Жанр: Классика
Загадочный человек
...тва, Милостивейшего Отца
и Архипастыря нижайший послушник, Казанской Духовной Академии бакалавр
Григорий Елисеев". Этот тон возмущал Бенни, и мне кажется, что такое
посвящение в самом деле довольно любопытно как для современников автора,
так, особенно, для будущего историка литературы нашего времени, который по
достоинству оценит искренность литературных трудов этого любопытного
писателя и прозорливость "снисхождения, одобрявшего недостоинства
трудившегося". (Прим. автора.)). Но что уже совсем срезало Бенни, так это
некоторые стихотворения столь известного поэта Николая Алексеевича
Некрасова. Я говорю о тщательно изъятой Некрасовым из продажи книжечке,
носящей заглавие "Мечты и звуки". Я уберег у себя эту редкость нынешнего
времени, и Бенни переварить не мог этой книги и негодовал за стихи, впрочем
еще не особенно несогласные с позднейшими мечтами и звуками г-на Некрасова.
Таково, например, там стихотворение, в котором г-н Некрасов внушал, что:
От жажды знанья плод не сладок!
О, не кичись, средь гордых дум,
Толпой бессмысленных догадок,
Мудрец: без бога прах твой ум!
Поэт, советуя "мудрецу" не упорствовать и не изнурять себя науками,
пел:
Не жди, не мучься, не греши;
С мольбой возьмись за труд по силе,
Путь к знаньям верой освяти
И с этим факелом к могиле,
Всего отгадчице, гряди.
Поучая "мудреца" идти этою дорогою, г-н Некрасов был строг я сурово
наказывал "мудрецу" даже не любить людей, которые думали бы иначе идти к
"отгадчице":
И разлюби родного сына
За отступленье от творца!
Поэтической просьбы же г-на Некрасова к графу Михаилу Николаевичу
Муравьеву, когда поэт боялся, чтобы граф не был слаб, и умолял его "не
щадить виновных", Артур Бенни не дождался, да и, по правде сказать, с него
уже довольно было того, что бог судил ему слышать и видеть.
Бенни во всей этой нечистой игре с передержкой мыслей не мог понять
ничего, да и укорим ли мы в этом его, чужеродца, если только вспомним, что
наши коренные и умные русские люди, как, - например, поэт Щербина, тогда до
того терялись, что не знали уже, что оберегать и над чем потешаться?
Припомним только, что считал смешным и "комическим" Щербина, составитель
весьма хорошей, если не самой лучшей книги для русского народа, стало быть
человек способный более, чем чужеземец, проникать, в то, что совершалось в
нашей жизни. Покойный Щербина написал:
Когда был в моде трубочист,
А генералы гнули выю;
Когда стремился гимназист
Преобразовывать Россию;
Когда, чуть выскочив из школ,
В судах мальчишки заседали;
Когда фразистый произвол
"Либерализмом" величали;
Когда мог Ольхин быть судьей,
Черняев же от дел отставлен;
Катков преследуем судьбой,
А Писарев зело прославлен;
Когда стал чином генерал
Служебный якобинец Стасов
И Муравьева воспевал
Наш красный филантроп Некрасов, -
Тогда в бездействии влачил
Я жизни незаметной бремя
И счастлив, что незнаем был
В сие комическое время!
Он был счастлив тем, что стушевался и спрятался в "сие комическое
время".
Чем он обстоятельнее Артура Бенни и много ли его солиднее относился ко
своему времени?
Но возвращаемся к герою нашего рассказа.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Бенни порою доходил то до нервных слез, то до отчаяния, то до не
оставлявших его столбняков, из которых два были особенно продолжительны и
страшны. Он видел, что был кругом обманут, одурачен, разбит, оклеветан,
смещен в разряд мальчишек, обобран и брошен в запомет.
Ради насущного хлеба он бросался искать работы повсюду и тут-то он
увидал, что именно было самого существенного в распространенной на его счет
гнусной клевете, что он будто бы агент тайной полиции и шпион. В либеральные
или либерально-фразерские издания он, разумеется, уже и не покушался идти
искать работы; но и из тихоструйных петербургских газет ни одна не давала
ему надежды пристроиться. Он обратился к журналам. Первую свою работу (это
была очень интересная компиляция) он передал, через одного из своих
знакомых, покойному редактору "Отечественных записок" С. С. Дудышкину. Но
покойный Дудышкин, при всем его презрении к кружкам, из которых шли толки о
шпионстве Бенни, однако же усомнился принять его и вежливо уклонился от
помещения его работы. Отказ этот был сделан Бенни в самой деликатной форме,
под обыкновенным редакционным предлогом; но до Бенни дошло, что Дудышкин
сторонился от него по тем толкам, которые о нем были распущены
бесцеремонными празднословами, и это для него было очень тяжелым ударом.
Гораздо более терпимости и великодушия оказали Бенни в редакциях "Эпохи" и
"Библиотеки для чтения". Некогда сам много вытерпевший, Ф. М. Достоевский
принял компиляцию Бенни и заплатил за нее, а П. Д. Боборыкин даже предложил
ему постоянные переводы в "Библиотеке". В сотрудниках того и другого журнала
Бенни тоже встретил и мягкость и доверие и сам обнаруживал теплые тяготения
к Н. Н. Страхову и Н. Н. Воскобойникову. В "Библиотеке для чтения" всеми
силами хотели поддержать Бенни, но все это для него уже было поздно; он был
уже истерзан и глядел не жильцом на этом свете. Два последние года он жил в
каком-то отупении: обидные подозрения его мучили и беспрестанно напоминали
ему о глупо прожитом времени; силы его оставили; у него явилась ко всему
глубокая апатия, которой не рассеивала и его привязанность к любимой им
русской девушке, да и эта полная глубокого и трагического значения для Бенни
любовь его также его не осчастливила. Напротив, полюбя, он как бы совсем
растерялся и, если так можно понятно выразиться, как бы распался под
натиском незнакомого ему доселе чувства и потерял способность чем бы то ни
было заниматься. Целые месяцы он не исполнял своих работ в журнал, и
редакция должна была передать эти работы в другие, более аккуратные руки.
Бенни остался безо всего и жил на счет займов; но, наконец, у него опять не
стало ни кредита, ни платья, ни квартиры. Он проводил где день, где ночь в
течение целого месяца и... бог его знает, в каком состоянии была в это время
его голова и угнетенное несчастливою любовью сердце, но он часто говорил
вздор, отвечал невпопад и во все это время мечтал о том, как бы освободить
из Сибири г-на Чернышевского. Какими средствами надеялся он располагать для
исполнения этого плана, это осталось его тайною. Бенни, кажется, в это время
был, что - называют, "не в полном рассудке" и часто много и много плакал и
молился.
Рано утром, в один весенний день, ночуя у меня в Коломне, против
Литовского рынка, Бенни был взят под арест за долг портному Степанову и
какому-то г-ну Вигилянскому, от коего вексель Бенни перешел к служившему
чем-то в полиции полковнику Сверчкову, представившему на него кормовые.
Вакансий в долговом отделении в это время не было, и Бенни был заключен в
одиночный каземат при Спасской части. В это время для него ударил роковой
час разлуки с Россией; он не хотел уходить из нее честью, - она выгоняла его
насильно.
Из-под аресту Бенни уже не суждено было выйти на свободу, потому что во
время его ареста за долг г-ну Сверчкову и портному Степанову в
правительствующем сенате было решено дело Ничипоренки, по оговору которого
Бенни был под судом, и, по сенатскому решению, состоявшемуся по этому делу,
Бенни, за передержательство Кельсиева (в чем, как выше сказано, его уличил
перед судом Ничипоренко), было определено "подвергнуть его трехмесячному
заключению в тюрьме и потом как иностранного подданного выслать за границу с
воспрещением навсегда въезжать в Россию". Сам Ничипоренко умер прежде, чем
состоялось о нем решение, а его сопутник в поездке в Лондон, акцизный
чиновник Николай Антипыч Потехин, был освобожден, на основании отысканного в
каких-то бумагах собственноручного письма г-на Герцена, в котором было
сказано, что все касающееся планов г-на Герцена известно лишь только
благонадежному Ничипоренке, а г-ну Потехину ничего не открыто, потому что он
(приводим подлинные слова) "добрый малый, но болтун". Это выгодное мнение
г-на Герцена отворило перед г-ном Потехиным заключенные двери его русской
темницы.ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ
Но и после того как этот бедный юноша, бесплодно, потратив здесь лучшие
годы своей жизни, был осужден на вечное отсюда изгнание и ни у народной, ни
у государственной России не осталось ничего, в чем бы она хотела считаться с
отвергнутым ею искреннейшим социалистом и демократом, известная
петербургская литературная партия еще не хотела покончить с ним своих
счетов. Самый арест его считали или по крайней мере выдавали за подвох и
после высылки его предсказывали "второе его пришествие во славе его"...
Но чей же был шпион Артур Бенни и кто мог убить его за шпионство на
полях Ментаны?
В Петербурге утверждали вот что:
"Бенни, или Бениславский, был при гарибальдийском легионе русским
шпионом, а убит за это поляками".
Какие доказательства представлялись в подтверждение этой нелепой
сказки?
Никаких. "Дух анализа и исследований, дух нашего времени" вовсе не
нужен, когда люди хотят клеветать.
Кончина же Артура Бенни случилась действительно не так, как ее
описывали некоторые газеты, и не так, как рассказывают о ней в известных
петербургских кружках.
Кроме коротких и отрывочных сведений, сообщенных о смерти Бенни
газетами, в Петербурге близкими покойнику людьми, интересовавшимися знать
все обстоятельства его кончины, получены сначала частным путем следующие
известия.
Артур Бенни после высылки его из России жил в Швейцарии, где он будто
бы вступил в церковный брак с тою самою русскою девушкою, которую он узнал и
полюбил в Петербурге в эпоху существования Знаменской коммуны. В то время
Артур Бенни подал о себе слух одною статьею, напечатанною им в одном
английском журнале. Статья эта трактовала о России и показывала, что Бенни,
даже и после прочтения в тюрьме "Мертвых душ", все-таки нимало не научился
понимать Россию и все-таки думал, что социалистическая революция в ней не
только неминуема, но и возможна теперь же, при наличном изобилии Чичиковых и
Ноздревых. Потом, незадолго до последней попытки Гарибальди отнять у папы
Рим, Артур Бенни оставил в Швейцарии жену и отправился в Италию
корреспондентом одной английской газеты.
В качестве корреспондента дружественного1 гарибальдийскому делу издания
Бенни находился в самом лагере гарибальдийцев. В день Ментанской битвы он
выехал на маленькой тележке, запряженной одною лошадью, и тащился вслед за
шедшим в дело отрядом. Когда началась роковая схватка, Бенни увлекся
интересом сражения и, забираясь все далее и далее вперед, заехал в самое
жаркое место драки. Это случилось в те минуты, когда гарибальдийцы, после
ожесточенных стычек с папскими войсками, были внезапно окружены и смяты
свежими силами французской кавалерии. Изнемогавший гарибальдийский отряд,
при котором находился Бенни, смешался, дрогнул и начал отступать в таком
смятении и беспорядке, которое правильнее следует назвать не отступлением, а
бегством. Французская кавалерия, пришпорив коней, стремительно неслась в
погоню за измученными волонтерами и, нагоняя расстроенные ряды их, усеивала
поля Ментаны изувеченными трупами. В это время, следуя за бегущим отрядом
гарибальдийцев, Бенни увидал двух волонтеров, которые с трудом уносили
тяжело раненного третьего. За ними, махая обнаженными саблями, гнались три
французские кавалериста. Бенни видел, что погибель всех этих людей
неминуема. Он, долго не думая, соскочил с своей повозки и предложил положить
в нее истекавшего кровью раненого и поскорее увезти его. Предложение это
было принято и больного увезли, а безоружный Бенни, оставшись пешим, - был
настигнут преследовавшими отряд кавалеристами, из которых один ударил по нем
саблею и отсек ему кисть левой руки. Помочь Бенни и перевязать ему
отрубленную руку было некому, и Бенни, истекая кровью, тащился, отыскивая
один из перевязочных пунктов, но не мог найти ни одного из этих пунктов,
потому что все они были сбиты. Ослабев от потери крови, Бенни пал на поле
битвы, где и был отыскан в бесчувственном состоянии. Плохой уход в подвижном
гарибальдийском госпитале докончил остальное; легко излечимая вначале рана
Бенни скоро приняла характер раны неизлечимой; у Бенни сделался антонов
огонь и быстро прекратил его молодую, восторженную и бесчестно оклеветанную
жизнь. (Таково первое сказание о его смерти, - ниже, через одну главу,
следует другое, принадлежащее г-же Якоби и во многом представляющее дело
иначе.).
Поляки Артура Бенни никогда шпионом русским не считали, и если в
истории Бенни некоторое время было что-нибудь способное вводить в
заблуждение насчет его личности, то это у более основательных людей было
подозрение, не следует ли видеть в самом Бенни - сыне томашовского пастора
из Царства Польского - подосланного в Россию эмиссара польского
революционного комитета? Это было единственное подозрение, которое можно
было иметь на Бенни и которое действительно и имели некоторые люди,
настолько, впрочем, честные, что не решались высказывать своих подозрений
прежде, чем их догадки получили бы какую-нибудь достоверность. Полагали, что
Бенни подослан поляками к русским революционным кружкам для того, чтобы
возбуждать глупеньких людей к беспорядкам. В пользу этих подозрений были
рассказы нескольких вернувшихся в Россию из-за границы молодых ученых,
которые, находясь в Париже до приезда Бенни в Петербург, знали его там за
поляка и, встречая его потом здесь, между русскими предпринимателями,
удивлялись быстрой перемене в его симпатиях, потому что в Париже они знали
его одним из пламеннейших приверженцев польской революции. Один из таких
молодых ученых (нынче профессор Ал - в) говорил об этом, не обинуясь, многим
русским знакомым Бенни, что и стало известно самому Бенни, который на это
отвечал, что он действительно в Париже держался польского общества, но
удивляется, как можно было от него требовать, чтобы, находясь в среде
парижских поляков, он мог высказывать симпатии, противные их преобладающему
чувству! Против же того, чтобы подозревать Бенни в польском эмиссарстве,
служила, во-первых, его с самого первого шага видимая неспособность к
политической интриге, к которой в польской партии была надобность и были
великие мастера. Вновь напечатанная в полнейшей редакции книжка Гогеля
"Иосафат Огрызко" (не существующая в продаже, но бывшая в руках В. В.
Крестовского) хранит имена таких польских агентов в Петербурге, что при них
никуда не мог годиться молодой, без положения Бенни. Было бы чересчур
странно, чтобы революционный ржонд отрядил для самой щекотливой миссии в
Россию человека самого неопытного и держал его здесь, после того как он, с
первых же дней своего пребывания в России, прослыл шпионом и тем показал
полнейшую свою неспособность к интриге. Если же думать, что тонкие и
дальновидные члены ржонда игнорировали мнение, родившееся насчет их агента,
и берегли Бенни для других, высших сфер общества, куда благовоспитанный,
приличный и образованный Бенни мог бы проложить себе дорогу, то если
допустить, что он в тех именно слоях назначался служить польской интриге,
так с этим нельзя согласить ни поведение Бенни, ни поведение ржонда. Бенни
только случайно попадал к людям с весом и значением и не только не старался
ориентироваться в их круге, а даже тяготился этим кругом. Нельзя
предполагать, чтобы Бенни так манкировал своими обязанностями или чтобы
ржонд безучастливо оставлял его во всем ужасающем виде нищенского убожества,
как известно, вовсе не благоприятствующего короткому сближению с богатыми и
выгодно поставленными в свете людьми. Если же сделать вопрос: были ли,
однако, у Бенни какие-нибудь отношения к революционному ржонду в Польше или
не было никаких, то пишущий эти строки может отвечать, что они были, но это,
сколько известно, были вот какие отношения. Однажды, когда автор этих
записок и Артур Бенни жили вместе, в одной квартире, покойного Бенни посетил
какой-то пожилой человек, весьма скромной наружности, с владимирским крестом
на шее. Бенни имел с этим человеком довольно продолжительный разговор,
шедший с глаза на глаз. Проводив владимирского кавалера, Бенни был
взволнован и сказал пишущему эти строки, что это приходил петербургский
комиссар народного ржонда. При этом Бенни рассказал также, что он уже
получил из Варшавы три повестки, требующие, чтобы он явился туда к
революционному начальству; но что он, не считая себя поляком, не считал себя
и обязанным исполнять это требование, а теперь он должен поехать, чтобы
навсегда отделаться от притязаний, которые на него простирают поляки за его
рождение в Польше. Свое "я должен поехать" Бенни мотивировал тем, что у него
в Польше живут родные и что он хочет честно разъяснить полякам, что он их
политической революции не сочувствует, а сочувствует революции международной
- социалистической.
В эту пору Бенни был уже под судом по оговору Ничипоренки и мог выехать
из Петербурга или только тайно, с тем чтобы уже никогда сюда не
возвращаться, или же испросив на это разрешения начальства. Он предпочел
последнее, подал просьбу о дозволении ему съездить в Польшу "для свидания с
умирающим отцом". Просимое разрешение ему было дано на самое короткое время
с обязательством дорогою нигде не останавливаться, а наблюдение за
возвращением его было поручено в Томашове какому-то начальству. Бенни все
сделал аккуратно и, возвратившись назад в Петербург, говорил, что он теперь
свободен и что ржонд более никаких претензий простирать на него не будет.
Сколь искренни были эти слова Бенни? - за то пишущий эти строки не
ответствует, но, по привычке всегда верить честности Бенни, не имеет
оснований сомневаться, что он и на этот раз говорил правду. Да и к тому же,
надо признаться, цель поездки Артура Бенни и его возвращение были гораздо
менее загадочны, чем его отпуск из Петербурга. Подсудимый Бенни считался
здесь английским подданным, а между тем правительственное учреждение,
снабжавшее этого великобританского подданного Артура Бенни отпуском в Польшу
для свидания с отцом его, подданным русской короны, томашовским пастором, ни
на одну минуту не остановилось перед разноподданностью этого отца с сыном!
Автору этих записок казалось, что Бенни, указав на свое родство с
томашовским пастором, может утратить свои преимущества иностранца в России,
что с ним, хотя он и натурализованный английский субъект, могут пожелать
разделаться как с русским подданным, - но этого ничего не случилось. Бенни
через несколько времени и еще раз съездил, точно таким же образом, в Польшу,
когда отец его в самом деле захворал и скончался, и начальство опять, и во
второй раз отпуская его, не находило ничего несоответственного между
разноподданством отца с сыном. Тогда Бенни, видя, что учреждения, с которыми
он имел дело по своей подсудности, неуклонно намерены трактовать его
иностранцем, через что его по суду могут выслать из России за границу, подал
просьбу о дозволении ему принять русское подданство. Людям, удивлявшимся
этой новой странной выходке Бенни, он отвечал, что не желает пользоваться
привилегией) своего иностранного подданства и хочет принять на себя ту же
самую степень наказания, какая будет определена всем русским подданным,
осужденным с ним по одному делу; но ходатайство Бенни о принятии его в
русское подданство не удовлетворено, и он выслан за границу как иностранец.
Вот разве одно это только и может казаться в судьбах Бенни загадочным, но на
это-то загадочное обстоятельство никто из много рассуждавших о Бенни людей
ни разу не обратил внимания.
Бенни никогда не считал себя литератором и очень не любил, если в
печати как-нибудь появлялось его имя.
- Имя мое, - говорил он, - не поздно будет назвать тогда, когда я умру
и когда кто-нибудь захочет сделать духу моему дружескую услугу, сняв с меня
тягостнейшие для меня обвинения в том, в -чем меня обвиняли и в чем я не
повинен ни перед друзьями моими, ни перед врагами, которых прощаю от всего
моего сердца.
Теперь это сделано настолько, насколько казалось удобным в настоящее
время. Гораздо большее, вероятно, будет раскрыто в другую пору дневником
Бенни и его бумагами, а пока это сделается удобным (что, конечно, случится
не при нашей жизни), человека, о котором мы говорим, можно укорить в
легкомысленности, но надо верить ручательству Ивана Сергеевича Тургенева,
что "Артур Бенни был человек честный", и это ручательство автор настоящих
записок призывает в подкрепление: своего искреннего рассказа об Артуре
Бенни, столь незаслуженно понесшем тягостнейшие оскорбления от тех, за чьи
идеи он хотел жить и не боялся умереть.
Но остается еще сказать о том, что сделалось известно о его кончине из
другого, может более достоверного источника, именно из уст одной очевидицы
его смертного часа.
Сведения о последних днях Артура Бенни и о его кончине в печати
довольно долгое время останавливались на известии "Иллюстрированной газеты"
г. Зотова, что "Артур Бенни, о котором ходили разноречивые и невыгодные
слухи, убит при Ментане". Известие это, как оно ни кратко, снова подало
повод к толкам: старинные клеветники Бенни заговорили, что Артур Бенни убит
не как гарибальдиец, а как открытый гарибальдийцами русский шпион.
Деятельные люди, на которых все несчастия Бенни должны лечь позорным и
тяжким укором, обнаружили неслыханную энергию в поддержке этой последней
клеветы на покойного несчастливца, и эта последняя вещь была бы, кажется,
еще горше первой, потому что не предвиделось уже никакого следа для
восстановления истины; но вдруг в июне месяце 1870 года, в газете "Неделя",
ээ 21, 22 и 23, появились воспоминания госпожи Александры Якоби о ее
пребывании "между гарибальдийцами". Госпожа Якоби дала Артуру Бенни очень
большое место в своих воспоминаниях и притом отнеслась к нему в своих
строках не только с женскою теплотою, но и с тем сочувствием, которое
возбуждал у всех честных людей этот искреннейший молодой страдалец.
Желание сделать наш рассказ об Артуре Бенни по возможности полным и
ясным заставляет нас сделать небольшие позаимствования из рассказа о нем
госпожи Якоби. Она встретила его в ноябре месяце 1867 года в числе раненых
пленных, сваленных в каком-то скверном углу. Вот подлинные слова г-жи Якоби
(газета "Неделя" э 23, стр. 762)
"Я заинтересовалась одною личностью, от которой не могла никогда
добиться ни одного слова. Это был невысокого роста господин с темными
волосами, довольно окладистой бородкой, немного рыжеватой посредине. Одет он
был в лиловую гарибальдийскую рубашку. Лежал он большею частию к стене лицом
и мало с кем говорил. С виду ему было лет тридцать. Подле него на столике
лежали номера "Times" и несколько гидов Бедекера в красных обертках. Он был
ранен в правую руку и, по-видимому, не особенно опасно. Раз я увидела, что
он долго разговаривал по-английски с протестантским священником Way. Когда
мистер Way отошел от него, я спросила:
- Кто этот господин?
- Это Артур Бенни.
Тогда я прямо подошла к нему и крепко пожала ему руку. Его я не знала,
но была знакома в Париже с его братом Карлом. Долго проговорили мы с ним.
Все, что я буду говорить о нем, я слышала от самого покойного, подле
которого я была до последней минуты.
Бенни во время сражения находился в лагере Гарибальди, куда он прибыл
из Швейцарии, в качестве корреспондента. Когда командир девятого полка был
убит, тогда сын Гарибальди, Менотти, предложил Бенни команду, от которой он
не отказался. Но командовать пришлось ему недолго, он был ранен в правую
руку около большого пальца. В день 4 ноября он вместе с другими ранеными был
привезен в госпиталь святого Онуфрия. Вот что он рассказывал мне о ночи на 5
ноября:
- Я никогда не забуду этой ночи. Вообразите, когда мы были привезены,
ни постелей, ни даже соломы на полу не было. Сложивши нас всех кое-как, все
удалились, кроме часовых у дверей. Помню, подо мной умирал один тяжело
раненный, но у меня не было сил сдвинуться, чтобы освободить его из-под
моего груза. Около меня слышались голоса, просившие пить. Часовые даже не
двигались, сказав нам: "до утра". Ночи этой не было конца. Напрасно я ждал
рассвета - через окна, узкие, грязные, закрытые вечной паутиной, он пройти
не мог. Утром принесли лампы, начали носить кровати, мешки с соломой вместо
тюфяков. Всех нас осветили желтоватым светом. Тут я увидал по углам многих
моих товарищей, плавающих в крови. В эту ночь умерло двенадцать человек. Что
мы испытывали, трудно рассказать.
- Нельзя ли похлопотать перевести меня отсюда, - продолжал он. - Здесь,
несмотря на ничтожную рану, умру наверное. Вы ведь всего не видите, что
здесь делается.
- Отчего вы медлили так долго и не обратились ко мне с этим раньше? Вы
бы давно уже были куда-нибудь переведены. Если бы мне не позволили взять вас
к себе на дом, то мы бы выхлопотали перевести вас в другой госпиталь.
...Закладка в соц.сетях
