь сам себя
скомпрометировал, и тогда положили все это сплесть, сгруппировать и
выставить его шпионом с представлением каких-нибудь доказательств его
шпионства. Случай не замедлил представиться. Случай этот был возвращение в
Петербург Ничипоренки и его рассказ, как Бенни дружил с постепеновцами; как
он обнаруживал нерешительные действия, куда-то исчез из Орла и, наконец,
теперь остался в Москве. Этого было слишком достаточно для того, чтобы
начать говорить, что Бенни ведет себя подозрительно и что он всеконечно не
что иное, как подосланный через Англию шпион русской тайной полиции. При
постановлении этого решения не стеснялись ни тем, что Бенни беден, нищ и был
вынужден для возвращения из Орла в Москву продать последние, часы, чего со
шпионом богатого ведомства не должно было случиться, ни тем, что он имел в
Англии около пяти тысяч рублей ежегодного жалованья и за шпионство в России
большего вознаграждения, конечно, ожидать не мог.
Решение это было на руку петербургским друзьям эмиссара, потому что оно
освобождало этих фразеров от всякой необходимости давать революционную
работу пылкому Бенни и возвращало самим им прежнее видное положение в их
собственном кружке, а потому оно всем очень понравилось и было принято
единодушно. В подобных кружках подозрение всегда равнялось доказательству, и
Бенни во время его отсутствия был объявлен в Петербурге несомненным шпионом
и по возвращении его из Москвы в Петербург встречен в Петербурге с обидною
осторожностью, как вполне изобличенный шпион, которого разгадали и с которым
общего ничего иметь не хотят. С этих пор так мало свойственное
легкомысленному, но честному маньяку Бенни звание шпиона было усвоено ему и
удерживается за ним даже и до сего дня, с упорством, в котором поистине не
знаешь, чему более дивиться - глупости или злобе ничтожных людей этой низкой
"партии", давшей впоследствии неожиданно самых лихих перевертней еще нового
фасона.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Бенни, уехавший из Петербурга герценовским эмиссаром и возвратившийся
сюда всего через месяц шпионом, прослышав о темном и пошлом коварстве господ
люстраторов, уличил здешних друзей своих во вскрытии и задержании его писем
и отшатнулся от этих людей, столь бесцеремонно поступивших и с чужими
тайнами и с чужими репутациями. Наученный посредством своих московских
столкновений, что в среде так называвшихся тогда "постепеновцев" гораздо
более уважают те правила жизни, в которых вырос и которые привык уважать сам
Бенни, он не стал даже искать работы у литераторов-нетерпеливцев и примкнул
сначала на некоторое время к редакции "Русского инвалида", которою тогда
заведовали на арендном праве полковник Писаревский и Вл. Н. Леонтьев. В этой
газете Бенни работал недолго и скоро перешел из "Инвалида" в редакцию
"Северной пчелы". В "Северной пчеле" Бенни успокоился. Лица, составлявшие
тогда редакцию этой газеты, не давали ни малейшей веры толкам, распускаемым
досужими людьми о шпионстве Бенни. Бенни, ужасавшийся того, что его
ославляют шпионом, впрочем, входил в новую компани...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9

Закладка в соц.сетях